Часть 8. Семья, аукцион и сокровище.

Глава 8. Семья, аукцион и сокровище

(Дни 13-14).

День 13. Номер «Вулкан». 11:30 утра. Снейп сидел у «лавы» и пил кофе. За двенадцать дней отпуска он привык к этому чувству. Привык к тому, что просыпается не в подвале, а в номере, который пахнет лавандой и огневиски. Привык к тому, что Люциус врывается без стука с планами на день. Привык к тому, что смеётся — неловко, неуместно, но смеётся. Но сегодня было тихо. Слишком тихо. Последний полный день. Люциус вошёл без стука, как всегда. Но сегодня он был необычным, не в плаще или мантии, не в бархате, а в простой белой рубашке с закатанными рукавами и брюках цвета песка. Он выглядел почти... обычным. Почти человеком. — Сегодня, — сказал он, не разворачивая свитка, — ничего. Никаких планов. Никаких конкурсов, спа, клубов. Просто... день. — Я не умею «просто день», — сказал Снейп. — Научишься. Это последний урок. Флинт материализовался из кофе. Буквально. — Простой день! — восхитился эльф. — Мрачный гений в обычности! Контраст эпического и бытового! — Ты не можешь появляться из моего кофе, — сказал Снейп, уже без надежды. — Я могу появляться из всего! Я — искусство! Искусство не признаёт границ! Особенно кофейных! — Пойдём, — сказал Люциус, хватая Снейпа за локоть. — Пока он не материализовался из моего обеда. Пиццерия «У Дракона» была маленькой, уютной, с кирпичными стенами и дровяной печью, которая пыхтела в углу, разбрасывая искры. Запах — тесто, томаты, расплавленный сыр, дым, были такими простыми, такими настоящими, что Снейп на мгновение забыл о магии. Он выбрал стол у окна. Люциус — у печи, потому что «такова моя природа, я люблю огонь». — Ты любишь контроль, — поправил Снейп. — Огонь — это контроль, — ответил Люциус. — Ты должен знать, когда усилить, когда ослабить. Когда дать выгореть, когда спасти. Официант — молодой волшебник с шрамом на щеке, — подошёл с меню. — Снейп — пицца с грибами и трюфелями, — заказал Северус, не глядя. — Грибы — единственные существа, которые понимают тьму. Они растут в ней, не боятся её. — Люциус Малфой — пицца со всем, — улыбнулся Люциус. — Потому что могу. И бокал красного. Лучшего, что есть. И ещё один бокал для моего друга, который будет говорить, что не пьёт, а потом выпьет. — Я не пью днём. — Ты пьёшь всегда. Просто называешь это «дегустацией». Дверь открылась. Вошла женщина — высокая, с чёрными волосами, собранными в небрежный пучок, в очках на цепочке, которые качались при каждом движении. За ней шел мужчина, седой, с усами, как у Дамблдора, но без безумия в глазах. Вместо него там было любопытство, теплота, и что-то похожее на доброту. Женщина замерла, увидев Снейпа. — Мерлиново чистое небо, — прошептала она. — Ты... ты выглядишь как мой дед. Снейп поднял голову. Его рука инстинктивно потянулась к палочке, но он остановил её. Здесь, в этой пиццерии, он не Пожиратель Смерти. Не зельевар. Просто человек, который ест пиццу с грибами. — Я не похож ни на чьего деда, — сказал он. — Я слишком молод, чтобы быть дедом, и слишком мрачен, чтобы быть чьим-то приятным воспоминанием. — Тобиас Снейп? — спросил мужчина, и его голос был мягким, с лёгким акцентом — итальянским, предположил Снейп. — Из Лондона? Сын Эйлин Принс? Снейп замер. Люциус положил руку на трость — не агрессивно, на всякий случай, готовность, которая была привычкой. — Я Северус Снейп, — сказал он медленно. — Мой отец был Тобиасом. Моя мать Эйлин Принс. Они оба мертвы. Женщина села за их стол без приглашения. Это было так неожиданно, так самоуверенно, что Снейп не успел возразить. — Я Изабелла Снейп, — сказала она, и её глаза за очками были большими, тёплыми, похожими на его. — Твоя двоюродная тётя. Мы думали, что ветвь Тобиаса погибла. Он... он родился сквибом. Не мог смириться. Порвал с семьёй, уехал в Англию, женился на магле, так он написал в последнем письме. Мы слышали, что у него был сын, но потом — тишина. — Она протянула руку, коснулась его запястья, где пульсировала вена. — Ты живой. Ты настоящий. — Это... — Снейп не знал, что сказать. — Это ошибка. Мой отец никогда не говорил о семье. Он ненавидел магию. Ненавидел меня за неё. — Он ненавидел себя, — тихо сказал Роберто, садясь рядом с женой. — За то, что не смог быть таким, как вы. Как все мы. — Он протянул руку Люциусу. — Роберто Бенедетти. Муж Изабеллы. Поставщик ингредиентов для министерских аптек Италии. И вы, полагаю, Люциус Малфой? Я узнаю вышивку на манжетах. Люциус улыбнулся — деловая улыбка, которая включалась автоматически, но в глазах было искреннее удивление. — Друг Северуса, — представился он. — И потенциальный партнёр по бизнесу, судя по всему. За пять минут Люциус узнал, что Снейпы — старинная семья зельеваров из Тосканы, владеющая виноградниками, где росли редчайшие магические сорта. Что Изабелла специализировалась на антидотах, а Роберто поставлял ингредиенты для половины европейских аптек. Что у них была дочь, которая училась в Бобатоне, и сын, который отказался от магии и стал маггловским поваром. — У нас есть крыжовник сорта «Плачущая вдова», — сказала Изабелла, и её глаза засветились так же, как у Снейпа, когда он говорил о зельях. — Для зелья правды. Он плачет по ночам, буквально. Собирать нужно в перчатках из единорожьей шерсти, иначе слёзы вызывают галлюцинации. — «Плачущая вдова» требует почвы из пепла феникса, — сказал Снейп, и его голос изменился — стал живым, заинтересованным. — И полива только дождевой водой, собранной в полнолуние. — Да! — Изабелла захлопала в ладоши, и очки запрыгали на цепочке. — Ты разбираешься! Мы выращиваем его в теплицах с искусственным климатом, но настоящий, дикий, растёт только на кладбищах фениксов в Норвегии! Они ушли в обсуждение pH почвы, ферментации мандрагоры, оптимальной температуры для сушения бубонтюберов. Люциус и Роберто переглянулись — два мужчины, оставленные за бортом разговора, который был для них иностранным языком. — Ваш друг — мой племянник? — уточнил Роберто, наливая вина. — К сожалению, да, — вздохнул Люциус. — Он мрачен, угрюм, неблагодарен. И лучший зельевар, которого я знаю. — Как настоящий Снейп, — обрадовался Роберто. — У нас все такие! Моя жена не разговаривает со мной три дня, если я неправильно нарезаю ингредиенты. Мой дед умер, споря о рецептуре сорокалетней давности. Мы страстные люди. Они выпили вина. Люциус заключил устный договор о поставках итальянских ингредиентов для «Малфой энд Ко» — эксклюзив, процент, условия, которые выгодны обеим сторонам. Роберто получил права на британский рынок, Люциус — гарантию качества и секретные семейные рецепты Снейпов для Северуса. Северус нашёл родственную душу — Изабеллу, которая понимала, почему зелье нужно помешивать против часовой стрелки только в полнолуние, потому что в противном случае оно «теряет душу». Которая знала, что лучшие зелья варятся в плохом настроении, но не в отчаянии — есть разница, тонкая, но важная. — Ты должен приехать в Тоскану, — сказала она, когда пицца была съедена, а вино выпито до дна. — Увидеть наши виноградники. Научить нас тому, что знаешь, а мы научим тебя. Мы — семья, Северус. Мы не знали друг о друге, но мы семья. Снейп молчал. Слово «семья» звучало странно, непривычно. Не как «мать», которая умерла, не как «отец», который ненавидел. Как что-то другое. Что-то, что можно выбрать, или что выбирает тебя. Вечерело, когда Роберто наклонился, понизил голос: — Знаете, здесь сегодня ночью... кое-что интересное. Супер-секретный аукцион. «Тень Валькирии». Только по приглашениям. Там... там бывают вещи, которых нет больше нигде. Артефакты, запрещённые, древние, забытые. Люциус улыбнулся — та самая улыбка, которая предшествовала авантюрам. Снейп замер, он знал об «Тени Валькирии». Слухи в подполье, шёпот в тавернах, мифы, которые могли оказаться правдой. Место, где продавали то, что не имело цены. — У вас есть приглашения? — спросил Люциус небрежно, как будто спрашивал о погоде. Роберто достал из кармана четыре чёрных конверта с печатью валькирии — крылатая женщина с мечом, серебро на чёрном воске. — Семейный запас, — улыбнулся он. — Мы ходим каждый год. Иногда что-то покупаем, иногда просто смотрим. Пойдёмте вместе? Четыре веселее, чем два. Снейп посмотрел на Люциуса. На Изабеллу, которая кивала с энтузиазмом. — Пойдём, — сказал он. — Но если там продают проклятые кольца или кровь дракона — я ухожу. — Там продаётся всё, — сказала Изабелла. — Вот в этом и прелесть. «Тень Валькирии». Полночь. Аукцион проходил в пещере, которая не существовала, она была под курортом, но не на картах, не в планах, не в воспоминаниях тех, кто строил «Оазис Вальхалла». Магия старше, чем сам отель. Вход был через зеркало в подвале заброшенной библиотеки. Они прошли сквозь отражение — холодно, странно, как будто на мгновение стали двумерными, и оказались в зале. Пещера была превращена в театр. Стены — иллюзия, за ними текла вода, плыли рыбы, проплывала луна, хотя над ними был потолок. Каждому входящему выдавали маску: животные, птицы, мифические существа. Не для красоты — для защиты. Здесь не должно было быть имён, только лотов и цен. Северус получил маску ворона — чёрная, с клювом, перьями, которые шевелились при дыхании. Люциус — маску змеи — серебристую, с узором, как на его плаще. Изабелла была бабочкой — разноцветной, нелепой, прекрасной. Роберто — быком — рогатым и суровым. — Как оригинально, — прошептал Снейп, глядя на маску Люциуса. — Зато узнаваемо, — ответил тот, и голос был приглушённый, искажённый маской. — Все знают, что змея это я. Но никто не знает, кто ты. — Ворон — тоже я. Мрачный, чёрный, питающийся чужими несчастьями. — Ты питаешься пиццей и моим терпением. Они сели в третьем ряду. Зал был наполовину полон — волшебники в масках, эльфы, гоблины, два вампира в углу, которые не двигались и, возможно, спали. Или были мертвы. С «Тенью Валькирии» никогда не знаешь наверняка. Аукционист — женщина без маски, с лицом, которое было слишком симметричным, слишком идеальным, чтобы быть настоящим, — начала с мелочей. Лот первый: Кольцо, позволяющее говорить с тенями. Не призраками — тенями. Теми, что отбрасывают предметы. Они знали секреты, которые их владельцы забывали. Лот второй: Карта, показывающая все тайные проходы Хогвартса. Подделка, как выяснилось после проверки — настоящая карта никогда не продавалась, она выбирала хозяина. Лот третий: Кристалл, хранящий последние слова умерших. Три фразы, не больше. Использовано дважды, осталась одна. Люциус купил кулон для Нарциссы — лунный камень, меняющий цвет в зависимости от настроения владельца. Голубой — спокойствие, красный — гнев, фиолетовый — «прячься, сейчас взорвусь». — Чтобы знать, когда уходить, — пояснил он Снейпу. — И когда возвращаться с цветами. Снейп купил набор древних ножей для зельеварения — самородное серверо, не реагирующее на яды, не требующее заточки, пьющее кровь ингредиентов и становящееся острее. Он чувствовал их жажду, когда брал в руки — не злую, а профессиональную. Как свою. Изабелла купила семена мандрагоры, которые пели, а не кричали — для садов возле детских. Роберто — череп дракона, маленький, декоративный, для полки в кабинете. И тогда... — Последний лот! — голос аукциониста изменился — стал глубже, тревожнее, взволнованнее. — Единственный в мире! Дитя звёзд и тьмы! Ноктюрнальный Лис! Ширма открылась. На подиуме стояла клетка из обсидиана, а в ней... Снейп забыл как дышать. Существо было размером с кошку, но ужасно, невыносимо красивым. Шерсть — глубокий индиго, почти чёрный, но с искрами, как ночное небо, но ярче, интенсивнее. Глаза — большие, золотые, с вертикальными зрачками, полные интеллекта, который не должен был помещаться в таком маленьком теле. Уши длинные, с кисточками, как у рыси, но переливающиеся всеми цветами радуги. Хвост пышный, с кончиком, светящимся мягким голубым светом, как лунная дорожка на воде. — Ноктюрнальный Лис, — прошептала Изабелла, и её голос дрожал. — Миф. Они вымерли три века назад. Последний был убит охотниками за магическими трофеями в 1687 году. — Этот выжил, — сказала аукционистка. — Найден в пещерах Норвегии, в криогенном сне. Пробуждён три месяца назад. Умнее человека. Понимает речь — все языки, магические и маггловские. Верный до смерти — если привяжется. Если нет — станет призраком, духом места, невидимым для всех. Питание: магическая энергия, эмоции, иногда сырое мясо. Начальная цена — сто тысяч галлеонов. Снейп смотрел. Не мог отвести глаз. Лис смотрел на него — прямо на него, сквозь маску ворона, сквозь толпу, сквозь всё. В его глазах было... узнавание. Как будто он ждал. Как будто он знал. — Сто пятьдесят, — крикнул голос из тени — маска тигра, массивная фигура. — Двести, — ответил голос из другой тени — маска лисы, иронично. — Триста, — Снейп не узнал свой голос. Он просто говорил, потому что не мог молчать. Люциус повернулся к нему. Увидел его глаза — большие, открытые, полные... надежды? Страха? Желания, которое было сильнее, чем логика, сильнее, чем приличия? — Пятьсот, — сказал Люциус. — Шестьсот, — ответила тень — лиса. — Миллион, — произнёс Люциус, и его голос был ровным, спокойным, как будто он покупал конфеты. Зал замер. Миллион галлеонов было много даже для «Тени Валькирии». Это была сумма, за которую можно купить поместье, флот кораблей, половину министерства. — Миллион пятьсот, — хрипло крикнула тень — лиса. Голос дрожал — предел близок. — Два миллиона, — Люциус не смотрел на Снейпа. Он смотрел на лиса. — И ещё пятьдесят тысяч за информацию о происхождении. Документы. Гарантии здоровья. И... — он замер, — обещание продавца, что если лис не привяжется в течение месяца, покупатель получит половину суммы назад. Тень молчала. Долго. Слишком долго. — Два миллиона пятьдесят тысяч галлеонов! — аукционистка дрожала — руки, голос, идеальное лицо. — Раз! Два! Три! Продано господину... — Змея, — представился Люциус. — Господину Змее. Просьба пройти в комнату для покупателей. В комнате для покупателей Снейп стоял, трясясь. Не от холода, от невозможности. От того, что происходило. — Ты не можешь... это... Люциус, это два миллиона... — его голос ломался, становился выше. — Это... это больше, чем стоит моя жизнь. Больше, чем стоит всё, что я сделал. Это... — Можешь, — Люциус положил руки ему на плечи. Сильно, уверенно, как якорь. — Слушай. Ты двенадцать лет варил зелья для меня. Спасал мне жизнь — трижды официально, и ещё семь, когда ты это отрицал. Ты делал это бесплатно, потому что «друг». Потому что «долг». Потому что «так надо». Ты никогда не просил ничего взамен. Никогда не считал. Я считал. Я знаю, сколько стоит моя жизнь. Сколько стоит твоя работа. Сколько стоит то, что ты делаешь, не замечая. Два миллиона — это не подарок. Это долг. Выплаченный с процентами. Или инвестиция, если тебе так угодно. В то, чтобы мой друг был счастлив. Потому что счастливый зельевар варит лучше. И потому что... — он усмехнулся, и в глазах за маской змеи было что-то мокрое, — если я не потрачу деньги на друга, Нарцисса потратит на новые шторы для детской. А шторы не такие милые. И не мурлыкают. Клетка открылась. Лис вышел — плавно, гордо, как король, которому не нужен трон. Он подошёл к Северусу. Обнюхал — запах ворона, запах зельевара, запах одиночества, которое начало заканчиваться. Запрыгнул на плечо (лёгкий, как перышко, как мысль) и улёгся, хвост обвил шею, кончик светился, пульсируя в такт сердцебиению. — Он выбрал тебя, — удивился аукционист, проверяя документы. — Обычно они неделями привыкают, месяцами. Иногда никогда... Снейп осторожно коснулся мягкой шерсти. Лис замурлыкал — звук, как звёздный свет, как музыка «Эха», как всё прекрасное, что не имело слов. — Можно... — Снейп замер. Его горло сжалось. — Можно я назову его... Малфи? Люциус поднял бровь. Даже через маску было видно, как высоко. — Ты мне не в любви признаёшься, правда? У меня жена есть, придурок. Беременная. — Нет! — Снейп покраснел под маской — горячо, до ушей. — Это... это в честь тебя. Потому что ты... ну... — Идиот? — Да. Но мой идиот. Который покупает лисов. Они смеялись — неловко, громко, с облегчением, которое было похоже на плач. Лис смотрел на них с высоты плеча, как на двух странных двуногих, которые делали странные звуки, но пахли хорошо. Как дом. День 14. 9:00 утра. Изабелла нашла их в библиотеке курорта — не спящих, одержимых, с лисом, который исследовал полки, прыгая с одной на другую. — Я нашла, — сказала она, и в руках у неё был фолиант — старый, кожаный, с запахом плесени и магии. — Всё о Ноктюрнальных Лисах. «Созвёздия и Тьма: полная история». Они читали вместе. Лис питался магической энергией, но предпочитал эмоции — положительные. Радость, восторг, любовь. Он не питался ими, как дементор — он... резонировал. Светился ярче, когда хозяин был счастлив. Тускнел, когда был угрюм. Умирал, если хозяин умирал — не от голода, а от разрыва связи. — Снейп обречён, — вздохнул Люциус. — Он угрюм по определению. — Зато он будет стимулировать тебя быть счастливее, — улыбнулась Изабелла. — Или угаснет, и тогда Северус будет винить себя. Что, возможно, заставит его меняться. Лисы — умны. Они знают, что делают. Малфи ел мясо — сырое, говядину, которую принесли эльфы-прислуга. Но предпочитал «подкрепляться» эмоциями. Когда Снейп смеялся — а он смеялся, глядя на то, как Люциус пытался надеть маску быка на голову спящего Малфи — лис светился ярче, искры на шерсти становились заметными даже при дневном свете. Когда Снейп вспоминал о завтрашнем отъезде, о подвале, о одиночестве — тускнел, становился почти чёрным. — Это эмоциональный вампир с хвостом, — констатировал Снейп, но гладил Малфи так нежно, так бережно, что Люциусу становилось смешно и грустно одновременно. Они купили ему всё необходимое. Клетку (которую Малфи игнорировал, предпочитая плечо Снейпа, подушку Снейпа, трость Люциуса). Миску (использовалась для хранения украденных носков Люциуса, которые Малфи считал «добычей»). Игрушки (Малфи предпочитал играть с кисточками на своих ушах, ловя их хвостом, что выглядело нелепо и умилительно). Люциус чувствовал себя отцом. Вторым отцом. Странным, богатым, эмоционально неграмотным отцом, который купил сыну питомца за два миллиона и не жалел ни о чём. — Он твой фамильяр теперь, — сказал он Снейпу, когда они упаковывали вещи — чемоданы, сундуки с одеждой, клетку, которую Малфи бойкотировал. — Привязан к тебе магически. Будет жить столько же, сколько ты. Или пока не найдёт другого хозяина, если ты... если что-то случится. — Он не найдёт, — твёрдо сказал Снейп. Малфи мурлыкал на его плече, глядя на Люциуса золотыми глазами, как будто говорил: «Мы согласны. Мы выбрали. Мы остаёмся». Вечер. Они стояли на платформе, ожидая поезда. Изабелла и Роберто уехали утром — обещания написать, приглашения в Тоскану, слёзы, которых не стыдились. Малфи сидел в специальной прозрачной сумке на груди у Снейпа, выглядывая наружу, хвост торчал из отверстия, светился в темноте платформы. — Ты другой, — заметил Люциус. Он не смотрел на Снейпа — смотрел на рельсы, на тьму в конце тоннеля. — Я всё тот же злой, угрюмый... — Ты смеялся вчера. Когда Малфи украл мою трость и спрятал в аквариуме с золотыми рыбками. Рыбы были в шоке. Ты смеялся так, что аж хрипел. — Это было смешно. — Ты никогда не смеялся над моими несчастьями раньше. — Я всегда смеялся. Просто не показывал. Думал, что не положено. Поезд пришёл — старый, зелёный, с паром и шипением. Они сели в купе, отдельное, заказанное Люциусом за дополнительную плату. — Спасибо, — сказал Снейп, когда поезд тронулся. Окно показывало «Оазис Вальхалла» — уходящий, уменьшающийся, остающийся в прошлом. — За всё. За отпуск. За Малфи. За то, что не бросил. — Не благодари. Это был эгоизм. Мне нужен был друг, а не зомби. Живой, злой, неблагодарный друг, который варит лучшие зелья и смеётся над моими несчастьями. — Я всё ещё люблю её, — тихо сказал Снейп. Голос был ровным, спокойным, как будто он говорил о погоде. — Лили. Но... это уже не боль. Не пустота. Это воспоминание. Как о той, кто была важна. Кто научила меня, что такое свет. Не о той, кто предала меня, выбрав другого. Просто... человек, которого я знал. Которого больше нет. Но который был. Люциус кивнул. Не говорил ничего, не было слов, которые подходили. Малфи выбрался из сумки, запрыгнул на колени к Снейпу, свернулся клубочком, хвост обвил запястье. — И ещё, — добавил Снейп, глядя в окно, где мелькали огни, поля, леса, мир, который казался шире, чем две недели назад. — Малфи — странное имя. Звучит как... — Как моя фамилия? — Как милое прозвище. Для милого существа. Для друга, который не говорит, но понимает. Люциус улыбнулся. Настоящей улыбкой, без иронии, без маски. — Ты назвал моё имя милым. Я запишу это в дневник. «День четырнадцатый. Северус Снейп сказал, что «Малфи» — милое. Повторить. Запомнить. Использовать против него». — Ты ведёшь дневник? — Нет. Но ради этой фразы заведу. Поезд мчался в Лондон. Два мужчины — один в кожаной куртке, с магическим лисом на коленях, другой в изумрудном плаще, с тростью, которую пришлось высушивать после аквариума. Они смеялись над чем-то глупым, над тем, как Малфи пытался поймать своё отражение в окне. Планировали следующий отпуск — «в Тоскану, к Изабелле, на виноградники». Спорили о том, чем кормить Малфи на завтрак: «сырое мясо или твои эмоции?» «Мои эмоции недостаточно питательны». «Тогда сырое мясо, и много». За окном мелькали огни. Снейп думал о том, что жизнь странная штука. Она забирает — мать, отца, любовь, иллюзии. Но и даёт. Иногда в виде итальянских родственников, которые появляются из ниоткуда. Иногда в виде друга, который тащит тебя в отпуск силой, потому что иначе ты сдохнешь в подвале. Иногда в виде существа из звёзд, которое смотрит на тебя так, будто ты — его целый мир, и это заставляет тебя становиться лучше. Малфи мурлыкал — тихо, звёздно, тепло. Снейп улыбнулся — неловко, неуместно, но честно. Люциус уже думал о новых шторах — чтобы Нарцисса не заметила пропажи двух миллионов, или заметила, но простила. Всё было хорошо. Не идеально, никогда не будет идеально. Но хорошо. Достаточно хорошо, чтобы продолжать. Через месяц. Письмо Снейпа Люциусу, доставленное совой, которая вернулась с ответом через десять минут: «Люциус. Малфи выучил три команды. «Воровать» — он приносит мне твои письма до того, как ты их отправляешь. Не знаю, как он это делает. Возможно, он видит будущее. Возможно, он просто умнее нас обоих. «Стыдить» — он смотрит на меня так, что я чувствую себя идиотом. Использую, когда ленюсь варить зелья. Работает лучше, чем любое проклятие. «Люциус» — он прячется под кровать. Не знаю, что это значит. Возможно, он ассоциирует твоё имя с опасностью. Возможно, с весельем. Возможно, он просто троллит меня. Изабелла прислала крыжовник «Плачущей вдовы». Я начал работу над «Эликсиром Вечного Сияния». Если получится — первая порция твоя. Для твоих волос. Они редеют, я заметил. Не думай, что это комплимент. Это наблюдение. Приходи на ужин в субботу с Нарциссой. Малфи скучает. Я тоже, но не скажу вслух, потому что это было бы признанием в слабости. С.С.» P.S. Спасибо за Малфи. Он лучшее, что со мной случилось. После тебя. Не говори Нарциссе, что я это написал. Она будет думать, что мы влюблены. P.P.S. Мы не влюблены. Это просто... благодарность. И дружба. И что-то, для чего нет слов. Не говори ей и это тоже.