III

Лёша поднял голову и посмотрел на Вику снизу вверх. Его взгляд, обычно самоуверенный и искристый, сейчас был подёрнут мутной пеленой раскаяния. Он долго всматривался в её спокойное, по-русски широкое лицо, словно искал в нём ответ, который боялся озвучить сам. — Вика... — прохрипел он, вытирая ладонью грязный развод на щеке. — Ты же знаешь, почему всё так? Ну, почему я такой... урод? Вика не отвела взгляда. Она лишь плотнее запахнула кофту и горько, почти по-матерински усмехнулась. — Конечно знаю, Лёш, — тихо ответила она. — Мы же в одной школе росли, на одних улицах. Ты же всегда хотел, чтобы весь мир вокруг тебя крутился. Тебе мало было одной любви, тебе нужно было признание ото всех сразу. Лёша отвернулся к колесу машины, ковыряя пальцем засохшую грязь на протекторе. — Я ведь и к тебе тогда... в одиннадцатом... помнишь? — он запнулся, и его уши густо покраснели. — Ты уже с Пашкой тогда вовсю за руку ходила, а я... я лез к тебе за гаражами. Пытался доказать, что я лучше, что я ярче. Знал ведь, что Паха — мой друг, знал, что он за тебя любого в землю вкопает. Но мне нужно было, чтобы и ты на меня смотрела. Вика вздохнула, глядя куда-то поверх монастырских стен. — Помню, Лёш. Я тогда Паше ничего не сказала — побоялась, что он тебя искалечит. Переварила как-то сама. Подумала: «Ну, не наигрался пацан ещё, бесится от избытка тестостерона». Ты же тогда как с цепи сорвался. — Я их всех троих любил, — вдруг выпалил Лёша, и в его голосе послышалось почти безумное отчаяние. — Понимаешь, Вик? Сразу троих. Соню — за то, что она была тихая и чистая, как родник. Оксану — потому что она была огонь, с ней было весело и опасно. А тебя... тебя я любил за то, что ты была настоящая. Земная. Такая, к которой прийти можно, когда совсем тошно. Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала судорога. — Я разрывался между вами, как псих. И в итоге — Оксану бросил, тебя едва с Пашкой не рассорил, а Соню... Соню в гроб живьём загнал, в эти чёрные одежды. Я жрал вашу нежность, как не в себя, а отдавать ничего не умел. Только хамил и мускулами играл. Вика пододвинулась ближе и тихо присела рядом с ним на корточки. — Ты не любил никого, Лёша, — мягко, но безжалостно отрезала она. — Ты себя любил. И вот ты остался один на один с пустотой. И тебе страшно, Смирнов. Тебе впервые по-настоящему страшно, что отражаться больше не в ком. Лёша ничего не ответил. Он только сжался в комок у колеса «Лады», слушая, как в лесу заливается какая-то некстати весёлая птица. Его исповедь повисла в горячем воздухе Задонска тяжёлым грузом, который нельзя было просто сбросить. Где-то в глубине леса Паша бежал за документами, а Лёша впервые понимал: если Кира не найдётся, его «отражение» исчезнет навсегда, оставив после себя лишь пыль на обочине. *** Тишина в этой части Монастырского леса была не такой, как у их шумного костра. Здесь она казалась многослойной, древней, пропитанной запахом сырой земли и прелой хвои. Кира сидела, привалившись спиной к основанию старого, почерневшего от дождей деревянного креста. Мягкий мох, облепивший подножие скита, казался ей сейчас единственной лаской в этом мире. Последняя сигарета тлела в её пальцах. Горький дым мешался с ароматом лесных трав, но уже не приносил успокоения. Кира смотрела на свои руки — бледные, испачканные соком какой-то травы, — и чувствовала, как вместе с дымом из неё уходят последние силы. Её ноги, гудящие от многокилометрового марафона по бездорожью, наконец сдались. Пару часов назад, когда она в панике металась между оврагами, этот полузаброшенный скит показался ей спасением. Она надеялась на чудо: что из-за поворота выйдет старец в схиме или шумная группа паломников, пришедших к святому источнику. Но источник только тихо журчал где-то внизу, под обрывом, вымывая камни и равнодушно отсчитывая минуты её одиночества. — Ну и где же вы все? — прошептала она, и её голос прозвучал чужеродно в этой святой глуши. Веки становились свинцовыми. Организм, истощённый бессонной ночью, алкоголем и утренним стрессом, требовал отключки. Кира знала, что спать в лесу нельзя — можно замерзнуть или окончательно потерять ориентацию во времени, — но холодный мох манил её, как самая мягкая перина в мире. Она сделала последнюю, глубокую затяжку, и окурок обжёг ей пальцы. Кира аккуратно затушила его о камень, не желая осквернять это место пеплом. «Если Лёша прав, и я действительно просто декорация... — подумала она, закрывая глаза, — то пусть декорация поспит». В её сознании поплыли образы: серый гранит Питера, пыльный перрон Задонска, искажённое злобой лицо брата и спокойные глаза Паши. Где-то далеко, на грани слуха, ей почудилось пение. Кира уронила голову на колени. Сон накрыл её мгновенно, тяжёлый и беспросветный, под защитой старого креста, который видел и не такие человеческие беды. Она не слышала, как в нескольких километрах от неё Лёша Смирнов рыдал у колеса машины, и не знала, что прямо сейчас Паша, задыхаясь, вбегает на их пустую полянку, чтобы забрать документы и вернуться за ней. *** Паша ворвался в лагерь, задыхаясь. Стойбище выглядело сиротливо: брошенные пенки, смятые упаковки от еды и чёрное пятно потухшего костра. Он сразу кинулся к палатке. Свой паспорт и документы Вики он выудил из бокового кармана рюкзака почти мгновенно, но с вещами Смирновых возникла заминка. — Да где же они... — пробормотал Паша, вываливая содержимое спортивной сумки Лёхи. Там был хаос: футболки, протеиновые батончики, кроссовки. Паспорта Лёши внутри не оказалось. Паша выругался и потянулся к рюкзаку Киры. Он был собран гораздо аккуратнее. Паша осторожно расстегнул молнию, стараясь не помять вещи. Сверху лежал небольшой кожаный блокнот с заложенной между страниц ручкой. Паша не собирался шпионить, но блокнот раскрылся сам, когда он вытряхивал содержимое в поисках документов. Его взгляд зацепился за острый, летящий почерк Киры. На первой странице крупно, почти агрессивно, было выведено: «Евангелие от Иуды — дочитать». Паша на мгновение замер. Это название царапнуло его — слишком мрачно для летнего похода. Он невольно перелистнул страницу, и там записи пошли уже совсем неровные, рваные, словно Кира писала их вчера ночью, при свете фонарика, захлёбываясь от злости. «Козёл Лёша. Какой же он жалкий. Как он может вот так спокойно сидеть у костра, пить коньяк и смотреть в глаза Паше? Как он может хлопать его по плечу, если сам путался с его девушкой, когда мы ещё в школе были? Ему вообще не стыдно? У него вместо совести — кусок пластмассы. Ненавижу его за это враньё. Ненавижу, что я должна это знать и молчать». Паша почувствовал, как воздух в лёгких стал густым и горячим. Он застыл на коленях посреди разворошенных вещей, сжимая блокнот так, что кожаная обложка жалобно скрипнула. Слова Киры били наотмашь. «Путался с его девушкой...» В памяти всплыл тот самый одиннадцатый класс. Вика. Его Вика. И Лёха, лучший друг, который всегда был рядом, всегда подставлял плечо. Паша вспомнил странные взгляды Лёши на школьных дискотеках, его навязчивые шутки, которые тогда казались просто «дуростью Смирнова». Паша медленно закрыл блокнот. Руки его заметно задрожали. Он наконец нащупал на дне рюкзака паспорта близнецов, сунул их в карман, но подниматься не спешил. Лес вокруг него вдруг изменился. Тишина Монастырского леса теперь казалась не святой, а липкой, скрывающей слишком много грязи. — Значит, вот какой ты друг, Смирнов... — выдохнул Паша, глядя на пустую палатку Лёхи. Он резко поднялся, схватил рюкзак и почти побежал обратно к дороге. Теперь ему нужно было не просто найти Киру, ему нужно было дойти до машины и посмотреть в глаза человеку, который годами притворялся его братом, скрывая за улыбкой предательство. Ирония была в том, что сейчас они все зависели друг от друга, запертые в этом лесу между молитвой монахинь и горькой правдой, написанной в девичьем дневнике. *** Кира вздрогнула и резко открыла глаза. Сонное оцепенение ещё сковывало конечности, а перед глазами плыли цветные пятна, но звук, разбудивший её, был абсолютно реальным. Это не был шелест сосен или журчание источника. Это был бодрый, поставленный женский голос, разносившийся из мегафона: — ...и именно здесь, согласно преданию, святитель Тихон Задонский любил уединяться для молитвы. Обратите внимание на оклад этого креста, он был восстановлен по чертежам девятнадцатого века... Кира проморгала слёзы и замерла, не веря своим глазам. На заброшенной, как ей казалось, поляне у скита толпилось не меньше тридцати человек. Женщины в пёстрых платках, мужчины с фотоаппаратами, скучающие подростки в кепках. А чуть поодаль, на узкой просеке, которую Кира в панике не заметила, урчал мотором огромный белый туристический автобус, каким-то чудом пролезший через лесные дороги. Картина была настолько будничной и нелепой после её ночного кошмара, что Кира на мгновение подумала: «Умерла. Это галлюцинация перед концом». Она медленно поднялась с мшистой земли, отряхивая свой серый комбинезон. Её вид — бледное лицо, растрёпанные волосы, глаза в пол-лица и дрожащие руки — резко контрастировал с благостным видом паломников. — Люди! — выдохнула она, и этот крик, копившийся в груди несколько часов, прорвался хриплым, радостным всхлипом. — Люди, живые! Экскурсовод замолчала на полуслове, и тридцать пар глаз разом уставились на девушку, возникшую из-за старого креста, словно лесное привидение. Кто-то из женщин охнул и перекрестился. — Девушка, вам плохо? — гид опустила мегафон, тревожно оглядывая Киру. — Вы откуда здесь? Вы отставшая? — Я... я потерялась, — Кира сделала шаг к толпе, чувствуя, как земля под ногами наконец становится твёрдой. — Сегодня... ночью. Пожалуйста, скажите, где мы? Где дорога на монастырь женский? — Да тут идти-то всего ничего, деточка, — запричитала одна из паломниц, протягивая Кире бутылку святой воды. — Километра три по прямой просеке. Наш автобус как раз туда сейчас поедет, к трапезной. Садись с нами, господи помилуй, бледная-то какая... Кира прижала к щеке холодный пластик бутылки. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Весь её экзистенциальный ужас, мысли о смерти и предательстве Лёши разбились о простое «километра три по прямой». Оказалось, что пока она страдала у креста, цивилизация была буквально за поворотом, просто скрытая утренним туманом и её собственным отчаянием. — Спасибо... — прошептала она, жадно глотая воду. — Пожалуйста, отвезите меня к монастырю. Там... там меня ищут. Наверное. Кира оглянулась по лицам паломников, вдруг наткнулся на нечто совершенно невозможное. У самого края толпы, прислонившись к стволу сосны с тем самым видом скучающего интеллектуала, который она когда-то обожала, стоял он. Гена. Кира замерла, не веря собственным глазам. Ноги, и без того ватные от многочасового блуждания по лесу, едва держали её. У самого края толпы, прислонившись к стволу сосны, стоял Гена. Тот самый Гена, который в туманном холодном Питере, целуя её на прощание, шептал: «Езжай, Кир. Остынь, разберись в себе. Я буду ждать тебя в сентябре. Только ты и я, обещаю». На нём была стильная льняная рубашка, только помятая в дороге, и очки в дорогой оправе. Рядом с ним, собственнически держа его за локоть, стояла невысокая девушка в светлом льняном сарафане и косынке, повязанной на манер тургеневской барышни. Она что-то шептала ему на ухо, а он едва заметно улыбался, глядя на источник. Мир Киры, и без того расшатанный ночью в лесу, окончательно перевернулся. Гид тем временем снова включила мегафон: — ...а теперь, дорогие мои, пройдёмте к самой купели, вода там целебная, помогает при душевном смятении... Толпа двинулась мимо Киры. Она, не помня себя, сошла обратно на землю и, пошатываясь, направилась к паре. Грязь на её комбинезоне, растрёпанные волосы и дикий взгляд делали её похожей на безумную отшельницу. — Гена? — её голос прозвучал надтреснуто. Парень вздрогнул и обернулся. Его лицо, только что расслабленное, мгновенно окаменело. Глаза за стёклами очков сузились, а губы сжались в тонкую линию. — Гена... а чё ты... ты тут делаешь? — выдохнула она, делая шаг вперёд. — В Задонске? У этого скита? А это... это кто? Мир, и без того расшатанный ночью в чаще, окончательно треснул. Кира, пошатываясь, сделала шаг к паре. Грязь на комбинезоне, спутанные волосы и безумный, лихорадочный блеск глаз делали её похожей на лесную ведьму, вышедшую на охоту. Девушка в сарафане удивлённо приподняла бровь, переводя взгляд с холёного Гены на замарашку-Киру. Гена не сделал ни шага навстречу. Напротив, он слегка отстранился, словно боялся, что она испачкает его светлую одежду. — Кира? — его голос был сухим и холодным, как питерский гранит в ноябре. — Какая... неожиданная встреча. Мы... мы совершаем поездку по святым местам Черноземья. Поездка из Санкт-Петербурга до Дивногорья. А ты... почему в таком виде? Что за перформанс? — В каком виде?! — Кира сорвалась на крик, и несколько паломников испуганно обернулись. — Я всю ночь в этом лесу дохла! А ты? Ты что здесь делаешь с ней?! Она ткнула дрожащим пальцем в сторону девушки. Та возмущённо вскинула подбородок: — Гена, кто это? И почему она кричит? — Это... старая знакомая, Марин, — быстро проговорил Гена, пытаясь сохранить лицо. Он взял Киру за локоть и настойчиво отвел на два шага в сторону, шипя в самое ухо: — Кира, прекрати истерику. У нас с тобой «всё сложно», ты сама это сказала перед отъездом. Ты уехала «искать себя», а я мужчина, мне нужно куда-то выплёскивать энергию, понимаешь? Жизнь не останавливается, пока ты рефлексируешь в лесах. Марина — моя девушка. И не надо делать из этого трагедию. Кира смотрела на него и видела, как под дорогой оправой очков блестит холодный, расчетливый эгоизм. Она вспомнила запись в своём блокноте про Иуду, вспомнила Лёшу, который так же легко менял женщин, как кроссовки. Всё сошлось в одной точке. — Выплёскивать энергию? — Кира нервно, почти страшно рассмеялась, вытирая грязной ладонью слёзы, смешанные с лесной пылью. — Ну конечно. Сентябрь же так далеко, а энергия — штука скоропортящаяся. Она сделала шаг назад, глядя на него так, словно видела впервые. Вся её «сложная любовь» вдруг обернулась дешёвым фарсом. Она посмотрела на Марину, которая с опаской наблюдала за сценой, и снова на Гену. — Знаешь... — тихо сказала она, и в этом шёпоте было больше силы, чем в её крике. Она резко подалась вперёд, почти коснувшись губами его щеки, но в последний момент отстранилась и выдохнула прямо в лицо: — Ну целую тебя, Иуда! Развернувшись, она твёрдым шагом направилась к автобусу. Внутри выжженной лесом души поднималась новая, злая и чистая ясность. Пусть везут куда угодно — к монастырю, к полиции, к черту на кулички. Главное — подальше от этого места, где кресты стоят вперемешку с предателями. ***