Часть 4

К середине недели Грейс начала привыкать к ритму Хогвартса. Подъём в семь — тяжело, но Лиззи будила её, ухая прямо в ухо. Завтрак в восемь — тосты с джемом, каша, яйца, бекон, сосиски, йогурт, фрукты, чай, сок. Грейс никогда не ела так много и так вкусно. Уроки — три пары в день, с перерывами на обед и ужин. Вечером — домашние задания в гостиной Пуффендуя, у камина, с чашкой горячего шоколада. В среду после обеда она сидела за жёлтым столом одна. Ханна ушла в библиотеку готовиться по Трансфигурации — Макгонагалл задала эссе о превращении спичек в иголки. Сьюзен отправилась на урок пения — в Хогвартсе был хор, и Сьюзен мечтала в него попасть, хотя, по словам Ханны, пела она как «раненый банши». Меган дремала в спальне, сказавшись больной — на самом деле она просто не выспалась, потому что читала всю ночь «Историю магии». Грейс доедала яблочный пирог — второй кусок, потому что первый был слишком маленьким — и читала «Тысячу магических трав и грибов» Филлиды Споры. Тяжело шло. Очень тяжело. Названия были длинными, грибы — похожими друг на друга, а описания свойств — запутанными. Она уже трижды перечитывала главу о корне мандрагоры и всё равно не могла запомнить, сколько секунд нужно варить его перед добавлением в зелье. — Привет. Грейс подняла глаза. Перед ней стоял мальчик. Худой — даже слишком худой, как будто недоедал — с чёрными взъерошенными волосами, которые не слушались расчёски, и круглыми очками, которые вечно сползали на кончик носа. В мантии с красной окантовкой — Гриффиндор. И шрам на лбу — в виде молнии. Грейс видела его на карточках из шоколадных лягушек, но вживую он выглядел иначе — не героическим, а просто старым шрамом, который иногда чешется. — Ты… ты Гарри Поттер? — спросила Грейс, и её голос прозвучал глупее, чем ей хотелось. — Он самый, — ответил Гарри, и в его голосе была усталость человека, который привык, что его узнают везде — в поезде, в школе, даже в туалете, если верить слухам. — А ты Грейс, да? Грейс Харрис? Невилл про тебя рассказывал. — Невилл рассказывал обо мне? — удивилась Грейс. — Он говорит, что ты его лучшая подруга, — сказал Гарри. — И что ты спасла его от Малфоя. Ну, не совсем спасла, но… была рядом. — Это он был рядом со мной, — поправила Грейс. — Мы друг друга спасали. Я — его от страха, он — меня от одиночества. Гарри улыбнулся. Впервые. И Грейс поняла, что улыбка у него — не такая, как на карточках. На карточках он улыбался вежливо, для фото. Здесь — по-настоящему. Тёплой, немного грустной улыбкой человека, который редко улыбается, но когда улыбается — делает это искренне. — Слушай, — сказал Гарри, оглядываясь по сторонам — не подслушивает ли кто. — Ты не хочешь сегодня вечером посидеть с нами? Ну, с Роном и Гермионой. Мы собираемся в заброшенном классе на третьем этаже. Там никто не ходит. Можно спокойно поговорить. — О чём поговорить? — спросила Грейс. — О всяком, — Гарри пожал плечами. — О школе. О Малфое. О том, как Невилл вчера свалился с метлы и приземлился прямо в кормушку для сов. Совы были в шоке. Он до сих пор отряхивается. Грейс рассмеялась. Громко, от души — так, что несколько человек за соседними столами обернулись. Представила себе это — Невилл, красный от смущения, сидит в большой деревянной кормушке, а совы летают вокруг и клюют его в макушку, принимая за большого странного червяка. — Приду, — сказала она. — А где этот класс? — Иди на третий этаж, поверни налево у портрета с рыцарем. Там дверь без ручки. Толкни — откроется. Приходи в восемь. — Приду, — повторила Грейс. Гарри кивнул и ушёл, растворившись в толпе учеников, которые спешили на уроки. Грейс смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и тревожное одновременно. Она никогда раньше не получала приглашений «посидеть и поговорить». В её старой школе её не звали. Никто не хотел сидеть рядом с толстой девочкой с длинными волосами, которая слишком много читает и слишком мало говорит. Её приглашали только тогда, когда нужно было доносить тяжёлые сумки или занимать очередь в столовой. Здесь всё было по-другому. В восемь вечера Грейс поднялась на третий этаж. Коридоры были почти пусты — только портреты перешёптывались на стенах да где-то далеко бродил Филч со своей кошкой миссис Норрис. Грейс слышала их шаги — шарканье Филча и тихое мяуканье кошки — и шла на цыпочках, чтобы не привлекать внимания. Портрет с рыцарем оказался на месте — толстый мужчина в доспехах, который громко храпел, прислонившись к раме. На его щите было написано: «Сэр Кадоган». Грейс слышала, что он любит вызывать на дуэли прохожих, но сейчас он спал. Грейс толкнула дверь без ручки. Та открылась с лёгким скрипом. Внутри было темно. Только слабый свет от нескольких свечей, которые кто-то воткнул в подсвечники на полу — старые, медные, с каплями застывшего воска. В углу стоял разбитый глобус, на стенах висели пожелтевшие карты, а на полу лежала пыльная мантия, которую кто-то бросил много лет назад и забыл. — Грейс! — раздался голос Невилла. — Ты пришла! Невилл сидел на старом столе, свесив ноги. Рядом с ним — Гарри Поттер и ещё один мальчик. Рыжий. Веснушчатый. С длинным носом и руками, которые казались слишком большими для его тела — как у щенка, который ещё не вырос. — Это Рон, — сказал Гарри, показывая на рыжего. — Рон Уизли. — Привет, — сказал Рон. У него был голос человека, который постоянно жуёт, даже когда во рту ничего нет. — Ты та самая, которую Фред и Джордж спасли от Малфоя? — Да, — ответила Грейс. — Они были… очень добры. — Добры? — Рон фыркнул. — Они добры только к тем, кто им нравится. А тебе, видимо, повезло. Или не повезло — они любят втягивать своих любимчиков в неприятности. — И это Гермиона, — Гарри кивнул в угол. Грейс повернулась. Там, заваленная книгами — стопками по шесть-семь штук — сидела девочка. Густые каштановые волосы, собранные в хвост, большие передние зубы, которые она не стеснялась показывать, очень серьёзные глаза. Она читала «Трансфигурацию для начинающих» — и, судя по закладкам, была уже на пятой главе. — Гермиона Грейнджер, — сказала девочка, поднимая голову. — Ты Грейс Харрис, из Пуффендуя. Профессор Макгонагалл упомянула тебя на прошлом уроке. Сказала, что ты хорошо справилась с превращением спички в иголку. С первой попытки. Это впечатляет. — Это было случайно, — призналась Грейс. — Я не понимала, что делаю. Просто… захотелось, и получилось. — Так не бывает, — строго сказала Гермиона. — В магии нет случайностей. Ты подсознательно применила формулу, которую выучила. Просто не помнишь этого. — Гермиона всё объясняет формулами, — вздохнул Рон. — Даже то, почему я люблю пудинг. — Потому что в пудинге содержится сахар, который стимулирует выработку дофамина, — не моргнув глазом, ответила Гермиона. — А дофамин — это нейромедиатор, отвечающий за чувство удовольствия. — Вот именно, — сказал Рон, ни слова не поняв. Грейс рассмеялась. Не над Гермионой — над тем, как Рон закатил глаза и вздохнул так, будто объяснения законов физики были самым большим разочарованием в его жизни. — Садись, — сказал Гарри, показывая на стул — шаткий, с отломанной ножкой, подложенной стопкой книг. — Рассказывай, как тебе живётся в Пуффендуе. — Хорошо, — ответила Грейс, садясь. — Уютно. Спокойно. Никто не дразнит. — И не обижают? — уточнил Гарри. — Малфой обижал, — тихо сказала Грейс. — Но близнецы Уизли заступились. — Они везде суют свой нос, — проворчал Рон, но без злости. — Зато справедливо. Иногда. — А тебя Малфой обижает? — спросила Грейс у Гарри. Гарри усмехнулся. — Малфой — ничтожество. Он обижает только тех, кто слабее. А я — мальчик-который-выжил. Он меня боится. — Не боится, — поправил Рон, жуя лакричную палочку, которую достал неизвестно откуда. — Завидует. Там разница тонкая, но она есть. — Одно другому не мешает, — заметила Гермиона, не отрываясь от книги. Они сидели в заброшенном классе почти час. Говорили о школе, о профессорах, о том, кто кого бесит больше — Снейп или Филч. Грейс почти не вставляла слов — она слушала. Ей нравилось, как Гарри шутит — сухо, беззлобно, в пол-уха, как человек, который привык защищаться от мира с помощью юмора. Как Рон размахивает руками, когда рассказывает о квиддиче, и чуть не сбивает свечи. Как Гермиона поправляет их обоих, когда они ошибаются в названиях заклинаний, и краснеет, когда понимает, что говорит слишком громко. — А ты знаешь, — вдруг сказала Гермиона, откладывая книгу. — В Пуффендуе тоже есть свои сильные стороны. — Какие? — спросила Грейс. — Верность, — ответила Гермиона. — Пуффендуйцы — самые верные друзья. Они не предают. Не бросают в беде. Они могут не быть героями, но они — те, кто подставит плечо. Это написано в «Истории Хогвартса». Основательница Пуффендуя, Хельга, говорила: «Я возьму всех остальных». — И потом, — добавил Рон, жуя очередную лакричную палочку, — у вас лучшая гостиная. Рядом с кухней. Вы можете воровать еду ночью. — Мы не воруем, — возразила Грейс. — А надо, — вздохнул Рон. — У нас в Гриффиндоре до кухни идти полчаса. К тому времени, как доберёшься, уже не хочется есть. Хочется спать. Гарри посмотрел на Грейс долгим, изучающим взглядом. — Ты знаешь про свою бабушку? — спросил он. Грейс замерла. — Откуда ты… — Невилл рассказал, — сказал Гарри. — Он слышал, как профессор Макгонагалл говорила о тебе с профессором Спраут. Что твоя бабушка, Элинор МакФастон, была членом Ордена Феникса. Что она пропала без вести во время войны. Что её так и не нашла. — Я не знаю почти ничего, — честно ответила Грейс. — Мама не говорит. Она вообще не помнит магического мира. А если помнит — не хочет говорить. Я даже не знаю, жива ли бабушка. — Мои родители тоже погибли, — тихо сказал Гарри. — Их убил Волдеморт. Я не помню их. Только вспышки. Зелёный свет. Чей-то крик. Грейс посмотрела на него. В первый раз она увидела не знаменитого мальчика-который-выжил, а просто мальчика, который потерял родителей. — Это… это тяжело, — сказала она. — Не знать. Или знать слишком много. — Тяжело, — согласился Гарри. — Но ты не одна. — Не одна, — повторил Рон, переставая жевать. — Мы здесь, — добавила Гермиона, закрывая книгу. — Всегда. Наступила тишина. Не неловкая — тёплая, как одеяло. — Если захочешь поговорить, — сказал Гарри. — Мы здесь. — Всегда, — подтвердил Рон. — Даже я, — добавила Гермиона. — Хотя я обычно занята. Грейс почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не заплакала — она давно научилась не плакать при людях. Но внутри всё дрожало. — Спасибо, — сказала она. — Я… я не привыкла, что кто-то заботится. — Привыкай, — ответил Гарри. — Здесь всё по-другому. В конце встречи Гермиона предложила: — У нас на следующей неделе домашнее задание по Трансфигурации. Надо написать эссе о превращении неодушевлённых предметов в одушевлённые. Я могу помочь тебе. — Правда? — удивилась Грейс. — Правда, — сказала Гермиона. — Ты умная, я вижу. Просто не уверена в себе. А уверенность приходит с практикой. И с хорошими учебниками. — И с нами, — добавил Рон. — Мы будем практиковаться вместе. Устроим что-то вроде учебной группы. — Не учебной группы, а кружка взаимопомощи, — поправила Гермиона. — Звучит серьёзнее. — Звучит скучнее, — вздохнул Рон. — Ты всегда можешь не приходить, — парировала Гермиона. — Я приду, — быстро сказал Рон. — Кто вас тогда будет смешить? Гарри шутит раз в неделю, а ты вообще никогда. — Я шучу, — обиделась Гермиона. — Просто ты не понимаешь моего юмора. — Потому что у тебя нет юмора, — сказал Рон. — Есть факты, которые иногда бывают смешными. Они договорились встретиться в субботу, в библиотеке. Грейс записала время на клочке пергамента — четверть одиннадцатого, у окна, секция с картами. — Ты найдёшь, — сказала Гермиона. — Если заблудишься, спроси у портрета девочки с козой. Она покажет дорогу. — Почему с козой? — спросила Грейс. — Потому что у неё есть коза, — ответила Гермиона. — Не все же портреты должны быть логичными. Это магия, а не математика. Грейс попрощалась и вышла в коридор. Она шла по пустым коридорам, и в голове кружились мысли. Гарри Поттер. Рон Уизли. Гермиона Грейнджер. Знаменитый мальчик-который-выжил, который оказался просто мальчиком с грустными глазами. Рыжий шутник, который вечно жуёт и не может пройти мимо тарелки с печеньем. Девочка с книгой, которая знает всё на свете и не боится этого показывать. И она — Грейс. Простая, полная, некрасивая Грейс из Пуффендуя, которая боится своего отражения в зеркале и ненавидит раздевалки. И они сказали ей: «Мы здесь. Всегда». Она не знала, правда ли это. Она не знала, надолго ли. Но в этот момент — в этот вечер, в этом замке, под этим звёздным небом, которое виднелось в высокие окна — ей было не одиноко. В гостиной Пуффендуя горел камин. Ханна и Сьюзен играли в волшебные шахматы — фигуры двигались сами, ругались и падали, когда проигрывали. Меган читала письмо от мамы и улыбалась. — Ты где была? — спросила Ханна, поднимая голову. — В гостях, — ответила Грейс. — У друзей. — У каких друзей? — удивилась Сьюзен, передвигая коня. — У Гарри Поттера. И Рона Уизли. И Гермионы Грейнджер. Ханна выронила шахматную фигуру — пешка упала на пол и закричала «Караул!». Сьюзен открыла рот. Меган отложила письмо. — Гарри Поттер? — переспросила Ханна. — Тот самый Гарри Поттер? — Тот самый, — кивнула Грейс. — И ты… ты с ним дружишь? — Кажется, да, — сказала Грейс. — Начинаю дружить. Она села в кресло у камина, взяла чашку горячего шоколада, которую протянула Ханна, и подумала: «Может быть, я не такая уж и неудачница». И впервые за долгое время она поверила в это. В субботу Грейс пришла в библиотеку на десять минут раньше. Гермиона уже сидела за столом у окна, разложив книги веером — восемь штук, все открытые на нужных страницах, с закладками из пергамента. — Ты рано, — сказала Грейс. — Я всегда рано, — ответила Гермиона, не поднимая глаз от конспекта. — Пунктуальность — это уважение к чужому времени. Моя мама так говорит. — Твоя мама волшебница? — Нет. Зубной врач. Она говорит, что пунктуальность важнее таланта. Грейс села напротив. — Ты правда думаешь, что я умная? — спросила она. — Правда, — сказала Гермиона. — У тебя хорошая память. Ты быстро схватываешь суть. И ты не боишься признавать, что чего-то не знаешь. Это главное качество умного человека. — А что ты читаешь? — спросила Грейс, заглядывая в ближайшую книгу. — «Тайны Трансфигурации», — ответила Гермиона. — Там есть глава про превращение спички в иголку. Оказывается, важно не только заклинание, но и мысленный образ. Если ты представляешь иголку — тонкую, острую, блестящую — она получится. Если представляешь что-то другое — получится ерунда. — А что я представляла? — Не знаю, — пожала плечами Гермиона. — Но, наверное, правильную иголку. Вошли Гарри и Рон. Рон нёс под мышкой коробку с шахматами — его любимыми, с ругающимися фигурами. Гарри — мешок с лакричными палочками и мятными пирожными. — Мы принесли еду, — объявил Рон. — Потому что учиться на голодный желудок — это издевательство. А учиться на полный — это удовольствие. — В библиотеке нельзя есть, — строго сказала Гермиона. — А мы будем есть тайно, — прошептал Рон. — Как шпионы. Как международные преступники. Как… — Как Рон Уизли, который всегда голодный, — закончил Гарри. Они расселись вокруг стола. Грейс достала пергамент и перо — гусиное, которое она купила в Косом переулке, с металлическим наконечником. Гермиона начала объяснять тему. — Превращение неодушевлённого в одушевлённое — это высший уровень трансфигурации, но базовые принципы можно освоить уже на первом курсе. Главное — понять разницу между «живым» и «неживым» с магической точки зрения. — А какая разница? — спросил Гарри. — Живое имеет душу, — ответила Гермиона. — Даже у иголки есть магическая искра. Но её нужно разбудить. Грейс слушала и записывала. Ей нравилось, как Гермиона объясняет — чётко, по делу, без лишних слов, с примерами из книг и ссылками на страницы. Ей нравилось, как Рон шутит — глупо, но искренне. Как Гарри поправляет его, если шутка получается слишком глупой, но никогда не смеётся над ним. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что смеётся. Настоящим смехом — громким, заразительным, от которого живот болит. Она не смеялась так уже несколько лет. — У тебя хороший смех, — заметил Гарри. — У тебя тоже, — ответила Грейс. — У меня вообще всё хорошее, — усмехнулся Гарри. — Скромность — не твоя сильная сторона, — заметила Гермиона. — А чья? — спросил Рон. — Твоя? Гермиона задумалась. На секунду — на одну короткую секунду — Грейс показалось, что она обиделась. Но потом Гермиона улыбнулась. — Моя сильная сторона — это знание, — наконец сказала она. — Скромность — удел тех, кому нечего скрывать. — А мне есть что скрывать, — сказала Грейс. Все посмотрели на неё. — Что? — спросил Гарри. — Не могу сказать, — улыбнулась Грейс. — Это секрет. Пока. Они засмеялись. Даже библиотекарша мадам Пинс, которая сидела за своим столом в конце зала, шикнула на них из-за стеллажа — но беззлобно, скорее по привычке. Грейс смотрела на своих новых друзей и чувствовала: она на месте. Не потому, что они знаменитые. Не потому, что они сильные. А потому, что они — настоящие. И она — с ними. Она достала из кармана кусочек ковра — тот самый, из дома, пушистый — и положила его на колени, под столом, где никто не видел. Погладила пальцами. «Я справлюсь, мама, — подумала она. — У меня теперь есть друзья».