i. когда цветет вишня.

Несколькими месяцами ранее.

      Мартовский дождь ударял крупными каплями о стекло распахнутого ветром окна и падал на старый паркет, образовывая лужу, отражавшую серое небо и зеленые ветки старого дуба. Гермиона подскочила на кровати, услышав надоевшую мелодию будильника, и тут же потянулась к телефону, чтобы выключить его, не разбудив родителей в другом конце коридора. Порывистый ветерок пригладил взмокшее из-за неприятного сна лицо. Мурашки пробежались по вспотевшему телу — Гермиона не могла не укутываться в одеяло даже при летней жаре, будто то могло спасти её от монстров под кроватью или счетов в почтовом ящике.              Пять утра. Она села на кровати и свесила ноги, прислушиваясь к дождю. Усталыми глазами она оглянула свою детскую комнату с теми же розовыми обоями, что и пятнадцать лет назад, — разве что уголки у плинтуса отклеились и подвернулись. Плюшевые игрушки и пара кукол в роскошных платьях с полок смотрели на неё кто с жалостью, кто со снисхождением, кто с разочарованием или упреком. Ветки дуба постучались в окно и привлекли её внимание. Гермиона поднялась и прикрыла окно. Голая стопа оказалась в луже. Прохлада весеннего утра окончательно разбудила её. Гермиона прошипела, чертыхнулась и на цыпочках сходила в ванную за тряпкой.              Когда с лужей было покончено, она быстро умылась и собрала волосы в две косы для удобства. На остальное времени не было. Она либо могла отоспаться и позавтракать, либо нанести макияж. Макияж справиться с уборкой помещений слабо помогал, вот она от него и отказалась. Гермиона оделась — джинсы и футболка, те, что было не жалко запачкать, и спустилась на первый этаж маленького родительского дома, что находился на окраинах Лондона, хотя от Лондона тут мало что оставалось. Сонный пригород, где не случается ничего страшнее, чем беспредел не отличавшихся храбростью и умом подростков, заразившихся правым радикализмом.              С трудом Гермиона засунула в себя йогурт и выпила черный кофе, не садясь за круглый стол крохотной кухоньки, соединявшейся с гостиной широким проходом. Теплый свет лампы с расшитым абажуром составлял ей компанию и согревал. Тогда же на лестнице послышались шаги. Скрипнули старые доски. Гермиона подняла глаза.              — Мама, ты чего не спишь? Неужели я разбудила? Прости, пожалуйста…              — Доброе утро, дорогая, — отмахнувшись от извинений, Джейн подошла к дочери и встала рядом, сонно и нежно улыбаясь. — Дело не в тебе. Всю ночь плохо сплю. Всё дождь. Ты знаешь, шум мешает спать. А гром… и беруши не спасают. А ты куда собираешься? Ты пришла только после полуночи. Только не говори, что нашла ещё одну работу.              — Нет, работа всё та же. Сегодня меня с Мег и ещё парочкой человек вызвали вымыть ресторан к свадьбе. Она ранняя, потому и выезд ранний. — Гермиона подняла глаза на часы, висевшие на диваном. — Мне пора.              — Возьми машину.              — Нет. Помнишь, у вас с отцом консультация с врачом в одиннадцать? — мягко напомнила она. — Папе ходить всё тяжелее и тяжелее, хотя он и не признается. — Гермиона улыбнулась, дабы прогнать с лица тревогу и печаль. — Деньги я оставила в секретном месте.              — Что бы мы без тебя делали… — Джейн вздохнула, не сумев скрыть дрожащий голос. Ей было ужасно совестно. И вина сковывала её с ног до головы каждый раз, когда она смотрела на уставшую дочь с термосом кофе в руке.              После того, как у Эдварда Грейнджера нашли рак, Джейн сломалась. Сильная любовь и страх потерять одно из двух самых дорогих ей в мире существ нанесли ей беспощадный удар. Она рыдала и не могла смотреть на мужа, запиралась в комнате и, как ребенок, пряталась под одеялом. Пока через месяц или два Гермиона не отвела её к психологу. Таблетки и разговоры ей помогли. Через ещё месяц она смогла найти новую работу и участвовать в поиске лечения мужа, но ущерб был нанесен. Её дочь оказалась наедине с жизненными испытаниями и неоплаченными счетами. К больному отцу прибавилась нестабильная мать. Гермиона потеряла любимую работу, отказалась от съемной квартирки, бегала с подработки на другую, водила отца к доктору, ухаживала за матерью, разбиралась с кредитом и деньгами. И ни разу не упрекнула их.              Джейн видела свою дочь ангелом, которого они не заслужили, какими бы хорошими родителями ни были. Хотя она даже не была уверена, что они были такими уж хорошими. Они поддерживали дочь, но только на словах. Иных способов у них не было. Семья Грейнджеров и её ни богатством, ни связями не отличились, сами они вершин не достигли. Обычные учитель и бухгалтерша. Родили ребенка по собственной прихоти и не задумывались о его достойном обеспечении. А у Гермионы мечты были заоблачные, далекие, не совсем понятные родителям. Она мечтала о частной школе, о куче внеклассных занятий, об Оксфорде или Кембридже, о собственной хотя бы крошечной галерее.              Они не справились. Она всего добилась сама.              Ни разу не спросила ни единого фунта. Гермиона работала сама, копила деньги и искала стипендии, которые покрыли хотя бы часть обучения. Выиграв стипендию, Гермиона поступила в Оксфорд. Проживание, к сожалению, стипендия не покрывала. Чтобы оставаться в кампусе, Гермиона работала по вечерам, после занятий, при том не переставая получать высокие баллы за экзамены. Преподаватели хвалили её и подчеркивали потенциал. Таким образом, наработав репутацию способной работницы, после бакалавра она с легкостью получила место в магистратуре, тогда же её постигло первое горе, разорвавшее слишком юное сердце на части. Ей было всего двадцать два. Но она не позволила печали взять контроль. По инерции она продолжила работать, хотя и потеряла часть блеска в глазах и перестала говорить о любви, закрыв двери в королевство союзов. Гермиона написала несколько статей для уважаемых журналов первого квартиля, а позже по рекомендации одной из своих профессорок получила работу в галерее Тейт Модерн.              Гермиона только начинала оправляться, возвращаться к жизни, жить свою лучшую жизнь. Джейн начала подбирать слова, чтобы убедить дочь вернуться в мир свиданий, ведь так здорово иметь партнера в жизни, мать-то как никто об этом знала. Какое счастье было для неё просыпаться рядом с Эдвардом утро за утром.              А потом беда нахлынула цунами и раздавила их всех.              Гермиона не говорила о прежних своих успехах, не говорила о потерях и мечтах, не говорила о картинах и художниках, не рисовала на веранде в свой выходной. Она вообще часто молчала, а в свободное время закрывалась в комнате и спала, прося её не будить. Однажды, правда, Джейн застала её за рассматриванием двух рамок, что висели на стене среди детских рисунков. Дипломы с отличием первого класса — теперь жалкие никому не сдавшиеся бумажки. Гермиона сняла и спрятала их в шкафу. Джейн видела своими глазами через тонкую щель, но так и не решилась войти в комнату, чувствуя, как сердце обливается кровью.              Джейн остро ощущала вину, но, следуя человеческим инстинктам или привычкам, она сохраняла себя от болезненного разговора и слез дочери, своим эгоизмом нанося себе ещё большее увечье.              Гермиона под пристальным и в то же время слепым, будто туманным взором матери надела плащ, взяла шоппер, куда засунула теплый термос. Взяв зонт, у самой двери она развернулась и посмотрела на мать. Та проводила её улыбкой.              — Увидимся вечером.              — Увидимся! Поспи немного. И запиши все, что сказал доктор, пожалуйста. Принеси копии анализов. Я дам Джинни посмотреть их.              — Она же так и не получила бакалавр медицинских наук?              — У неё за спиной три года доклинического этапа, это на три больше, чем у нас с тобой. И она умеет читать анализы и переводить их на человеческий.              С этими словами Гермиона покинула дом и ринулась под дождь, раскрыв прозрачный зонтик над головой. Солнце лениво подымалось где-то за тучами. Она бежала на остановку, чтобы на автобусе доехать до подземки. С клининговой компанией ей на этот раз повезло (это была третья за пять месяцев), она специализировалась на уборке элитных помещений. Платили там больше, однако, требований было так же больше.              Она оказалась в Кенсингтоне, где и располагался ресторан, в семь и тут же почувствовала себя лишней среди старинных зданий и дорогих машин. Припустив голову, она двинулась по дороге, которую заранее запомнила на карте в телефоне. Тот она боялась достать, не желая, чтобы и так старенький телефончик с умирающий батареей пострадал. У неё не было денег на излишества. Что уж там, она не помнила сколько месяцев назад покупала новые вещи. Не то чтобы Гермиона сильно переживала о своем внешнем виде или о статусности одежды, но когда-то ей полагалось. Иначе её бы просто не восприняли всерьез в том мире, в котором она успела пожить совсем недолго.              На улице её догнала Мег, узнавшая её плащ. Мег была приезжей из Прибалтики, судя по акценту. Она отличалась жизнерадостностью и легкостью. Она смотрела на преграды и видела способ получить опыт. В энтузиазме ей не было равных. С детства Мег мечтала переехать в Англию, поселиться в деревушке, увидеть красоты Шотландии и Уэльса, прогуляться в Ирландии у океана. Свою работу уборщицей она видела одним из шагов к счастью и не жаловалась. Они с Гермионой не были подругами, но на работе приятно общались, когда подворачивалась минутка или две, вместе ели во время перерывов.              — Ты видела письмо на почте? — Гермиона приподняла брови в немом вопросе. — После ресторана нам надо съездить в отель в Сити. Там не явились горничные или ещё кто. Будем подменять. За час платят в полтора раза больше. Вот здорово! Мне пригодились бы деньги.              В отеле с ресепшена их проводили в зал и показали, где лежат средства для уборки. Мег переоделась в кроксы, как и Гермиона. Тогда же подошла ещё пара человек из их команды. Они закатали рукава и принялись драить каждый уголок, аккуратно обращаясь с роскошью на стенах, на барной стойке и столах — она могла стоить больше их годовой зарплаты.              Шесть месяцев назад Гермиона ходила по подобным шикарным залам в качестве гостьи, многообещающей искусствоведицы, рекомендовавшей богачам по их же просьбе, куда вложить их фунты, теперь она проходилась по мраморному полу шваброй. Гермиона старалась не думать о контрасте своей прежней жизни с нынешней. Сравнения резали сердце, а главное: замедляли работу. Если кто-то увидит, что она халтурит, ей заплатят меньше. Потому она и не смотрела на картины, не пыталась оценить вазу или вспомнить из какого округа Франции то или иное вино. Все то было в прошлом. Ещё одно желание, похороненное под шестью футами.              Сколько ещё жизнь планировала у неё отнять?                            Гермиона вернулась домой после восьми. Родители ужинали. Она с удовольствием присоединилась к ним, завалившись на свободный стул. Она действительно проголодалась. Гермиона не позволяла себе тратить деньги на еду вне дома — слишком дорого. Она либо готовила сама, либо не ела. Сегодня Гермиона пожертвовала обедом ради лишних пятнадцати минут сна.              Жадно она набросилась на еду, игнорируя полные сожаления лица родителей. Она не позволяла себе их замечать — это бы раздавило её и так шаткое положение морального духа, которое держалось на одной цели: заработать на лечение отца. Все остальное считалась неважным и намеренно отодвигалось в сторону.              Наевшись и стряхнув с себя напряжение дня, Гермиона наконец опустилась на спинку стула и ласково глянула на отца. Она взяла его за руку. Она приготовилась говорить.              — Как прошел прием у доктора?              — Хорошо, очень хорошо, — радостно объявил отец, но Гермиона, наученная опытом, понимала, что оптимизм отца зачастую бывает ложным или преувеличенным, и посмотрела на мать, требуя разъяснений.              — Улучшений нет, — проговорила Джейн с трудом и опустила глаза на кружку чая.              — И ухудшений тоже! — снова радостно вставил Эдвард. — Разве это не прекрасно? Как по мне, это повод отпраздновать. Думаю, мне можно съесть тот аппетитный маффин в шкафу.              — Нет, — строго произнесла мать, — это для Гермионы. Поешь, когда захочешь, милая. Не дай ему затвердеть. Мы с отцом поднимемся наверх, посмотрим фильм. Хочешь с нами?              — Я бы с радостью, но звонила Джинни. Она будет через пятнадцать минут.              — Хорошо, конечно, — мать встала из-за стола. — Эдвард, поднимайся. Ставь диск, — родители предпочитали свой cd-проигрыватель всему остальному. — Я помою посуду и поднимусь.              — Отдохни, дочка. — Отец улыбнулся Гермионе и поцеловал её щеку в благодарность. Тупая мужская гордость, беспомощность и уязвимость, проснувшиеся после выявления рака, редко позволяли ему произносить благодарности вслух, но он старался проявлять её иными способами. — Поспи подольше. Не забывай: все будет хорошо.              — Да, конечно, — Гермиона улыбнулась ему в ответ и погладила по руке. Однако стоило отцу отвернуться, как улыбка пропала.              — Накорми Джинни, ужин в холодильнике. Есть ещё сок и газировка, не знаю, что вы предпочитаете.              Джейн было немного неловко. Приезды Джиневры Уизли смущали хозяйку бедного дома. Дело было в том, как Джинни преподносила себя в любом обществе: она была уверенной, самодостаточной, стильной и с недавних пор обеспеченной. Сама Джинни выросла в семье более бедной, чем семья Грейнджеров, с семью детьми в шотландской деревушке. Она выкарабкалась из глуши и поступила в Оксфорд. Благодаря схожим чертам в характере, искренности Гермионы и общительности Джинни они и сошлись. В учебном заведении Джиневре через своего брата повезло познакомиться с Гарри Поттером — осиротевшим виконтом с гигантским состоянием. Те, кто знал пару лично, говорили совершенно противоположное: повезло Поттеру. Настолько выдающейся была подруга Гермионы.              Гарри, ставший и другом Гермионы, отличался щедростью и одаривал свою девушку всем, что приходило ему в голову, а почти четыре года назад и вовсе взял её содержание на себя и перевез в свое поместье в Сассексе. Джинни внезапным повышением статусом была довольна и не капли не смущалась, по натуре считая, что заслуживала лучшего в жизни. Однако, не отказываясь от предоставившихся благ, учиться, а затем работать пока ещё мисс Уизли не перестала. Сейчас она, кажется, занимала место пиарщицы некоторого модного дома. Джинни не любила говорить о работе в свободное время и не говорила. Гермиона понимала, ей самой ужасно не хотелось говорить о работе. Ей было неловко и даже стыдно.              Только вот корни Джинни и её прошлое не могли убедить мать Гермионы относиться к ней просто, без взгляда снизу вверх. Джейн никогда не видела Джинни бедной и вряд ли когда-нибудь увидит. Представить роскошную рыжеволосую бестию в бедном доме ей тоже было трудно.              Вымыв посуду, мать поспешила спрятаться в спальне с отцом. Послышалась заставка киностудии, потом звук убавили. Гермиона достала газировку и лед и, наполняя бокалы, увидела за окном паркующийся черный «Порш». Глухие шаги по лестнице. Скрип двери. Стук каблуков по доскам. В нос ударил перечный аромат духов «byredo». Гермиона развернулась и обняла подругу, как всегда, прижимая её крепче к себе.              — Привет, дорогая, — отпрянув, проговорила Джинни и потрепала её по щеке, не могла удержаться. Щечки Гермионы были одним из главных её достоинств, по мнению Джинни, за это она даже какое-то время называла её хомяком.              — Здравствуй. — Вдохнула Гермиона, будто мешки свалились с плеч. В своей подруге она находила необходимую отдушину. Нет, она не жаловалась Джинни часами. Просто её присутствие облегчало состояние. — Хочешь есть?              — Нет, спасибо. Я поужинала по пути сюда. Пойдем к тебе.              Они поднялись в комнату Гермионы и закрыли за собой дверь. Их излюбленным местом был подоконник. Гермиона пододвинула столик, и Джинни поставила на него стаканы с газировкой. Она распустила рыжие волосы, собранные в хвост, ойкая, стянула пиджак и, задрав длинное атласное платье, уселась напротив Гермионы. Окно было открыто. Какое-то время они смотрели на пейзаж и вдыхали влажный после дождя воздух. Затем Джинни достала зажигалку и сигареты. Ни одна из девушек заядлой курильщицей не была, но иногда они «баловались».              Джинни затянулась, и через несколько мгновение, приподняв голову выпустила дым.              — Ты выглядишь жутко, — прямо заявила она. — Сколько часов в неделю ты работаешь?              — Не знаю, девяносто или сто.              — Это не жизнь, Миона. — Раздраженно заметила Джинни и закатила глаза.              — Не злись, Джинни, прошу. Давай без этого разговора. Каждый раз одно и то же. Я устала тебе отказывать. — Гермиона забрала сигарету.              — Просто возьми деньги. И я отстану.              — Это не твои деньги. Да, даже если бы и были твоими, я не могу их взять. Я слишком дорожу нашими отношениями, чтобы портить их денежными вопросами. Не желаю быть той, кто все поломает.              — Уверена, Гарри был бы не против. К тому же, я уверена, ты бы отдала их обратно, как только смогла бы. А если бы не отдала, он бы не обеднел. Поверь мне. — Она прижала руку к груди. — Я видела состояние его финансов.              — Сириус доверился тебе?              — Да, он потеплел, перестал видеть во мне златоискательницу, кажется. Но с Сириусом рано делать выводы. Он ещё может что-нибудь выкинуть. — Джинни пожала плечами.              — Как Гарри, кстати?              — Вчера мы посмотрели фильм… я заставила его посмотреть, — Джинни повернула к ней голову и одарила улыбкой, только в карих глазах читалась боль. — Он заснул на середине. Наверное, таблетки. Не знаю, уже какие. Зато получилось вытащить из восточного крыла поместья — уже маленькая победа?!              — Вероятнее всего. Что говорит психотерапевт?              — Я даже не жена. Что он мне может сказать кроме того, что «лечение мистера Поттера — дело конфиденциальное»?              Джинни усмехнулась и сделала длинную затяжку.              — В прошлом месяцы мы опять начали заниматься сексом, — она не дала время на реакцию, не стала смотреть, как лицо Гермионы искажается в гримасе легкого омерзения, — знаю-знаю, он тебе как брат, и тебе неприятно слышать об этом. Но я точно не могу поговорить об этом с матерью. Не могу говорить с коллегами по работе, им только повод дай посплетничать о подружке виконта. Поэтому страдай ты.              — И как все прошло? — осторожно спросила Гермиона.              — Хорошо, — Джинни улыбнулась, — всё было почти, как раньше. Он был таким же страстным и энергичным, а потом, когда все закончилось, лег на кровать и минут двадцать смотрел в потолок, потерял все краски вот опять. — Гермиона глянула на подругу: уголки губ едва удерживали страдальческую улыбку, а ресницы трепетали. — Тебе не кажется, что ему уже должно было стать лучше? Мы с тобой же оправились?              Гермиона, не сдержавшись, горько усмехнулась и опустила взгляд, не желая выдавать свои искренние мысли по сему поводу. Клубы дыма покинули её рот, скрывая лицо на несколько мгновений.              — Гарри — не мы, Джинни, дорогая. Тем более для нас с тобой это в первый раз, а для него — нет.              — Вероятно, ты права, — она выдохнула и помотала рыжей головой, затем резко отвернулась и стерла мокрые дорожки с лица. Будто ничего и не было, она поменяла тему. — Ты, кажется, говорила что-то об отцовских анализах?              — Да, хочу, чтобы ты мне объяснила, что там происходит. Кратко, пожалуйста.              — Я вряд ли скажу больше его лечащего врача, ты же понимаешь, но хотя бы так тебе помогу. И принеси предыдущие. Сравним.              Гермиона послушалась и, передав сигарету, сходила к матери за толстой папкой, рассказывающей историю болезни отца. На иголках она вернулась обратно на место и уставилась на подругу со скользящей надеждой. Джинни что-то бурчала себе под нос, рассматривая бумаги и сканы.              — Ну что там?              — То же самое. — Джинни посмотрела на неё с жалостью. — Ничего не изменилось.              — Так сказал и доктор.              — Но это не так уж плохо. В конце концов, негативных перемен нет. Это уже что-то, не так ли?              Не слишком обнадеживающе. Не в мире Гермионы Грейнджер.              — Теперь ты говоришь, как мой отец.              Джинни пожала плечами и вновь затянулась. Гермиона отложила документы и развалилась дряхлой куклой на широком подоконнике. Она отобрала у подруги сигарету и затянулась, закрывая глаза.              — Кстати, о бумажках! — вдруг опомнилась Джинни. — У вас в почтовом ящике лежал конверт. Я забрала его, чтобы отдать тебе. — Она нагнулась и сунула руку в большую черную сумку, а минутой позже, повозившись, вручила Гермионе конверт, плотно обернутый в крафтовую бумагу.              — Видимо, счета теперь доставляют более изыскано, — пробормотала Гермиона, увидев внутри ещё один конверт из плотной белоснежной бумаги.              — Что там? — Джинни подсела к подруге, крутя в пальцах отобранную в очередной раз сигарету. — Это что, печать королевской почты?              Гермиона застыла, прочитав адрес отправителя на оборотной стороне конверта.              Букингемский дворец       Лондон SW1A 1AA       Англия              — Либо ты отправляла поздравление с пасхой и ответ пришел заранее, что не в твоей натуре, либо… О боже! Открывай скорее! — прочитав то же, что и Гермиона, воскликнула Джинни. — Миона?              Гермиона дрожавшими пальцами распечатала конверт и развернулась сложенный вдвое фирменный бланк дворца с монограммой королевы. Под маленькой печатью короны разлеглось несколько строк.              Букингемский дворец, Лондон       28 марта 20… г.              Уважаемая мисс Грейнджер,              Вы приглашены на приватное чаепитие в Букингемском дворце, которое состоится в следующую среду, 4 апреля, в 3:00 после полудня.              Если Вы подтвердите своё участие, за полтора часа до начала (то есть в 1:30) к Вашему домашнему адресу — 24 Birch Close, Oakhaven Estate, Rainham Borders — будет подана машина, которая доставит Вас во дворец.              Пожалуйста, дайте ответ в секретариат по телефону +44 20 7930 4832 или по электронной почте rsvp@royal.en до вторника, 3 апреля.              Просим иметь при себе это письмо для прохода на территорию.              

С уважением,

Управление делами Букингемского дворца

      

      — Кто-то попал в проблему? — Джинни посмотрела на Гермиону круглыми глазами. — Нет! — она вскочила. — Гермиона не попадает в проблемы. Тогда в чем причина приглашения на приватное чаепитие!? — Джинни улыбнулась. — Дворец прознал о твоем таланте и решил предложить тебе работу! Может, кто-то из знакомых из Оксфорда или профессоров посоветовал тебя? Вдруг ты будешь вести один из залов? Или подбирать картины? У тебя же феноменальная чуйка. Помнишь, как ты устроила выставку современных художников, и все картины были распроданы в тот же вечер?              — Не может быть… — прошептала Гермиона осипшим голосом.              — Ты представляешь, какая у тебя будет зарплата? Директрисе Тейт Модерна такое и не снилось! Они будут умолять тебя вернуться назад.              — Прекрати! — буркнула Гермиона, и подруга замолчала, сжавшись. Она не привыкла к повышенным тонам, точно не от такой нежной натуры.              В отличии от Джинни, Гермиона потеряла привычку и возможность мечтать. Она перестала верить в лучший исход и не позволяла себе лишний раз прятать нос в сахарных облаках.              — Прости. Мне так хочется, чтобы у тебя все наладилось. — Джинни опустилась рядом с Гермионой и положила голову ей на плечо, та ещё крепко держала в руках бумажку и прожигала её взглядом. — Мне так хочется радоваться за тебя, а не смотреть, как ты загибаешься.              — Я знаю. Прости. Я не могу предаваться надеждам, Джинни. Ещё одно несбывшееся ожидание меня добьет. А я нужна семье.              — И мне. — Джинни поцеловала плечо подруги и обняла её. — Прости. Любопытство взяло верх. Мы будем надеется на лучшее, но не будем загадывать, так?              Светло-карие глаза поймали её более темный взгляд. Гермиона кивнула и улыбнулась, хотя не была до конца честна. Она не переставала гадать и копаться в прошлом, поглядывая то на письмо, то на горизонт, частично сокрытый зеленью дуба.              Может, он как-то прознал о её затрудненном положении? Нашел её? Нет! Какие глупости! Да и кто она такая? Он не мог её помнить.              Гермиона помотала головой и выдохнула, прогоняя безумные мысли подальше.              — Скоро начнет цвести вишня… — проговорила Джинни, поворачиваясь к ней и туша сигарету о сигаретницу. — Мы должны сходить в парк и полежать под розовыми ветвями, полюбоваться голубым небом и летящими лепестками. Помнишь? Как тогда в Оксфорде…              Гермиона помнила. Помнила слишком хорошо.