viii. синяя точка.

      Гермионе стоило бы поспать. Однако глаза не желали смыкаться. Она пробовала считать овец и даже выпила теплого молока. Ничего не помогало. Волнение не отступало.              Три часа утра. Заря рождалась над горизонтом. Гермиона любила рассветы, начала нового дня. Когда-то эти всплески сиреневого, голубого, нежно-розового, бледно-желтого на короткие мгновения дарили надежду. Все можно было начать заново. Вдохнуть свежий воздух и тишину, силы и веру и выдохнуть с грудью, полной решимости. Когда-то это работало.              Теперь природная красота, эти едва уловимые моменты не могли пробить стену изнеможения, строившуюся годами. Как она устала. Гермиона сама не могла оценить высоту сей стены, понятия не имела, что сделать, чтобы перепрыгнуть или разрушить её. Все казалось бессмысленным, бесполезным. Она смотрела на глыбы камня и льда как маленький ни на что не способный человечек и вздыхала.              А что ей оставалось?              Гермиона никогда не думала, что может сломаться. Она отказывалась в это верить. Сколько бы нелестных комментариев от сверстников или преподавателей на неё ни падало, сколько бы разочарований она ни испытывала, сколько бы бессилия ни чувствовала, она упорно шла дальше. Поломанное единожды, дважды сердце не могло остановить её. Она надевала доспехи потяжелее и пробивалась дальше. Потеря работы, мечты, контроля. Она драила полы упорнее, считала деньги, читала анализы, говорила с докторами. И вот проблемы решены. Наконец-то. Аллилуйя!              А она не чувствовала ничего, кроме усталости и пустоты. Когда это произошло? Когда случился тот самый последний надлом, разбивший её личность на осколки? Когда некогда твердый, уверенный голос превратился в хриплые стенания? Когда её глаза превратились в стекла, отражавшие весь свет? Как она стерлась в прах? Почему не заметила?              Если бы письмо пришло раньше, если бы она подписала договор хотя бы на пару недель раньше, если бы, если бы, если бы, могла ли она спасти себя? Был ли у неё шанс? Имелся ли он сейчас?              Гермиона слабо верила в восстановление. Она больше не верила в себя. Если бы кто-то сейчас услышал её серые мысли, кто угодно, то не поверил бы. Она все ещё казалась нормальной снаружи, ведь так? О, она научилась скрывать. Даже от самой себя. Теперь, когда бесконечных дел, за которыми можно было скоротать время, можно было спрятаться, нет, она больше не могла притворяться, не могла убегать от истины. Смотрела на мрачное лицо в блеклом отражении окна и не могла отрицать. Она больше не она.              Тогда кто?              Ей предстояло узнать.              Она никогда не была глупой, бесстрашной. Внутри всегда сидел страх, но она подчиняла его, как дрессировщик — льва. А что сейчас? Сейчас она потеряла и то и другое. Ни испуга, ни настырности — они растворились в бездне. Ей больше нечего было терять. Самое ценное у неё украли.              Замерзшими босыми ногами прошлепав по паркету, она вернулась в постель и скрылась под одеялом. Там, в кромешной темноте, она тосковала, искала, хватаясь пальцами за прохладную простынь, хотя бы маленькую частичку себя. Но там была только чернота.                            Гермиона пропустила завтрак, который в их новом доме подавали в девять. Она заснула, стоило первым лучам проникнуть в комнату, и проспала до обеда. Никто её не будил. Сегодня был особенный день. Перерыв от занятий. А все из-за более важного дела. Сегодня состоится первый выход её и принца. Конечно, пока неофициальный, то есть не совсем.              Вечером Гермиона в компании принца отправится на выставку в галерею, чтобы начать создавать имидж пары, где их как бы случайно сфотографируют подосланные папарацци. Фотографии, естественно, быстро просочатся в сеть и на первые полосы газет. Произойдет своеобразный мягкий запуск их публичных отношений.              Гермиона была рада, что выбрали галерею, а не ужин в каком-то роскошном ресторане. Она не знала, о чем могла бы говорить с принцем за ужином. О прошлом? Нет, она затолкала его подальше, закрыла на замок и выбросила ключ. О будущем? Оно её интересовало мало. Галерея была идеальна по двум причинам: они могли молча расхаживать по комнатам и к тому же заниматься её любимым занятием — любоваться картинами.              Единственным сожалением было то, что она не могла взять Джинни. Та охотно согласилась пойти, хотела посмотреть на принца, пообщаться с человеком, претендующим на сердце её подруги, проверить его, однако её остановила работа. У неё был важный ужин. Правда, Гермиона не долго расстраивалась. Довольно быстро она осознала, что ни она, ни Драко не были готовы к допросам подруги. У них была только краткая история их псевдоотношений, никаких деталей. Разбираясь в скомканных ответах на вопросы, Джинни скоро бы вывела их на чистую воду. Да и сама Гермиона быстро бы с этим справилась, ничего не делая. Джинни видела влюбленную подругу и распознала бы в её глазах безразличие к принцу.              По этой же причине она избегала родителей, что было не так уж и сложно делать. Мать, вроде бы, и хотела побольше разузнать о её избраннике и истории отношений, но никак не решалась подойти и завести разговор. К тому же отец не нарочно забирал у неё много времени и внимания.              Обедала она в одиночестве. Родители прогуливались по территории и запаздывали. Она не расстроилась, поела и скрылась наверху. Она умылась и застыла в ожидании. Ей разрешили накраситься и приготовиться самой, чтобы она не выглядела слишком идеальной, но все же её образ должен был быть одобрен самой мисс Паркинсон.              Пэнси приехала к трем и привела с собой Бернис. Без всякого стеснения она распахнула двери в спальню Гермионы и прошла внутрь, где поудобнее уселась на софе. Они поздоровались, и Гермиона начала собираться. Она накрасилась не слишком ярко и распустила волнистые волосы. Пэнси слегка поправила ей макияж и приготовилась выбирать наряд. Гермиона предложила ей несколько вариантов, которые подготовили ей стилисты и в которых она бы чувствовала себя комфортно. Спустя полчаса они сошлись на многослойном сиреневом платье с кружевом и кожаной крутке. Пэнси вынудила её надеть каблуки. Гермиона смогла уговорить её на более удобные полусапожки.              Никогда она прежде не думала, что лишится выбора и в одежде. Но вот как свернула её дорога. Да, она выглядела красиво, бесспорно. Трудно выглядеть плохо в образах, подобранных профессионалами, подшитыми для её мерок. Но она выглядела иной и себя не узнавала, теперь и в зеркале.              — Вы выглядите великолепно, мисс Грейнджер, — восхищенно проговорила Бернис, и Гермиона обернулась к ней.              — Не стоит так официально, просто Гермиона, — мягко проговорила она. Ей непривычно было слышать такое обращение из уст почти что сверстницы.              — Хорошо, — неловко пробормотала помощница и кивнула.              — Бернис, спустись и убедись, что личную машину мисс Грейнджер приготовили.              — Конечно.              Помощница их оставила. И тогда недовольный взгляд Пэнси пронзил Гермиону. Развернувшись на каблуках, помощница принца угрожающе, как гроза, подошла ближе, прижимая блокнот с телефоном к груди.              — Не стоит слишком поощрять фамильярность. Привыкай к официальному обращению.              — Поняла, — Гермиона кивнула.              — Вот и отлично.              Они спустились на первый этаж. Машина родителей уже стояла перед дверьми. Ей нужно было какое-то время до объявления о помолвке сохранять образ «простой девчонки из народа», катающейся на обычной машине, но умом смогшей пробиться в «приличное» общество. Поэтому она и сняла кольцо, которое не сразу пожелало соскользнуть с пальца, на тумбочке у кровати. Его время ещё не пришло. О чем думал принц, когда доверял его ей так рано? Интуиция подсказывала, что эти размышления приведут к не очень легким для неё выводам. Поэтому она бросала их в вырытую яму и засыпала землей. Земля бережно хранила все, что она не уберегла.              Пэнси вручила ей ключи от машины. Гермионе также не хотелось думать и о том, как и когда те успели оказаться у помощницы принца.              — Удачи, — сказала Паркинсон с широкой рабочей улыбкой и продолжила тише: — не забывай, что вы влюбленные голубки. Вести надо соответствующе, но не перебарщивай. Это не так трудно.              Уголки губ дрогнули от нервозности. Гермиона не знала, как нормально, правильно, здорово вести себя в реальных отношениях, она не знала, чему должна соответствовать в этой игре? Может, Драко знал больше. Хотя она сомневалась и в этом.              Гермиона села за руль, пристегнулась, повернула ключ — мотор зашумел пчелиным роем — и положила руки на руль. Не оглядываясь, он тронулась и направилась к воротам. Она не сидела за рулем больше месяца или около того. Она успела позабыть ощущение. Как приятно было приоткрыть окно, включить музыку, ощутить ветер на лице и маневрировать на машине по поворотам узких дорог. Казалось, она могла уехать куда угодно, по указателям добраться до Шотландии или махнуть на пароме в Ирландию, пересечь туннель под Ла-Маншем и скрыться в Провансе.              Мечты.              Почему это желание убраться подальше так преследовало её годами? Неужели собственная кожа сделалась столь тяжелой? Неужели ноша казалась невыносимой? Неужели свобода была дороже родителей и друзей?              Ещё одно она зачеркивала в нескончаемом списке вещей, размышление о которых могло привести её к безумию. Незнание и правда сила? Так точно казалось. Распутывание скомканных чувств правда представлялось опасным занятием, которое сознание могло и не пережить. Ещё одна опознанная сломанная деталь в её механизме могла привести к краху всей системы. И вот она, как и мать не так давно, не сможет встать с кровати.              Лучше не думать, просто делать. Однажды все образуется. А если нет, что ж, она подумает об этом тогда.              Сейчас есть только она и дорога, которая могла отвезти её, куда она пожелает. На несколько недолгих минут, пока реальность не ворвется в штиль разума.              Сумерки опустились на город, когда Гермиона подъезжала к галерее. Действуя по привычке, она оставила машину на ближайшей парковке с более-менее приемлемым тарифом и пешком отправилась к зданию, поправляя небольшую маленькую сумочку на плече. Она думала, что хорошо было бы отправить все вещи, которые ей накупили для образа художницы, на благотворительность. Они были не сильно дорогими, но приличными, могли послужить пару лет. Ей доходчиво объяснили, что она не будет их носить после помолвки. Для предсвадебной фазы ей уже готовили другие наряды, более консервативные. Боже, как она ненавидела это слово.              У главного входа галереи, к которому вела зеленая дорожка, горели огоньки, ожидали консьержи и парковщики. Там же было несколько фотографов. Щелчки, вспышки. Она успела забыть, как все это проходило. Что ж, у неё было оправдание. Она была на грандиозных открытиях всего три раза и обычно к моменту прибытия гостей уже была внутри, проверяла, все ли шло по плану. Почетным гостем она никогда не была. До сих пор.              Гермиона остановилась под окнами здания и достала телефон. Она не решилась позвонить принцу — как сюрреалистично это звучало. Она написала, сообщая о своем прибытии и местонахождении, и стала ждать.              О его прибытии стало известно сразу и всем вокруг. Стоило принцу выйти из машины, как зазвучали вопрошающие голоса и щелчки камер. Гермиона подняла голову и попыталась разглядеть серди небольшой толпы знакомый силуэт. Он быстро нашел её глазами и сразу направился навстречу ей. За ним последовали объективы и вспышки. Гермиона замерла на месте, не зная, куда себя деть. Сердце застучало в ушах, будто пыталось перекрыть тревожный звук камер.              — Привет, — мягко проговорил Драко и тут же взял её за руку. Не теряя ни минуты, не ожидая ответа, он прикрыл её своей фигурой и спешно повел внутрь, обнимая спину. — Все хорошо?              — Наверное.              Когда они оказались в ярко освещенном холле и дверь за ними закрылась, Гермиона развернулась. Мозг отчаянно пытался осознать произошедшее. Теперь так будет всегда. Куда бы она ни пошла, что бы ни делала, на неё будут смотреть. На неё?! За стеклянными высокими дверьми все ещё шумели голоса и камеры. Вспышка там и тут. Маленькие бомбочки, разрушающие её прежнюю жизнь, остатки анонимности. Теперь каждый кому не лень захочет пробраться под её кожу.              — Гермиона?..              Она подняла глаза и встретила взор встревоженных серых глаз. Когда Драко очутился перед ней?              — Я в порядке, — произнесено автоматом, заученный стишок, — просто это было несколько неожиданно.              Гермиона попыталась усмехнуться, но вышло неуклюже.              — Точно? Я могу отвезти тебя домой.              «Помнишь себя? Ты не отступаешь».              — Не надо.              — Прости за то, что схватил тебя, — он потер заднюю часть шеи, —я не должен был. Но ты замерла, и мне показалось, что лучше будет увести тебя.              Его рука на спине. Гермиона знала, что было время, когда его прикосновения вызывали в ней волны жажды, бушующие, опасные, но не помнила те дни.              — Все нормально, Драко, — она произнесла его имя жестко и коротко. — Я понимаю, что нам придется много соприкасаться. Поэтому даю тебе согласие, если тебя это беспокоит. Только предупреждай, пожалуйста, если решишь поцеловать.              Он раскраснелся? Он чувствовал, как запылали щеки. Как Гермиона сохраняла хладнокровие, говоря о них? Неужели ничего не ощущала? даже глупую неловкость? мерцание ностальгии? Драко не верил, что в человеке, чье дыхание когда-то переполнялось палитрой чувств, не осталось ничего, кроме безразличия. Она была там, где-то внутри.              — Хорошо, конечно.              — Чем раньше, тем лучше. — Она спрашивала? — Мне надо привыкнуть, просто надо привыкнуть. Рано или поздно все равно придется, ведь так?              Она не пыталась намеренно уколоть его, она пыталась защититься и поверить. Но Драко ощутил глубокий порез на коже и вновь пожалел, что впутал её. Чем дальше он заходил, тем больше понимал несостоятельность своего плана. Он почему-то верил, что сможет ей помочь, находясь рядом. А теперь, теперь казалось, что он затягивал её глубже в пучину. Наивно и эгоистично. Знакомая его тенденция.              — Пойдем. Хочу посмотреть на картины.              На этот раз Гермиона выглядела увереннее, а Драко все равно ей не поверил и потащился за ней тенью. Она оставила кожанку в гардеробе. В тот момент, когда кожа соскользнула с её плеч и открыла вид на смуглую кожу, Драко забыл, как дышать. Он ощутил себя беспомощнее того мальчика в Оксфорде, который первый раз заговорил с девушкой, не являвшейся родственницей или работницей.              — Что? — Гермиона нахмурилась и схватилась за ткань. — Что-то не так с платьем? Испачкала?              Драко прочистил горло и опустил голову, краснея.              — Нет, ничего, я… — он поперхнулся. — Ты красиво выглядишь. С платьем все в порядке.              Гермиона ничего не ответила и прошла в первый зал, где уже собрались склонявшиеся друг к другу, тычущие пальцем в полотна люди, гуляли официанты с шампанским. Он двигался её тенью. И осознание пронзило его. Отодвинув горькую вину, он почувствовал это — штормовое осознание, сбивающее с ног, — понял, что готов был отдать все, что угодно, лишь бы продолжать шагать по её пятам. Драко был бесповоротно потерян для остального мира.              Лишь бы она не была потеряна для него…              «Ещё не поздно, не поздно», — шептал раскаивающийся голос.              — Хочешь посмотреть что-то первым? Или пообщаться с кем-то? — спросила она его, оборачиваясь.              — Нет. Сегодня я весь твой. Мы в твоем царстве.              — Ладно, — проговорила она. — Начнем сначала.              Драко хоть и не отнимал глаз от своей спутницы, замечал всем телом, что за ними внимательно наблюдали, рассматривали и перешептывались. Подойти почти никто не решался. Только однажды их прервали. Они с Гермионой только подошли к первой картине, когда к ним подошел директор галереи и представился. Драко вежливо улыбнулся и представил Гермиону, как его спутницу и искусствоведицу, знавшую свое дело. Стоило тени сомнения пробежать на старческом лице, как он рьяно принялся перечислять регалии мисс Грейнджер. Гермиона молчала со спокойным лицом, хотя внутри неё поблескивали знакомый гнев… и удивление. Она не знала, что её будущий муж был настолько осведомлен о её жизни.              — Не стоило тратить силы… — пробормотала она, когда директор ушел, и повернулась к картине. — Он все равно не будет считать меня равной себе. Это бесполезно.              — Тебе все равно?              — Если бы… — она пожала плечами, — я злюсь, конечно, но внутри, но не хочу тратить силы. Такие комментарии и взгляды преследуют женщин везде. Если каждый раз пытаться убеждать неверующих в своей пригодности, времени и сил на остальное попросту не будет хватать. Мой опыт показал, что лучше не реагировать или притворяться, что не понимаешь, о чем они говорят и на что намекают, чтобы они объяснялись. Иногда они злятся или скукоживаются, как сухофрукты. За этим забавно наблюдать… и ещё, — Гермиона пронзила его темными глазами. — Не надо меня защищать. Я могу это сделать сама, если сочту нужным.              — Я знаю, но я не могу допустить, чтобы кто-то принижал мою будущую жену.              — Ваше Высочество, — с недовольным тоном заговорила она, — вам не кажется, что вы много на себя берете?              — Гермиона, я никому не позволю тебя унижать или оскорблять. Даже взглядом. Это не обсуждается. Хочешь это сделать сама — я сделаю шаг назад, пожалуйста, но при твоем молчании терпеть я не собираюсь. Такое поведение неприемлемо.              — Ладно.              И дело было решено. Наконец, и Драко повернулся к картине. Его гнев сменился стыдом. Он ни черта не понимал в современном искусстве. Честно говоря, он его даже побаивался. Яркие краски, непонятные мазки. Он наклонял голову туда-сюда, но ничего не мог понять. Гермиона же, наоборот, разглядывала тщательно, стояла перед полотном несколько минут, бормотала себе под нос редкие слова и двигалась дальше. Он послушно шел за ней. Гермиона не делилась своими мыслями, а Драко боялся нарушить покой и вопросов не задавал.              — А это что должно означать? — сдался он, увидев очередное полотно.              — Я верю, что после того, как артист, кем бы он ни был: поэтессой или художником, заканчивает произведение и отправляет его в мир, он теряет его. Оно больше ему не принадлежит. У каждого произведение, в данном случае картина вызывает конкретное чувство. У всех оно разное. — Она вздохнула. — Иными словами: каждый видит то, что хочет видеть.              — И что видишь ты? — тихо спросил он.              — Свою жизнь.              Маленькая синяя точка на белом полотне.              Драко взглянул на Гермиону, та улыбалась, едва заметно, меланхолично. Точно смотрела на греческие руины когда-то великолепного храма.              — Мне жаль.              — Не стоит.               Она отмахнулась, не переставая улыбаться, и двинулась дальше. Барьер. Невидимый и толстый. Он все ещё был между ними. Как глупо было с стороны Драко позабыть об этом.              — Королева отправляется в рабочий тур по Франции на следующей неделе и вернется под конец мая.               — О, — Гермиона не знала, зачем ей эта информация. Он хотел поболтать, как в былые времена?              — Она хочет познакомиться с тобой официально.              Ну конечно. Ей стоило бы догадаться.              — Хорошо. Как это произойдет? — она не отрывала взгляда от картины напротив.              — Чаепитие в Букингемском дворце. Мисс Паркинсон сообщит тебе все необходимые детали и поможет.              — Ты будешь там? — карие глаза сверкнули.              Нутро Драко вспыхнуло разом.              — Если хочешь, я…              Она перебила его.              — Если у тебя есть дела, то не стоит утруждаться. Я справлюсь. Это всего лишь королева, — Гермиона нервно усмехнулась.              — Я приду.              — Ладно.              «Ужасное слово, ужасное, новый камень в стене безразличия», — думал Драко и стиснул зубы, отворачиваясь в сторону. Тогда-то он и заметил фотографа мероприятия с любопытной улыбкой, направляющегося к ним.              — Нас собираются сфотографировать, — кладя руку на талию Гермионы, прошептал Драко и легонько прижал её ближе. Они развернулись к мужчине, который отвешивал учтивый поклон.              — Прощу прощения, Ваше Высочество, могу я сделать фотографию?              — Конечно. Со мной будет моя спутница, — гордо и громко, — Гермиона Грейнджер. Искусствоведица.              Мужчина кивнул и немного отошел. Лицо его скрылось за профессиональной камерой. Гермиона откинула волосы на плечи, опустила руки, не желая, видимо, касаться его, и улыбнулась, не слишком сильно, так естественно. В нос пробрался мягкий запах жасмина. Неосознанно он склонился на несколько миллиметров к её шее — аромат стал ярче. Глаза прикрылись от наваждения, настигшего его. Ещё немного, немного, он откроет глаза и окажется посреди заставленных стеллажей, где она не будет сторониться его. Он сможет отмотать назад и все исправить.              — А теперь можно одиночное фото? — заговорил фотограф, безжалостно разрывая так и не ставшую четкой иллюзию.              — На этом достаточно, — грубее, чем хотел, отрезал Драко и потянул Гермиону дальше.              — Это было не слишком мило, — прошептала она, ухмыляясь.              — Не люблю фотографироваться.              Они не говорили больше, прохаживаясь между телами, скользя взглядами по большим и маленьким полотнам. Растворялись в белом шуме разговоров и звона бокалов. Их никто не отвлекал. Почти все подозревали, что это свидание. У принца, знаменитого по всей Европе холостяка, никогда не было девушки, известной публике. Ничего не просачивалось в новости за последние лет пять. И наконец это произошло. Все внимательно следили исподтишка и гадали, как скоро это появится в газетах, как скоро они узнают имя.              — Этого хватит, я думаю, — сказала она его, сворачивая магию, хотя ещё не пробило полночь.              — Но мы не досмотрели…              — У меня нет настроения, Драко, смотреть на картины. — Он почему-то не подумал, что близость искусства может вызвать не только счастье, но горечь, шедшую под руку с утратой. Как глупо. Он продолжал делать ошибки. — Я устала, а мне ещё надо добраться до родителей.              — Хорошо. Может, подвезти?              — Я сама.              Драко должен был довольствоваться и тем, что имел. Так и делал.              Они покинули здание через черный ход. Драко настоял на том, чтобы проводить её к парковке. Где-то там, чуть позади, мелькали охранники. Стук каблуков ударялся о стены и уносился дальше по улице.              — Прости. Не стоило тебя сюда приводить. Я надеялся, что тебе понравится.              — Мне бы понравилось при других обстоятельствах, но сейчас… я не знаю.              — Прости. Я думал, что… — он замолчал.              — Что ты думал? — смотря на омрачившееся мужское лицо, Гермиона уже догадывалась.              Иначе зачем ему было врываться в её жизнь спустя семь лет тишины?              — Я думал, что знаю… — он не смог договорить, заведомо зная о том, что мысль его была ошибочна и чересчур наивна для мужчины пускай и двадцати пяти лет.              Гермиона остановилась и заглянула в печальные глаза, убегавшие от её взгляда.              — Я не буду отрицать, что когда-то ты знал меня, Драко. — Она помотала головой. — Но прошло семь лет…я уже не та.              — Я знаю.              Теперь знаю.              — Нет, не знаешь. — В волосы забрался холодный ветер, предвещающий дождь. — Тебя не было рядом.              «Ты бросил меня», — почти сорвалось с женских уст, но она вовремя сомкнула их. Не нужно ему знать о терзаниях и боли, которые так любезно подарил. И ей вспоминать не нужно было. Все в прошлом. В прошлом? В прошлом.              — Гермиона, — голос его дрогнул, он выдохнул, руки его тянулись к ней, но он сдерживал себя прометейскими цепями, — прости, после того, что произошло, я всегда…              — Не надо! — испуганно она прервала его речь и подняла руки, желая поскорее оказаться в машине. — Я ничего не хочу слышать, ничего не желаю знать!              Темные воды, вот они снова подбираются к берегам. Не дай им унести себя.              — Прости, — одними губами произнес он, а в следующее мгновение обернул её тело руками, обнимая, прижимая к груди. Он вырос. Раньше она была ненамного меньше. Сейчас могла спокойно поместиться на его теплой груди, укрыться им, как покрывалом.              — Что ты делаешь? — возмущение и ледяная злость вот-вот готовы были вырваться наружу, но она не решалась двинуться.              — Не оборачивайся, — прошептал Драко на ухо, поправляя темную прядь. — Прости за вторжение. Сзади тебя фотограф. — Гермиона прислушалась, боясь обмана, и различила слабые щелчки. — Прости. Нам стоит попрощаться соответствующе. Хорошо?              — Да. — Гермиона расслабилась, заглянула в серые глаза и положила руку на его плечо, приобнимая, пальцы заскользили по коротким светлым волосам на затылке. — Не обманывайся, Драко. Я здесь ради отца, ради матери, ради людей, которым смогу помочь, вступив в новое положение. Не ради тебя. Понимаешь? Не ради тебя.              Замолчав, она осторожно коснулась губами его щеки. Так близко к его губам, что сердце Драко замерло, перестало качать кровь. Так близко, что со стороны могло показаться, будто они целовались, как настоящие возлюбленные.              — Понимаю. Я больше не смею долее докучать тебе. Спасибо за вечер.              Драко отступил. Его руки исчезли. Напоследок он склонил голову и ушел, растворяясь во тьме за пятнами фонаря.              Гермиона села в машину и трясущимися схватилась за руль. Улица перед лобовым стеклом размылась. Горячие струи на щеках. Она вновь смотрела на картины, как и мечтала, но почувствовала за вечер лишь одно — скорбь.