Часть 4.

Смерть была тёплой. Какаши ожидал холода — все говорили о холоде. О пустоте. О тишине. О "ничего". Но там, в бесконечном поле, было тепло. Солнце грело лицо, слегко припекая плечи и спину. Трава щекотала ладони. Обито смеялся, Минато что-то рассказывал, Рин кормила его рисовыми шариками. Он чувствовал покой. Впервые в жизни — настоящий, глубокий, всепоглощающий покой. — Ты заслужил отдых, — сказал Минато, положив руку ему на плечо. — Да, — ответил Какаши. — Кажется, да. Он закрыл глаза. Ветер шевелил белые волосы. Где-то далеко журчал ручей. Пахло цветами и чем-то ещё — тем особенным запахом, который бывает только в самом лучшем воспоминании детства. А потом мир дёрнулся. Сначала Какаши подумал, что это ветер. Но ветер не должен был быть таким... грубым. Не должен был вырывать его из тёплых объятий покоя и швырять куда-то вверх, сквозь тьму, сквозь время, сквозь саму реальность. Он попытался закричать, но рот не слушался. Попытался открыть глаза — веки были тяжёлыми, словно свинцовыми. — ...ши... Какаши... проснись... Голос был далёким. Чужим. Но почему-то знакомым. — Какаши, ты проспишь свой первый день в академии! Он открыл глаза. Потолок. Деревянный, с трещиной в левом углу. Какаши знал эту трещину — он смотрел на неё тысячи ночей, когда не мог уснуть. Когда ждал возвращения отца с миссии, а после и с войны. Когда плакал в подушку, чтобы никто не слышал. Это был его детский дом. В котором он не был уже больше двадцати лет. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Какаши резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Голова закружилась. Комната поплыла перед глазами — но он узнавал каждую деталь. Потертости в полу. Покрывало, что сейчас лежолу в углу. Стопку книг о тактике ниндзя, которую он прочитал в четыре года. Старый плюшевый пёс, подаренный матерью, которой он почти не помнил. — Нет, — прошептал он детским голосом. — Нет, только не снова. Он посмотрел на свои руки. Маленькие. Худые. Пальцы, в шрамах от куная, от бесчисленных тренировок, от лесок, с которыми он тренировался. Без тех полос, которые оставили пытки в Стране Волн. Его тело трясло. Какаши обхватил себя руками, пытаясь успокоиться. Не получалось. Мысли метались, как звери в клетке. Я умер. Я помню, как умер. Я был в том поле. Я видел Обито. Я видел Минато. Это был не сон. Это был... это был конец. Почему я здесь? Он сполз с кровати и упал на колени. Пол был холодным — таким же холодным, как пол в пещере, где его пытали. Какаши судорожно вздохнул, отгоняя воспоминания. Не сейчас. Не сейчас. — Какаши! — голос за дверью стал настойчивее. — Ты встал? Он замер. Узнал этот голос. Он узнал бы его из тысячи — низкий, мягкий, с едва уловимой хрипотцой. Голос, который он не слышал больше двадцати восьми лет. — Отец. — прошептал Какаши, и слёзы хлынули из глаз. —— Он не помнил, как оделся. Не помнил, как умылся. Тело делало все на автомате. Он очнулся уже сидя за маленьким столом на кухне, перед тарелкой с рисом и яйцом, и смотрел на человека напротив. Сакумо Хатаке. Белые волосы, собранные в хвост. Усталые, но добрые глаза. Лёгкая щетина. И та самая улыбка — грустная, тёплая, понимающая. Та, которую Какаши видел только на старых фотографиях. — Ты сегодня какой-то тихий, — сказал Сакумо, наливая себе чай. — Волнуешься перед академией? Какаши не мог говорить. Если бы он открыл рот, из него вырвался бы крик. Или рыдание. Или всё сразу. Он просто кивнул, вцепившись в палочки для еды так, что костяшки побелели. Возможно он слышал трещание дерева. — Всё будет хорошо, — сказал Сакумо. — Ты сильный. Ты всегда был сильным. Ты справишься, это всего лишь академия, новая, но нужная ступень в жизни. Нет, — подумал Какаши. — Я не сильный. Я сломанный. Я умирал дважды телом, и бесчисленное множество раз душой. Я видел смерть всех, кого любил. Я убивал. Я предавал. Я ненавидел себя так долго, что забыл, каково это — не ненавидеть. А ты... ты даже не знаешь, что скоро уйдешь уйдёшь. Что оставишь меня одного. Что я буду винить тебя. Что я возненавижу тебя за то, что ты выбрал смерть вместо меня. Что я никогда не прощу себе ту последнюю ссору. Когда это будет? Сколько мне сейчас? Должно быть четыре, если память не изменяет. На улице разраг весны. У меня осталось около двух лет, прежде чем я снова попрощаюсь с тобой. Он опустил голову. Рис расплывался перед глазами — он плакал. Снова. В этом маленьком теле слёзы приходили слишком легко. Организм не поспевал за душой, она была слишком взрослой и искалеченной для этого маленького, невинного тела. — Какаши? — Сакумо встал из-за стола, обошёл его и опустился на корточки рядом. — Что случилось? Тебя кто-то обидел? Он протянул руку, чтобы коснуться щеки сына. Какаши дёрнулся. Не потому, что боялся — потому что не знал, как выдержать эту нежность. Он не заслуживал этой нежности. — Прости, — выдохнул Какаши. — Я просто... я просто боюсь. — Чего? — Всего. — ответил он, и это была правда. Сакумо помолчал. Потом убрал руку и сел рядом на пол. — Знаешь, — сказал он тихо. — Я тоже боюсь. Каждый день. Каждую миссию. Боюсь не вернуться. Боюсь оставить тебя одного. Боюсь, что ты вырастешь и возненавидишь меня за то, что я не всегда рядом. Какаши поднял голову. Всхлипнул. Ты оставишь. Оставишь меня одного. Но миссии лишь косвенно поспособствуют этому. — Я никогда не возненавижу тебя, — сказал он, и это была ложь. Потому что уже возненавидел. Очень сильно. На много лет. Но сейчас, глядя в глаза живого отца, он не мог представить эту ненависть. Только любовь. Только отчаянную, детскую, безусловную любовь, которую он похоронил вместе с Сакумо. — Иди сюда. — сказал Сакумо и раскрыл объятия. Какаши бросился в них. Прижался лицом к груди отца, вдыхая запах — кожа, металл, зелёный чай. Запах, который он забыл. Который думал, что никогда больше не почувствует. — Всё будет хорошо, — повторил Сакумо, гладя его по волосам. — Я обещаю. Не ври. Скоро ты уйдешь. Какаши сжал ткань его куртки в кулачках и заплакал навзрыд. По-настоящему. Как ребёнок. Позволяя себе ту роскошь, которой никогда не позволял взрослый мужчина. Он плакал от облегчения. От страха. От любви. От невозможности ничего изменить. —— Первый день в академии был пыткой. Дети вокруг смеялись, бегали, кричали. Какаши смотрел на них и видел трупы. Не буквально — но он знал, кто из них умрёт. Кто станет ниндзя и погибнет в первой же миссии. Кто предаст деревню. Кто сойдёт с ума от власти. Он сидел в углу класса, прижав колени к груди, и считал вдохи. Вдох-выдох. Вдох-выдох. — Привет! Я Обито! Учиха Обито! А тебя как зовут? Какаши поднял голову. Перед ним стоял мальчик с пухлыми щеками, в дурацких очках-гориллах, с взлохмаченными волосами и огромной улыбкой. Ему было пять лет. Какаши смотрел на него и видел Обито в двенадцать — падающего под камни. Обито в тридцать — в оранжевой маске, уничтожающего Коноху. Обито в тридцать один — рассыпающегося в пыль на его руках. — Я... — голос дрогнул. — Хатаке Какаши. — А, тот самый гений! — Обито надул щёки. — А выглядишь ты не очень умным. Что, испугался в первый день? Я тоже боялся, но мама сказала, что это нормально. Хочешь, поделюсь рисовым шариком? Он протянул маленькую, чуть раздавленную рисовую конфету. Какаши взял её дрожащими пальцами. — Спасибо, — прошептал он. — Ты странный, — сказал Обито, садясь рядом. — Но мне нравится. Будешь моим другом? Какаши посмотрел на него. На живого. Настоящего. На того, кто ещё не знает боли, предательства, тьмы. — Буду, — сказал он. — Обязательно буду. В этот раз я не позволю тебе упасть. В этот раз я буду рядом. В этот раз я скажу тебе всё, что не сказал тогда. Но где-то глубоко внутри он знал, что это ложь. Что он не может ничего изменить. Что судьба — это река, а он всего лишь лист, который несёт течением. Он не знал, сможет ли он спасти его, но определенно попытается это сделать. Но кто знает, спаси он Обито, как повернётся жизнь. Он боялся, что умрет кто то другой, такой же дорогой человек, взамен на жизнь Обито. Он съел рисовый шарик и улыбнулся. Впервые за этот день. Забывая на мгновение о горечи и боли. Всего мгновение. —— Ночью он не спал. Лежал на кровати, смотрел в потолок и думал. Мысли были липкими, как смола. Они прилипали к сознанию и не отпускали. Я в прошлом. Я знаю будущее. Я знаю, кто умрёт. Я знаю, когда нападёт Девятихвостый. Я знаю, как умрет Минато-сенсей и Кушина-сан. Я знаю, кто такой Тоби. Я знаю про Мадару. Я знаю про Кагуя. Я могу всё изменить. Но если я изменю — исчезнет ли Наруто? Саске? Боруто? Весь мир, который я знаю? А если не изменю — смогу ли я смотреть, как Минато и Кушина умирают в ту ночь? Смогу ли смотреть, как Рин пронзает себя? Смогу ли смотреть, как Обито становится чудовищем? Смогу ли смотреть, как отец... Он закрыл лицо руками. Отец умрёт меньше чем через два года. Я знаю точную дату. Я знаю, почему. Я знаю, что он выберет честь ниндзя вместо жизни. Я знаю, что он оставит меня. Я могу остановить его. Я должен остановить его. Но голос в голове — голос взрослого Какаши, который прошёл через всё это — шептал: А если ты остановишь его — он никогда не станет легендой. Никогда не научит тебя главному. Никогда не оставит тот урок, который сделал тебя тем, кто ты есть. Какой урок? — мысленно закричал Какаши. — Что честь важнее жизни? Что нужно умирать за правила? Что одиночество — это единственный путь? Нет, — ответил голос. — Что любовь — это боль. Но она стоит того. Какаши перевернулся на бок, свернулся калачиком и заплакал в подушку. Он плакал так, как не плакал даже ребёнком — потому что тогда у него была надежда. А сейчас у него было знание. И знание было страшнее любого кошмара. Что мне делать? Он не знал. —— Утром он проснулся с красными, опухшими глазами. Он даже не понял, как отключился, видимо для его маленького тела, это было слишком много. Пришлось придумать историю про ночной кошмар — Сакумо поверил. Или сделал вид, что поверил. По дороге в академию Какаши пытался систематизировать мысли. Взрослый ум в детском теле — это преимущество. Он должен использовать его. Первое: я не могу изменить большие события. По крайней мере, не сейчас. Если я вмешаюсь слишком рано, последствия будут непредсказуемы. Второе: я могу подготовиться. Я знаю техники, которые ещё не изобретены. Я знаю, как тренировать тело. Я стану сильнее. Намного сильнее. Третье: я могу изменить маленькие вещи. Сказать отцу, что люблю его. Быть добрее к Обито. Спасти Рин — может быть, если я буду рядом... Четвёртое: я не могу спасти всех. Я должен принять это. Должен научиться жить с этим. Он остановился посреди улицы, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. — Я справлюсь, — прошептал он. — Я уже прошёл через это однажды. Пройду и сейчас. Но внутренний голос, голос ребёнка, которого он когда-то был, прошептал в ответ: А если нет? Если ты сломаешься? Если увидишь их смерть снова и не выдержишь? Какаши открыл глаза. Посмотрел на небо — голубое, чистое, беззаботное. Небо, которое ещё не видело войны. — Тогда я умру снова, — ответил он. — Но хотя бы попытаюсь. —— Дни превращались в недели. Недели — в месяцы. Какаши жил двойной жизнью. Днём он был ребёнком — ходил в академию, учился, играл с Обито и Рин (когда они появились в его жизни). Ночью — тренировался. Тайно. В лесу за домом. Он отрабатывал техники, которые знал из будущего, но адаптировал их к маленькому телу, у которого не хватало чакры и физической силы. Иногда он ловил себя на мысли, что забывается. Что начинает верить, что всё это — просто новая жизнь. Что у него есть шанс всё исправить. А потом он видел отца. Сакумо возвращался с миссий уставшим, иногда — раненым. Он всегда улыбался, когда видел сына. Всегда находил время, чтобы спросить, как прошёл день. Всегда гладил по голове перед сном. Какаши не знал, как себя вести. Часть его — взрослая, израненная — хотела кричать: «Ты не должен умирать! Ты не должен оставлять меня! Я запрещаю тебе умирать!» Другая часть — детская, та, которую он похоронил много лет назад — просто хотела обнять отца и никогда не отпускать. Он делал и то, и другое. Кричал во сне. Обнимал наяву. Однажды вечером Сакумо застал его за тренировкой в лесу. Какаши отрабатывал уклонение от кунаев, которые сам же и бросал с помощью простенькой техники марионетки. — Ты слишком мал для такого, — сказал Сакумо, выходя из тени. Какаши замер. Сердце ушло в пятки. — Я... — Не надо врать, — Сакумо сел на пень. — Я знаю, что ты тренируешься по ночам. Я знаю, что ты просыпаешься от кошмаров. Я знаю, что ты плачешь, когда думаешь, что я не вижу. Какаши опустил голову. — Я просто хочу быть сильным, — сказал он тихо. — Ты уже сильный, — ответил Сакумо. — Слишком сильный для своего возраста. И это меня пугает. Тебе ещё только четыре. Слишком мал, что бы так себя убивать тренировка. Побудь хоть немного обычным ребёнком. Он помолчал. — Знаешь, я иногда думаю, что совершаю ошибку. Что слишком много работаю. Что мало времени провожу с тобой. Что однажды я уйду на миссию и не вернусь, а ты останешься один. — Не говори так. — выдохнул Какаши. — Почему? Это правда. Наша работа — опасна. Я могу умереть в любой день. И ты должен быть готов к этому. — Я не хочу быть готов! — закричал Какаши. — Я не хочу, чтобы ты умирал! Я не хочу оставаться один! Он не знал, откуда взялся этот крик — из ребёнка или из взрослого. Наверное, из обоих сразу. Сакумо встал. Подошёл к сыну. Опустился перед ним на колени. — Ты никогда не будешь один, — сказал он серьёзно. — Даже если меня не станет — ты не будешь один. Потому что я всегда буду с тобой. Здесь. Он коснулся ладонью груди Какаши — там, где билось сердце. — И здесь, — он коснулся его лба. Какаши смотрел в глаза отца. Темно-серые, как у него самого. Уставшие. Любящие. Обречённые. — Папа, — прошептал он. — Пожалуйста, не умирай. Сакумо улыбнулся. Грустно. Так, как улыбаются люди, которые знают, что не могут дать обещание. — Я постараюсь. — сказал он. Это была ложь. Какаши знал это. —— Вторая Война Шиноби закончилась, когда Какаши было три года. Он не помнил её — только обрывки: сирены, бегущих людей, отца, который уходил на рассвете и возвращался глубокой ночью с красными глазами. Но историю войны он выучил позже, или раньше — из книг, из разговоров взрослых, из того, как шептались соседи, когда думали, что он не слышит. Сакумо Хатаке стал легендой на той войне. Говорили, что он пробил оборону Страны Ветра в одиночку. Что его Белый Клык сверкал в ночи, как молния, и враги бежали, едва завидев этот свет. Что он спас целый батальон, пожертвовав миссией, и деревня обязана ему жизнями сотен ниндзя. — Твой отец — герой, — говорили Какаши учителя в академии. — Он станет Четвертым Хокаге. Это лишь вопрос времени. Какаши кивал и улыбался. Он верил. Он хотел верить. Но были и другие голоса. Те, которые шептались по углам. Те, которые качали головами, когда Сакумо проходил мимо. — Он слишком мягок. Настоящий ниндзя не жертвует заданием ради людей. — Говорят, на той миссии он мог закончить войну на год раньше. Но выбрал спасение каких-то рядовых. — Герой? Может быть. Но Хокаге? Сомневаюсь. Какаши слышал эти шепотки. Они жалили, как осы. Но он заставлял себя не обращать внимания. Отец был героем. Отец был сильным. Отец был прав. Отец не мог ошибаться. —— Какаши проснулся в пять утра, как всегда. Небо за окном было серым — осень вступала в свои права. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, собирая мысли в кучу. Сегодня: бег до реки и обратно — двадцать километров. Отработка замены с ускорением. Три подхода накрутки чакры на кончиках пальцев. Вечером — чтение свитков о тактике боя в лесу. Он сел на кровати и посмотрел на свои руки. Маленькие. Слабые. Такие непохожие на те руки, которыми он когда-то создавал тысячу техник. — Прогресс идёт слишком медленно, — прошептал он в пустоту. За год в прошлом он добился многого. Его тело в четыре, почти пять лет было сильнее, чем у большинства шестилеток. Запас чакры вырос — он знал, как растить его правильно, без перегрузок, без выгорания. Он уже мог сделать элементарное разделение на клона, хотя держался тот не больше минуты. Но этого было мало. Какаши спустил ноги на пол. Холодный деревянный пол заставил его вздрогнуть — напоминание о том, что он жив. Что он снова здесь. — Если я хочу изменить будущее, я должен стать сильнее, чем был в прошлой жизни. Сильнее, чем в пике. Сильнее, чем... Он замолчал. Мысль о том, чтобы превзойти самого себя из будущего, была одновременно вдохновляющей и пугающей. Он оделся, тихо вышел из дома, стараясь не разбудить отца, который вернулся с миссии только под утро, и побежал. Воздух резал лёгкие. Ноги месили грязь на лесной тропе. Какаши бежал и считал: раз, два, три — вдох. Раз, два, три — выдох. Техника дыхания, которую он изобрёл для себя ещё в Анбу. Она помогала отключать мысли. Но сегодня мысли не отключались. В прошлой жизни я был гением. Но это ничего не значило. Гении умирают так же легко, как и все. Обито был не гением — но он чуть не уничтожил мир. Наруто был хуже всех в академии — но он спас всех. Что такое талант без цели? Что такое сила без людей, которых нужно защищать? Он споткнулся о корень, едва не упал, но удержал равновесие. Продолжил бег. Отец сказал однажды: «Сильный ниндзя — не тот, кто побеждает врагов. А тот, кто возвращается домой». Я не понял этого тогда. Думал, он просто боится. Теперь я понимаю. Сила — это возможность прийти домой. К тем, кто тебя ждёт. Он добежал до реки, развернулся и побежал обратно. Ноги гудели, но он не сбавлял темпа. К семи утра Какаши был на полигоне за деревней. Место он выбрал сам — глухое, скрытое деревьями, с парой пней для отработки ударов. Сюда никто не ходил. Здесь он мог тренироваться без лишних глаз. Он начал с разминки. Растяжка. Отжимания. Приседания. Базовые удары по пню — ногами, руками, локтями, коленями. Каждое движение отточено до автоматизма — память взрослого тела помогала, но детские мышцы быстро уставали. — Чёрт, — выдохнул он, массируя ноющую голень. — В прошлой жизни я забыл, каково это — быть маленьким. Он сел на траву, прислонился к дереву и закрыл глаза. Почему я здесь? Зачем меня отправили назад? Этот вопрос мучил его каждый день. В прошлый раз, когда он попал в прошлое, это было случайностью. Но сейчас — сейчас он умер. По-настоящему. Он видел бесконечное поле. Он видел Обито. Он был готов к покою. И вдруг — снова в теле четырехлетнего ребёнка. Может быть, это наказание? Может быть, боги решили, что я ещё не искупил свои грехи? Или... или это шанс. Настоящий шанс. Он открыл глаза и посмотрел на небо. Облака плыли медленно, лениво, как будто у них было всё время мира. Если это шанс — я не имею права его упустить. Я должен стать сильнее. Должен найти способ спасти всех. Отца. Обито. Рин. Минато-сенсея. Всех. Иногда ему было тошно от своих же мыслей и беспомощности. В конце конце, он же шиноби, перенесший столько потер и боли, он слишком погрузился в свои муки, но с другой стороны, хоть когда то он может выпустить свою боль, которую не понять никому, хоть немного. Он встал, отряхнул штаны и вернулся к тренировке. Сегодня он отрабатывал технику замены на скорости. В прошлой жизни он делал её за долю секунды, инстинктивно. Сейчас маленькое тело не успевало за мыслью. Он бросал камень в воздух, заменял себя на него в момент падения и ловил камень уже новой позицией. Получалось через раз. Плохо. Слишком плохо. — Ещё, — сказал он себе. — Ещё раз. Камень вверх. Хлопок. Замена. Он оказался в трёх метрах правее, но камень упал на землю, не пойманный. — Ещё. Камень. Хлопок. Замена. Камень пойман. Но потеряна секунда. — Ещё. Камень. Хлопок. Замена. Камень пойман, позиция идеальна, время — меньше половины секунды. Какаши выдохнул и улыбнулся. Криво. Устало. — Прогресс есть. Медленный, но есть. Он тренировался до обеда. Потом пошёл домой, помог отцу приготовить еду — тот всё ещё спал, но Какаши знал, что скоро проснётся, потому что запах рыбы пробуждал даже мёртвых. — Какаши, ты снова тренировался с утра? — спросил Сакумо, появляясь на кухне в растянутой рубашке и с растрёпанными волосами. — Да, — коротко ответил Какаши. — Ты слишком много тренируешься для своего возраста. — Я не устаю. Сакумо посмотрел на сына долгим взглядом. Какаши выдержал его — он научился выдерживать любые взгляды за годы в Анбу. — Ты очень похож на меня, — сказал наконец Сакумо. — Такой же упрямый. Такой же одержимый. Только я был одержим долгом, а ты — силой. — Это одно и то же, — ответил Какаши, переворачивая рыбу. — Нет, — покачал головой Сакумо. — Долг — это служение другим. Сила — это служение себе. Найди баланс, Какаши. Иначе сломаешься. Какаши промолчал. Он уже сломался. Однажды. И собрал себя заново. И сломался снова. И снова собрал. И так происходило множество раз. Он не боялся ломаться. Он боялся, что однажды не сможет собраться. —— Это случилось в один из обычных дней. Какаши возвращался с тренировки — солнце уже клонилось к закату, тени удлинялись, лес наполнялся вечерними звуками. Он шёл неспешно, чувствуя приятную усталость в мышцах. День был удачным — он наконец освоил техницу хождения по вертикальным поверхностям на четыре года раньше, чем в прошлой жизни. Он уже почти вышел к окраине Конохи, когда заметил его. Ворон сидел на ветке старого дуба на краю тропы. Обычный ворон — чёрный, блестящий, с умными глазами. Но что-то в нём было не так. Какаши остановился. Ворон смотрел на него. Не отводил взгляд. Не каркал. Просто сидел и смотрел — так, как смотрят те, кто видит больше, чем обычная птица. — Ты не обычный. — сказал Какаши, подходя ближе. Ворон наклонил голову. Чиркнул клювом по ветке — раз, другой. Потом расправил крылья и перелетел на ветку поближе. Какаши протянул руку. Ворон не улетел. Он смотрел на маленькую ладонь, потом на лицо мальчика, потом снова на ладонь. — Иди сюда, — тихо сказал Какаши. — Я не причиню вреда. Ворон каркнул — один раз, коротко, будто усмехнулся — и прыгнул на его руку. Когти впились в кожу сквозь рукав, но Какаши не дёрнулся. Он смотрел в глаза птицы. Чёрные. Блестящие. И в них — не просто птичья сущность. В них была... мысль. Это чей-то призывной зверь? — подумал Какаши. — Но чей? В Конохе я не знаю никого, кто использует воронов. Кроме... Он замер. Вспомнил. Длинные чёрные волосы. Веер на спине. Глаза, в которых застыла вечность. Учиха Итачи. Вороны. Но Итачи сейчас даже не родился. Это не может быть его призыв. Ворон вдруг каркнул громко, резко, и взлетел. Сделал круг над головой Какаши и полетел в сторону деревни. — Постой! — крикнул Какаши, но ворон уже скрылся за деревьями. Он стоял несколько минут, глядя в пустое небо, и думал. Ворон был реален — это точно. Не иллюзия, не гендзюцу. Но что он делал здесь? И почему смотрел именно на него? Может быть, я просто устал и начинаю видеть то, чего нет, — подумал Какаши. — Или... или это знак. Он пошёл домой, но ворон не шёл из головы. Вернувшись домой, Какаши застал отца за сбором сумки. — Новая миссия? — спросил он, снимая обувь. — Да, — Сакумо затянул ремни на рюкзаке. — Страна Молний. Разведка. Должен вернуться через неделю. — Опять один? — С командой. Хорошие ребята. Я их знаю. Какаши кивнул. Он не спрашивал подробностей — не имел права. В этой жизни он был просто ребёнком. Слишком умным для своих лет, но всё же ребёнком. — Будь осторожен. — сказал он. — Всегда. — улыбнулся Сакумо, но улыбка была грустной. Он ушёл на закате. Какаши стоял у окна и смотрел, как фигура отца растворяется в сумерках. Сердце сжалось — не предчувствие, просто старая боль. Каждый раз, когда отец уходил, в груди застревал маленький острый осколок страха. В прошлой жизни он всегда возвращался. До той самой миссии. До той, которая сломала его. Какаши отошёл от окна. Дом был пустым и тихим. Слишком пустым. Слишком тихим. Он побродил по комнатам, не зная, чем заняться. Вечер без тренировки казался потерянным временем, но тело требовало отдыха — мышцы ныли, руки дрожали. Он зашёл в комнату отца. Это было место, куда он заходил редко. Даже после его смерти. Не потому, что отец запрещал — Сакумо никогда ничего не запрещал. Просто комната казалась святилищем. Местом, где жила легенда. Белый Клык. Герой войны. Какаши огляделся. Простая кровать, аккуратно застеленная. Стол с бумагами. Полка с книгами. И в углу — старый сундук, окованный железом. Он подошёл к сундуку. Замок был простым — для ребёнка непреодолимым, но не для бывшего Хокаге. Какаши достал из кармана тонкую проволоку (всегда носил с собой — привычка из Анбу) и открыл замок за несколько секунд. В сундуке лежали старые свитки. Техники. Карты. Несколько писем. И в самом низу — свиток, перевязанный красной лентой. Какаши вытащил его. На обёртке было написано: «Контракт с призывными животными. Собаки». Он замер. Сердце забилось быстрее. Отец никогда не говорил, что у него был контракт с собаками. В прошлой жизни я нашёл этот контракт только после его смерти. Но сейчас... сейчас он жив. А свиток здесь. Он развернул свиток. Тонкая бумага, старые чернила, иероглифы, выведенные аккуратным почерком. И в конце — пустая строка для подписи кровью. Какаши смотрел на свиток и думал. В прошлой жизни я подписал контракт с собаками уже взрослым. Это были Паккун, Уруши, Шиба... они служили мне верой и правдой. Но если я подпишу сейчас... появятся ли они? Или придут другие? Он взял кунай из отцовской сумки — маленький, острый, пахнущий металлом — и сделал надрез на пальце. Кровь выступила красной каплей. — Я не знаю, правильно ли это, — прошептал он. — Я не знаю, имею ли я право. Но мне нужна сила. Мне нужны союзники. Он прижал палец к бумаге и вывел своё имя: Хатаке Какаши. Свиток вспыхнул белым светом. На мгновение Какаши ослеп. А когда свет погас, на полу перед ним сидел маленький, белый, круглый пёс с большими чёрными глазами. — О, — сказал пёс. — Ты маленький. Какаши уставился на него. — Паккун? — Нет, — пёс наклонил голову. — Меня зовут Кенши. Я сын Паккуна. Ты... ты меня знаешь? Мы ещё не встречались. Какаши не знал, что сказать. Сын Паккуна. В прошлой жизни у Паккуна не было детей. Или были, но они не служили ему. — Ты призвал меня, — продолжал пёс. — Значит, мы теперь напарники. Только ты очень маленький. Ты вообще умеешь пользоваться призывом? — Умею, — сказал Какаши. — Научусь, – исправился он. Кенши почесал лапой за ухом. — Странный ты. Ладно, буду служить. Только, чур, когда вырастешь — будешь угощать меня говядиной. Паккун говорил, что у его хозяина была вкусная еда. Надеюсь, ты не хуже. Какаши улыбнулся. Впервые за долгое время — тепло, искренне, без горечи. — Договорились, — сказал он и погладил пса по голове. —— Сакумо вернулся через десять дней, а не через семь. Какаши ждал его каждый вечер на крыльце. Смотрел на дорогу, вслушивался в звуки, надеялся увидеть знакомую фигуру. На восьмой день он начал бояться. На девятый — готовиться к худшему. На десятый — Сакумо пришёл. Он был бледным. Глаза — пустые. Одежда — в запёкшейся крови, не его. Он не нёс сумки. Не нёс трофеев. Он просто шёл, смотря под ноги, и казался старше на десять лет. — Отец, — сказал Какаши, вскакивая. Сакумо поднял взгляд. Посмотрел на сына — и не узнал. Секунда. Другая. Потом моргнул, и пустота в глазах сменилась чем-то другим. Болью. — Какаши, — голос был хриплым. — Ты дома? Хорошо. Он прошёл мимо сына, зашёл в дом, закрылся в своей комнате. Какаши стоял на пороге и сжимал кулаки. Это она. Та самая миссия. Я знаю. Я чувствую. Он подошёл к двери отца. Прижался ухом. Тишина. Ни звука. Ни плача, ни вздохов, ни молитв. — Отец, — позвал он. — Что случилось? Молчание. — Отец, пожалуйста, скажи мне. Дверь открылась. Сакумо стоял на пороге, сжимая ручку так, что костяшки побелели. — Я провалил миссию, — сказал он. — Мои товарищи... я спас их. Но задание провалено. Из-за меня. Из-за моего выбора. Какаши смотрел на отца и видел не героя. Не легенду. Не Белого Клыка. Он видел человека. Сломленного. Уставшего. Одинокого. — Ты поступил правильно, — сказал Какаши. — Жизнь товарищей важнее задания. Сакумо горько усмехнулся. — В деревне так не считают. Они скажут, что я трус. Что я поставил чувства выше долга. Что я... что я не достоин быть ниндзя. — Они ошибаются. — А если нет? Если они правы? Какаши шагнул вперёд. Взял отца за руку — ту самую, которой тот сжимал ручку двери. Разжал пальцы. Заглянул в глаза. — Ты научил меня, что сильный ниндзя — не тот, кто побеждает врагов. А тот, кто возвращается домой. Ты вернулся. Ты спас товарищей. Ты — сильный. Сакумо смотрел на сына долго. Очень долго. Потом его глаза наполнились слезами. — Ты слишком мудр для своих лет. — прошептал он. — Я просто твой сын. — ответил Какаши. Они стояли так — маленький мальчик и великий ниндзя — держась за руки в полумраке коридора. И оба знали, что это только начало. Что впереди — шепотки, презрение, одиночество. Но сейчас, в этот момент, они были друг у друга. Какаши сжал руку отца сильнее и пообещал себе: Я спасу тебя. В этот раз — спасу. Даже если придётся разрушить будущее. Он не знал, что будущее разрушит само себя. Без его помощи.