Часть 5

Лес встретил его тишиной. Какаши шёл по тропе, которую знал наизусть — каждый корень, каждый камень, каждый изгиб. Он ходил здесь сотни раз в прошлой жизни, ходил сотни раз в этой. Лес был его убежищем, где можно быть одному и не скрывать эмоции, ни кто не найдет, если уметь прятаться. Лес был его полигоном, здесь он тренировался. Здесь он плакал, когда никто не видел. Здесь он учился быть сильным. Сегодня тренировка была особенно жестокой. Он заставил себя бежать двадцать километров с утяжелителями — в два раза больше обычного. Потом отрабатывал удары по деревянному пню, пока костяшки не стёрлись в кровь. Потом пытался удержать техницу хождения по воде на быстрой реке — и падал снова и снова, пока одежда не промокла насквозь и зубы не начали выбивать дробь от холода. Он был зол. Не на кого-то конкретного — на всё. На отца, который таял на глазах. На деревню, которая отвернулась от героя. На себя, который ничего не мог изменить. Ему нужно, как можно быстрее улучшить контроль чакры, и увеличить ее, без теневых клонов было трудно, приходилось тратить время на академию, в то время, как он мог просто отправить клона на учебу, а сам ходил бы тренироваться. Он шёл домой, когда услышал карканье. Не обычное — хриплое, надрывное, полное боли. Какаши остановился. Повернул голову. Глазами пытался найти источник звука. В кустах, у корней старого дуба, билась птица — ворон. Чёрный, блестящий, но перья на левом боку были сбиты и залиты кровью. Рядом валялась разорванная ловушка — грубая, самодельная, из проволоки и палок. Браконьеры? Мальчишки? Неважно. Какаши подошёл ближе. Ворон забился сильнее, пытаясь улететь, но сломанное крыло волочилось по земле, и из клюва шла кровь. Глаза — чёрные, блестящие, умные — смотрели на мальчика пронзительными глазами, что так и говорили, подойдешь, поплатишься за это. — Тише, — сказал Какаши, опускаясь на корточки. — Я не трону. Он протянул руку, ворон замер, смотря на него с опаской . Дышал тяжело, открытым клювом, будто задыхался. — Дай посмотреть, — Какаши осторожно коснулся крыла. Ворон дёрнулся, но не клюнул. — Сломано. И рваная рана на груди. Если не помочь — умрёшь. Ворон смотрел на него. В чёрных глазах отражалось небо — серое, вечернее, равнодушное. — Я помогу, — сказал Какаши. — Но ты должен мне доверять. Он снял поясную сумку, достал бинт и мазь — всегда носил с собой, привычка из будущего, настолько въевшая в память, что брать эти вещи выходило бессознательно. Осторожно, медленно, чтобы не причинить лишней боли, он освободил птицу от остатков ловушки. Проволока впилась в тело глубоко — пришлось разрезать кунаем. Ворон не кричал. Только смотрел. Принял решение доверять, возможно почувствовал, что собачник не собирается вредить. Какаши обработал раны, наложил шину на крыло из двух тонких веток, перемотал бинтом. Крови было много — она пропитала его рукава, натекла на траву, но он не останавливался. Он умел лечить. Научился у Сакуры, у Шизуне, у самой Цунаде. Сотни раненых солдат прошли через его руки. Одна птица — не проблема. — Готово, — сказал он через полчаса. — Теперь нужен покой. Дня три-четыре не летать. Есть будешь? Ворон моргнул. Слабо, но осознанно. Какаши порылся в сумке, нашёл остатки рисового шарика — смятый, засохший по краям, но съедобный. Раскрошил на ладони. Ворон посмотрел на еду. Потом на Какаши. Потом медленно, с трудом, склонил голову и начал клевать. — Молодец, — сказал Какаши. — Ешь. Силы нужны. Он сидел на корточках, смотрел, как птица ест, и думал. Ворон был обычным — не чувствовалось чакры, не было печати, ничего сверхъестественного. Просто птица. Но что-то в ней было... правильное. Живое. В последнее время в его жизни было мало живого и настоящего. — Знаешь, — сказал он тихо. — Мой отец умирает, и не телом — душой. Он был героем. А теперь он, для тех, кто этим героем его и прозвал, никто. И я ничего не могу с этим сделать. — Хатаке сам не понял почему решил рассказать это. Возможно то, что это всего лишь обычная птица, которая не будет давать советови жалеть его. Ворон поднял голову. Посмотрел на Какаши — долго, внимательно, будто понимал каждое слово. — Глупо, да? Говорить с птицей. Но ты... ты не уйдёшь. Не предашь. Не назовёшь трусом. Ты просто будешь есть мой рис и смотреть на меня чёрными глазами. И этого достаточно. Ворон каркнул — тихо, хрипло, будто соглашаясь. Какаши улыбнулся. Криво и больно, впервые за много дней. Губы отказывались его слушать. Кожу слегка стняло, неприятно. Но Хатаке мало обратил на это внимание. — Хочешь остаться со мной? — спросил он. — Я не обещаю лёгкой жизни. Буду таскать тебя на тренировки, кормить тем, что есть, иногда забывать покормить вообще. Но ты не будешь один. И я не буду один. Ворон наклонил голову. Потом медленно, шатаясь, поднялся на лапах и переступил поближе к Какаши. Коснулся клювом его пальцев. — Договорились, — сказал Какаши. Он взял птицу в руки — осторожно, как драгоценность — и понёс домой. Дома Какаши устроил ворону гнездо в своей комнате — старый свитер, свернутый в корзину, накрытый мягкой тряпкой. Ворон осмотрел жилище, покрутил головой, клюнул край свитера и устроился с видимым удовлетворением. — Ты требовательный, — усмехнулся Какаши. — Будешь жить здесь, пока крыло не заживёт. Потом решишь, оставаться или улетать. Он хотел назвать его Карасу. Просто «ворон». Фантазии не было. Но ворон не одобрил это имя. Стоя на столе в комнате Какаши, он смотрел на полки с книгами и с хрипом каркал. Когда Хатаке обратил на это внимание, он подошел к полкам и посмотрел на ворона, пытаясь понять, что от него требовалось. Он проводил по книгам руками, останавливаясь на корешке по несколько секунд. Дойдя до нужной, для ворона, книги, он каркнул. Какаши взял ее в руки и честно мало что понял. Хирагана. Пожав плечами, он подошел к столу, начал перелистывать страницы и оставился на той, на которой каркнул ворон. Оставил книгу открытой и отступил на шаг. Птица медленно передвигаясь на еще слабых лапах, стал показывать нужные иероглифы. Дайаку. Птица была обычной, в ней не чувствовалось чакры, она не могла быть призывом, так почему же она настолько умна. — Значит зовут тебя Дайаку? — с сомнение спросил Какаши. Ворон каркнул, Хатаке не знал, как реагировать. Отец зашёл в комнату вечером — бледный, небритый, с пустыми глазами. Увидел птицу, но ничего не сказал. Только кивнул и ушёл. Какаши смотрел ему вслед. Сердце сжалось. — Он не ест, — сказал он ворону. — Я готовлю, ставлю перед ним, а он не ест. Тарелки стоят нетронутыми. Он тает на глазах. И я ничего не могу. Дайаку каркнул — тихо и сочувственно. — В прошлой жизни я ненавидел его. Думал, что он слабак. Что бросил меня. Что не любил достаточно сильно, чтобы остаться. Теперь я понимаю — он просто устал. Устал быть героем, которого никто не хочет. Устал слышать шёпот за спиной и смотреть в глаза сыну, который знает больше, чем должен. Какаши сел на кровать, обхватил колени руками. — Я мог бы спасти его. Если бы сказал правду — что знаю будущее, что он умрёт, что его смерть ничего не изменит, кроме моей боли. Но он не поверит. Или поверит и умрёт всё равно. Или поверит, останется жив, и мир рухнет, потому что его смерть — это часть истории. Я не знаю. Я ничего не знаю. Ворон приподнялся, переступил по корзине, коснулся клювом его колена. — Ты прав, — сказал Какаши. — Хватит ныть. Надо тренироваться. Он встал, подошёл к столу, взял кунай и начал метать в самодельную мишень на стене. Раз за разом. Тысяча бросков. Каждый день. Ворон смотрел. Ждал и был рядом. —— Сакумо угасал. Какаши видел это каждое утро, когда заходил в комнату отца с завтраком. Тот лежал на кровати, смотрел в потолок, не двигался. Еда оставалась нетронутой. Чай стыл. — Отец, — говорил Какаши. — Поешь. Молчание. — Пожалуйста. — Я не голоден, — голос был пустым, чужим. Какаши ставил тарелку на тумбочку и уходил. Не мог смотреть. Не мог оставаться. Дайаку летал за ним тенью. Сидел на плече во время тренировок, каркал, когда Какаши падал с дерева или срывался с воды, приносил мелкие предметы — перья, камешки, однажды маленькую змейку, которую Какаши с криком отбросил в кусты. — Я не ем змей! — возмутился он. Дайаку обиженно каркнул, он вообще то заботится, ничего этот человечишка не ценит, и улетел добывать нормальную еду. Тренировки стали жёстче. Какаши знал — если он хочет изменить будущее, он должен стать сильнее. Сильнее, чем был в прошлой жизни. Сильнее, чем кто-либо в его возрасте. Он бегал по утрам, когда Коноха ещё спала. Десять, пятнадцать, двадцать километров — с утяжелителями на лодыжках и запястьях. Он карабкался по деревьям, отрабатывая хождение по вертикальным поверхностям, пока ладони не покрывались мозолями, а мозоли не превращались в кровавые волдыри. Он стоял на воде часами, балансируя на грани между концентрацией и истощением, и падал снова и снова. Дайаку сидел на берегу, смотрел и иногда каркал — то ли подбадривая, то ли насмехаясь. — Легко тебе говорить, — выдохнул Какаши, выбираясь из реки в сотый раз. — У тебя крылья. Ворон довольно каркнул. Однажды, после особенно изнурительной тренировки, Какаши сидел под деревом и смотрел в небо. Дай сидел рядом, чистил перья. — Знаешь, — сказал Какаши. — В прошлой жизни у меня была команда. Минато-сенсей, Обито, Рин. Они были моей семьёй. А потом Обито «умер». Потом Рин умерла. Потом Минато умер. И я остался один. На много лет. Он помолчал. — Я думал, что одиночество — это плата за силу. Что если я буду один, мне нечего будет терять. И я стану непобедимым. Он усмехнулся. — Это неправда. Одиночество не делает сильнее. Оно делает тебя пустым. А пустоту легко заполнить чем угодно — гневом, ненавистью, желанием смерти. Ворон наклонил голову. — Сейчас я снова ребёнок. И я снова один. Но теперь у меня есть ты. И, наверное, это что-то значит. Ворон каркнул — тихо, почти нежно — и прижался к его руке, слегка клюнув по ней. Какаши погладил его по голове. Перья были мягкими и тёплыми. —— В академии Какаши был изгоем. Не потому, что его не любили — потому, что он сам не подпускал. Он сидел на последней парте, отвечал на вопросы учителей сухо и по делу, не общался с одноклассниками, не играл на переменах, не ходил на обед в столовую. Дети сторонились его. Слишком серьёзный, слишком взрослый, слишком чужой. Обито пытался пробить броню. — Эй, Хатаке! Пошли на полигон, покажешь, чему научился! — Нет. — Почему?! — Я тренируюсь один. — Ты всегда тренируешься один! Это скучно! — Мне не скучно. Обито злился, топал ногами, кричал, что Какаши — зазнайка и выскочка, что он думает о себе слишком много, что он вообще никто. Какаши обещал быть его другом, принял его дружбу, а после его будто подменили и он перестал обращать на него внимание, Обито был золи возмущён таким отношением. Какаши слушал и молчал. Он знал, что этот шумный мальчик с оранжевыми очками однажды станет чудовищем, а потом умрёт героем. Он знал, что должен быть к нему добрее. Но не мог. Не сейчас. Слишком больно. Он себя переоценил. Рану еще не зажила, этот кусок его души, все ещё не был собрать заново. Рин пыталась иначе. — Какаши-кун, я испекла печенье. Хочешь? Она протягивала маленький свёрток, перевязанный розовой ленточкой. Какаши смотрел на её улыбку — добрую, тёплую, искреннюю — и видел её мёртвой. Своей рукой. Её кровь на своих пальцах. — Спасибо, — говорил он и уходил. Рин не обижалась. Она была терпеливой. Дайаку сидел на крыше академии, следил за окнами. Иногда, когда Какаши выходил на перемену, ворон слетал вниз, садился на плечо и каркал что-то ободряющее. — Ты приручил ворона? — спросил однажды учитель. — Он сам меня приручил, — ответил Какаши. Учитель не понял, но переспрашивать не стал. Ворон лишь насмешливо смотрел, впрочем не поражаясь тому, что Какаши и здесь оказался прав. Уроки были скучными. Какаши знал всё, что рассказывали учителя — и больше. Он читал учебники за следующий класс и за следующий тоже и еще за один,. Он изучал техники, которые не преподавали в академии. Хотя скорее сказать, он вспоминал то, что и так знал раньше. Он тренировал чакру, когда учитель рассказывал о тактике боя. Он закончил бы академию в пять лет, если бы не запрет старейшин. — Слишком рано, — сказал Третий Хокаге, когда Какаши подал заявление на досрочный выпуск. — Ты талантлив, мальчик, но эмоционально нестабилен... тебе нужно время. — Мне не нужно время, — ответил Какаши. — Мне нужны миссии. — Ты получишь их. Когда придёт время. Какаши сжал кулаки, но промолчал. Спорить с Хокаге было бесполезно. Он вернулся в академию и продолжил учиться. Ждать. Тренироваться. Ждать. Дайаку сидел на плече и молчал. Что он мог сказать? —— Это случилось в ночь после экзамена. Какаши сдал очередной зачёт на отлично — теория, практика, тактика. Учителя хвалили, старейшины качали головами, дети шептались. Ему было всё равно. Он вернулся домой уставшим, но довольным. Сегодня он наконец смог удержать техницу хождения по воде сорок семь минут — рекорд для его возраста. Дай сидел на плече, дремал. Дом был тихим. Слишком тихим. — Отец? — позвал Какаши. Тишина. Он прошёл на кухню. Тарелка с завтраком стояла нетронутой. Чай остыл. Хлеб зачерствел. Сердце пропустило удар. — Отец! — он побежал по коридору. Ворон взлетел с плеча, закружил под потолком, каркая. Дверь в комнату отца была приоткрыта. Какаши толкнул её. Сакумо лежал на татами. Белый Клык был в его груди. Кровь — тёмная, почти чёрная в свете луны — растекалась по светлому полу. Лицо было спокойным. Почти счастливым. Какаши замер. В прошлой жизни он закричал. Упал на колени. Попытался вытащить меч, остановить кровь, вернуть отца к жизни. Он тряс холодное тело, умолял очнуться, звал на помощь, которая не пришла. В этой жизни он не сделал ничего. Он стоял на пороге, смотрел на тело и чувствовал... пустоту. Не боль. Не гнев. Не отчаяние. Пустоту. Как будто внутри него что-то оборвалось. Какая-то нить, соединяющая его с надеждой, лопнула. — Ты обещал, — сказал он тихо. — Ты обещал постараться. Тишина. — Я знал, что ты соврёшь. Знал с самого начала. Но всё равно надеялся. Глупо, да? Он сделал шаг вперёд. Опустился на колени рядом с телом. Не плача. Не дрожа. Спокойно, как ниндзя, который выполняет работу. Взял отца за руку — холодную, неподвижную. — В прошлой жизни я ненавидел тебя. Долго. Думал, что ты слабак. Что бросил меня. Что не любил достаточно сильно, чтобы остаться. Он сжал пальцы. — Теперь я понимаю. Ты был не слабым. Ты был сломленным. Как и я. Разница в том, что я научился жить с этим. А ты — нет. Он отпустил руку. Встал. — Прощай, отец. Я люблю тебя. Но я больше не буду по тебе плакать. Ты выбрал свой путь. Я выберу свой. Он повернулся и вышел из комнаты. В нем будто что то переключилось, как щелчок для выключателя, эмоции заменила пустота, та что была с ним долгие годы, но дала трещину в момент его пробуждения здесь, видимо трещина начала зарастать. Дай сидел на шкафу, смотрел и молчал. Какаши прошёл на кухню, сел на стул, посмотрел в окно. За окном вставала луна. Холодная, белая, равнодушная. Он не плакал. Слёз не было. —— Похороны были серыми. Какаши стоял у могилы один. Он смотрел на камень с именем Сакумо Хатаке и думал о том, что это уже второй раз, когда он хоронит отца. В прошлой жизни он ненавидел его. В этой — понимал. Ни то, ни другое не имело значения. Отец был мёртв. Какаши был жив. И нужно было идти дальше. — Ты был не слабым, — сказал он могиле. — Ты был уставшим. И я прощаю тебя. Простил уже давно. Просто не успел сказать. Он положил на могилу белую лилию. — Я сделаю то, что ты не смог. Я буду жить. Для себя и для тех, кого люблю. Для деревни. Для всех, кто нуждается во мне. Он обошел памятник, но замер, заметив позади шевеление. Повернувшись он увидел девочку, обычную, с причудливыми хвостиками, завязанными неровно, один был ниже, другой же выше, да еще и не ровно обрезанные, с большими зелеными глазами, и челкой, что лезла в них, перекрывая обзор. Глаза были покрасневшие. Она подошла к могиле, не замечая Какаши. Положила букет цветов, Хатаке не помнил их название. Он молча наблюдал за девочкой, не понимая, кто она и что здесь делает. — Кто ты? Девочка вздрогнула, не ожидая, что здесь есть кто то еще. — Я.. Мива. Меня зовут Мива. — слегка сгорбившись, но сразу же выпрямившись сказала она, серьезно смотря на Какаши. — Сам то ты кто такой и что здесь делаешь? — Я? Если ты находишься у могили Сакумо Хатаке, то должна понимать, кто я такой. — Сказав это Какаши, выжидающе посмотрел на нее. — Ты Какаши? Сакумо-сан говорил про тебя. — Покачиваясь на ногах, она в припрыжку подошла к нему. — Однажды он помог мне, когда меня задирали мальчишки и проводил до дома, он мой герой, и не смей смеяться над моим мнение. — Воскликнула Мива, ткнув в него пальцем. Какаши смотрел на неё и ни черта не понимал, слишком много в ней было экспрессии, хотя пять минут назад она стояла с красными, от слез, глазами. Он повернулся и молча ушёл. Позади послышалось сопение и звуки бега. — А ну стой, нельзя уходить не закончив разговор. — прокричала куцехвостая. — Он твой отец, я просто хотела узнать, как ты. — она продолжила бежать, пытаясь угнаться за ним. — Да стойте ты, послушай меня. — Задыхаясь от нехватки воздуха, продолжала кричать Мива. Какаши остановился и повернувшись, взглянул на неё, фыркнул, он ушел с кладбища, не обращая внимания на крики девчонки. —— После похорон он стал другим. Не сразу. Сначала была суета — стремительные выпуск из академии, старейшины, бумаги, формальности. Какаши отвечал коротко, вежливо, без эмоций. Ему, на правах обучающего в академии, а после и генина, предложили место в общежитии, от чего он не отказался. Как в прошлый раз, так и в этот, он не хотел жить в доме отца. Он собрал вещи, взял меч отца, книгу с техниками, фотографию. Дайаку сидел на плече, взирал на всех так, будто они мусор под его лапами. Экзамены были лёгкими. Теория — сто из ста. Практика — двадцать кунаев в десятку с двадцати метров, с закрытыми глазами. Бой с инструктором — закончился за три минуты, потому что Какаши не хотел унижать учителя. Старейшины спорили. — Слишком рано. Он эмоционально нестабилен. — Он гений. Мы не имеем права сдерживать его. — Его отец... — Его отец мёртв. Это не повод тормозить карьеру сына. Третий Хокаге курил трубку и слушал. Потом посмотрел на Какаши — маленького мальчика с белыми волосами и пустыми глазами, с чёрным вороном на плече. — Хатаке Какаши, — сказал он. — Отныне ты — ниндзя ранга генин. Поздравляю. — Благодарю, — ответил Какаши. Он взял протектор, повернулся и вышел. Дайаку ждал на крыше. Каркнул, когда Какаши появился на улице. — Ну вот, — сказал Какаши, поднимая голову. — Я генин. В пять лет. Как тебе? Ворон каркнул дважды — одобрительно. — Дальше — больше. Чуунин в шесть. Джонин в двенадцать. Хокаге... когда-нибудь. Или никогда. Он надел протектор на шею — поверх того места, где когда-то висел протектор отца. Металл был холодным. Какаши не снимал его. Он переехал в маленькую квартиру на окраине. Одно комната, в которой стояла кровать, в дальней части комнаты, почти напротив окна, недалеко стояла тумбочка, с двумя отсеками. Рядом в углу стоял стол, а напротив шкаф. Слева от комнаты находилась ванная, а дальше по коридору кухня. Всего по минимум. Какаши разложил вещи, повесил фотографию отца на стену, положил меч в угол. Дайаку устроился на спинке кровати. Обвел глазами комнату. — Ну вот, — сказал Какаши, и иронично добавил. — Новая жизнь. Он сел на кровать, обхватил колени руками и уставился в стену. Ворон, каркнув, взмахнул крыльями, переступая лапами из стороны в сторону. Что-то изменилось. Он чувствовал это. Раньше, когда отец был жив, Какаши постоянно думал о его смерти. Боялся. Пытался предотвратить. Он ныл? Нет, он не ныл. Но внутри него жила надежда — маленькая, глупая, отчаянная. Теперь надежды не было. Отец умер. Так же, как в прошлой жизни. Какаши ничего не изменил. И это было освобождением. Не от боли — боль осталась, но она стала тупой, фоновой. Он свободен от страха. От ожидания. От постоянного напряжения. Он встал, подошёл к зеркалу, посмотрел на своё отражение. Маленький мальчик с белыми волосами и взрослыми глазами. В глазах — пустота. — Так даже проще, — сказал он. Дай каркнул. — Ты останешься со мной? — спросил Какаши. Ворон посмотрел на него, почему то ему показалась, что птица посчитала его глупым, слишком красноречивый взгляд. Прыгнул на плечо, клюнул в щеку, прижался, взгляд изменился на осуждающий. — Хорошо, — сказал Какаши. — Тогда пошли тренироваться. Ворон вздохнул, укоризненно посмотрел на него, но молча полетел за Хатаке. —— Какаши разработал для себя расписание, которому следовал неукоснительно: 4:30 — подъём. Дай будил его, садясь на подушку и каркая до тех пор, пока Какаши не открывал глаза. 5:00-6:30 — утренняя тренировка. Бег двадцать километров с утяжелителями. Разминка. Растяжка. Базовые удары — тысяча каждой рукой, тысяча каждой ногой. 7:00-7:30 — завтрак. Рис, яйцо, рыба. Дайаку получал свою порцию — мелко нарезанное мясо или рыбу. 8:00-12:00 — Какаши брал миссии, на которые не сильно много уходило времени. После Второй Мировой лишние руки, как никогда были нужны. 12:00-12:30 — обед. Он приходил домой, быстро ел, если ничего не оставалось из еды, сначало готовил, такими маленькими руками это было сложно сделать, но есть захочется и не к такому приспособишься. 13:00-16:00 — тренировки. Он уходил в лес, к реке, на заброшенный полигон. Кунаи — тысяча бросков каждый день. Сюрикены — с закрытыми глазами, на слух. Хождение по воде — пока ноги не начинали сводить судорогой. Скоро его контроль чакры будет достаточен, для освоение теневого клонирования. 16:00-17:00 — свободное время. Какаши читал свитки, изучал новые техники, анализировал бои. 17:00-19:00 — вечерняя тренировка. Спарринг с тенью — он придумал технику, которая создавала копию из чакры, слабую и недолговечную, но достаточную для отработки движений. 19:00-19:30 — ужин. Чаще это была еда, оставшиеся после обеда. 20:00-21:00 — теоретическая подготовка. Тактика, коды, история, анализ вражеских техник. 21:30 — сон. Ровно в половине десятого Какаши выключал свет и закрывал глаза. Дайаку сворачивался на подушке рядом. Семь часов сна. Восемь часов тренировок. Остальное — еда и миссии. Какаши знал, что это вредно. Но он также знал, что если хочет изменить будущее, у него нет времени ждать. Дайаку следил за ним. Когда Какаши забывал поесть — ворон приносил еду. Когда Какаши падал от усталости — ворон садился рядом и грел своим теплом. Когда Какаши не мог уснуть — ворон тихо каркал, убаюкивая. Дай вздыхал, смотрел осуждающе, но заботился о нём. Они стали командой. —— Протектор холодил кожу. Какаши стоял перед зеркалом в своей комнате — маленькой, почти пустой, с голыми стенами и старым мечом отца в углу. Ему не хотелось обустраивать свое новое место обитания. Смотрел на своё отражение. Белые волосы, родинка под левым глазом, пустой взгляд. И на лбу — металлическая пластина с выгравированной деревней. Пять лет. Он был генином в пять лет. В прошлой жизни это казалось достижением. Поводом для гордости. Доказательством того, что он лучше всех. Сейчас ему было всё равно. Дайаку каркнул. Спрыгнул на плечо, клюнул в щеку — проверял, на месте ли хозяин. Какаши отвернулся от зеркала и вышел из дома. Он шёл по утренней Конохе. Город просыпался — открывались лавки, торговцы выносили товар, ниндзя спешили на задания. Никто не обращал внимания на маленького мальчика с протектором на шее. Никто, кроме тех, кто знал. — Сын Белого Клыка? — Говорят, гений. Академию закончил в пять лет. — Жаль отца. Хороший был ниндзя. Пока не... — Тсс. Ребёнок слышит. Какаши слышал. Он всегда слышал. Но не оборачивался. Не замедлял шаг. Не показывал, что слова задевают. Хатаке снова надел маску. Он уже и забыл, какими были взгляды прохожих. Он шёл в штаб-квартиру миссий. —— Здание миссий было серым, скучным, пахло бумагой и потом. Внутри были шумно и душно, щиноби ходили из кабинета в кабинет, не обращая ни на кого внимания. Какаши вошёл внутрь, подошёл к стойке, за которой скучала девушка с косичками. — Мне нужно задание, — сказал он. Девушка подняла голову, увидела протектор, потом лицо, потом возраст. — Ты... Хатаке-кун? — Да. — Тебе сколько лет? — Пять. — Но ты уже генин? — Да. Девушка моргнула, полезла в стопку свитков, вытащила один. — Вот. Ранг D. Пропавшая кошка. Хозяин — господин Танака, дом на Южной улице. Какаши взял свиток, развернул, прочитал за секунду. — Принято. Он вышел, не попрощавшись. Кошка нашлась за десять минут. Она сидела на крыше соседнего дома и нагло смотрела на Какаши жёлтыми глазами. — Слезай, — сказал Какаши. Кошка мяукнула и не слезла. Какаши вздохнул. Забрался на крышу, схватил кошку за шкирку, спустился. Кошка шипела, царапалась, но он не обращал внимания. В прошлой жизни он ловил сотни кошек. Тысячи. Это была рутина. Хозяин, толстый старик с усами, рассыпался в благодарностях. Протянул горсть монет. — Спасибо, мальчик! Ты настоящий ниндзя! — Мне не нужны деньги, — сказал Какаши. — Это миссия. Оплата будет перечислена деревней. Он повернулся и ушёл. Дайаку, летевший следом, насмешливо каркнул. — Что? — спросил Какаши. — Я должен был взять чаевые? Это непрофессионально. Ворон каркнул ещё громче. — Ты невозможен. День тянулся медленно. Одна миссия, вторая, третья. Пропавшие кошки, прополка полей, поиск грибов. Работа была скучной, но Какаши не жаловался. Работа есть работа. Он выполнял задания быстро и эффективно, тратя в два-три раза меньше времени, чем ожидалось. Клиенты были довольны. Девушка в штабе — озадачена. — Ты уже закончил? — спросила она, когда Какаши вернулся с четвёртым отчётом. — Да. Ещё есть? — Есть. Но... может, тебе стоит отдохнуть? — Я не устал. Девушка посмотрела на него странно, но задание дала. К концу дня Какаши выполнил семь миссий ранга D. Норма для взрослого генина — три-четыре. Для ребёнка — одна. Он вернулся домой, когда солнце уже садилось. Это был первый раз, когда он потратил столько времени на миссии, решил дать телу отдохнуть от вечных тренировок. Разогрел рис, съел молча, не чувствуя вкуса. Дайаку клевал свою порцию на подоконнике. — Завтра снова миссии, — сказал Какаши. — Чем больше я сделаю, тем быстрее получу повышение. Ворон каркнул вопросительно. — Чуунин. В шесть лет. Это рекорд. Он помолчал. — Не потому, что я хочу рекорд. Потому что чем выше ранг, тем сложнее миссии. А чем сложнее миссии, тем быстрее я становлюсь сильнее. Мне нужно быть сильным. Очень сильным. Карасу наклонил голову. — Чтобы защитить их, — тихо сказал Какаши. — Обито. Рин. Минато-сенсея. Всех, кого я потерял в прошлый раз. Ворон каркнул — тихо, почти нежно. Какаши лёг спать. Дайаку свернулся на подушке рядом. Завтра будет новый день. —— Четыре тридцать утра. Какаши открыл глаза за секунду до того, как Дайаку каркнул. Ворон сидел на подушке, его голова была накланена к волосам Хатаке, смотрел на него чёрными глазами. Какаши показалось, что во взгляде Дайя он увидел осуждение. Будто птица хотела сделать покасть, но ей помешали. Хатаке пожал плечами, уже не обращая внимание на странности своего питомца. — Вставай. — Сказал Какаши. Он оделся за две минуты. Чёрный тренировочный костюм, утяжелители на лодыжках и запястьях — по двадцать килограммов на каждую конечность. Для пятилетнего ребёнка это было много. Какаши было всё равно. Он вышел на улицу. Город спал. Тишина. Только ветер шуршал листвой и где-то далеко лаяла собака. Какаши побежал. Маршрут был привычным — от дома до старого полигона за кладбищем, вокруг полигона пять кругов, обратно. Около пятнадцати километров. С утяжелителями. Каждое утро. Он бежал и считал. Вдох на три шага, выдох на три шага. Ритм, который он выработал ещё в Анбу. Тело слушалось, хотя мышцы ныли, а лёгкие горели. Дайаку летел следом. Иногда обгонял, садился на ветку, ждал, каркал — подгонял. — Я бегу, бегу, — бормотал Какаши. На полигоне он делал разминку — сорок пять минут растяжки, суставной гимнастики, дыхательных упражнений. Потом — удары. Тысяча прямых ударов каждой рукой. Тысяча локтей. Тысяча коленей. Тысяча ударов ногами. В такие моменты он вспоминал своего вечного соперника, Гайя. Да, сила юности в нем горит, как никогда. Потом — кунаи. У него была самодельная мишень — деревянный щит с нарисованными кругами. Он бросал с пяти метров, с десяти, с двадцати. Правой рукой, левой, обеими сразу, с закрытыми глазами. — Сегодня левая отстаёт, — сказал он ворону, записывая результаты в тетрадь. — Добавим сто бросков. Карасу каркнул одобрительно. Потом — чакра. Самое сложное. Какаши садился под дерево, закрывал глаза, пытался накопить чакру в центре тела и распределить по каналам. В прошлой жизни он делал это автоматически. Сейчас каждое движение давалось с трудом. Чакра обжигала каналы. Иногда шла носом кровь. Иногда кружилась голова до тошноты. Но он терпел. Он умел терпеть. К полудню он был вымотан. Но не останавливался. Обед — рис с рыбой, приготовленный заранее, съеденный холодным. Дайаку получал свою порцию. После обеда — теория. Какаши читал свитки. Техники, тактика, история, коды. Он знал всё это из прошлой жизни, но повторение было полезным. Иногда он находил что-то новое — техники, которые не изучал раньше, или старые в новых интерпретациях. — Смотри, — сказал он ворону, показывая свиток. — Техника тумана. Её используют ниндзя Кири. Я мог бы адаптировать её под свои нужды. Когда разберусь с контролем и увеличу чакру. Вечером — снова тренировка. Бег, удары, кунаи. Какаши гонял себя до тех пор, пока руки не начинали дрожать, а ноги подкашиваться. Домой он возвращался затемно. Ужин. Душ. Тетрадь — запись результатов, анализ ошибок, планы на завтра. — Сегодня я сделал на три процента больше, чем позавчера, — сказал он ворону. — Прогресс медленный, но есть. Дайаку каркнул. — Завтра пойду выполнять мисси, буду чередовать. Иногда буду брать меньше миссий, чтобы оставалось время на тренировки. Он лёг спать. Ровно в девять тридцать. Дайаку свернулся на подушке. —— В пять с половиной, почти шесть, лет Какаши был самым одиноким ребёнком в Конохе. Не потому, что его избегали — хотя избегали тоже. А потому, что он сам не подпускал. Он не разговаривал с другими детьми. Не играл. Не смеялся. Не плакал. Дети в академии, где он учился до выпуска, боялись его. Слишком серьёзный, слишком взрослый, слишком чужой. Он сидел на последней парте, отвечал сухо и по делу, никогда не поднимал руку первым, никогда не ошибался. После выпуска он вообще перестал общаться со сверстниками. Зачем? Они были медленными, глупыми, наивными. Они не понимали, что такое война, смерть, потеря. Они играли в ниндзя, а он был ниндзя. Иногда на миссиях он пересекался с другими генинами. Взрослыми. Те смотрели на него странно — ребёнок, а уже с протектором. Некоторые пытались заговорить. — Эй, малыш, ты чей? — Хатаке Какаши. — Сын Белого Клыка? — Да. — Соболезную. Какаши кивал и уходил. Не потому, что был грубым. Просто не знал, что сказать. «Спасибо» звучало фальшиво. «Мне всё равно» — жестоко. Молчание было проще. Дайаку стал его единственным собеседником. — Знаешь, — говорил Какаши вечером, сидя на крыше. — В прошлой жизни у меня была команда. Минато-сенсей, Обито, Рин. Они были моей семьёй. А потом я потерял их. Ворон слушал, а взгляд был понимающий. — Сейчас я мог бы подойти к ним. Обито учится в академии, он такой же шумный и невыносимый. Рин всегда с ним. Я мог бы заговорить, подружиться. Он помолчал. — Но не хочу. Если я подружусь с ними сейчас — я привяжусь. А если привяжусь — мне будет больно, когда они умрут. А они умрут. Я знаю. Дайаку каркнул, не соглашаясь. — Да, я трус. Но я лучше буду один, чем снова буду хоронить друзей. Ворон прижался к его щеке. Какаши погладил его по голове. — Спасибо, что ты есть. Ты не умрёшь. Вороны живут долго. Дайаку каркнул — будто соглашаясь. Со скрытым подтекстом, каким, Какаши не понял. Но ему было все равно, Дай будет рядом, и ему этого хватает. —— Минато Намиказе появился в его жизни случайно. Какаши возвращался с миссии — очередная кошка, очередной скучный отчёт. На улице было людно, он шёл быстро, лавируя между прохожими. И врезался в кого-то. Слегка покачнувшись, Затауе услышал голос. — Ой, прости! — вежливый голос. Какаши поднял голову. Перед ним стоял молодой мужчина — лет восемнадцать, светлые волосы, синие глаза, сияющая улыбка. Форма джонина. Знакомая до боли улыбка. Минато. Какаши замер, не зная, как себя вести. — Ты в порядке? — спросил Минато, наклоняясь. — Я не ушиб тебя? — Нет, — ответил Какаши, голос не дрогнул, хорошо. — Протектор... ты генин? — Минато удивился. — Сколько тебе лет? — Пять. — Пять? — Минато присвистнул. — Ты, наверное, гений. Как тебя зовут? — Хатаке Какаши. Улыбка Минато стала мягче. — Сын Сакумо? Я слышал о тебе. Твой отец был великим ниндзя. Какаши кивнул. Не знал, что сказать. — Я Минато Намиказе, — представился мужчина. — Если тебе нужна будет помощь — обращайся. — Спасибо, — сказал Какаши. — Мне не нужна помощь. Он развернулся и ушёл. Дайаку, сидевший на плече, возмущённо каркнул. — Что? — спросил Какаши. — Я был вежлив. Ворон каркнул ещё громче. — Он станет моим сенсеем через четыре года. Я не хочу портить временную линию. Дайаку фыркнул — насколько вообще может фыркать ворон — и отвернулся. Какаши вздохнул. Птица становилась слишком эмоциональной. После того, как его крыло окончательно зажило, ворон мог летать — и летал. Он кружил над Конохой, приносил новости с рынка, предупреждал о плохой погоде, находил потерянные вещи. Иногда обычный мусор, причем, когда отдавал его Какаши, ехидно так смотрел. Но стоило Хатаке попытаться его выбросил, становился обидчивым до жути, клевал его и хорохорился так, что перья вставали дыбом. Какаши понимал, что ворон просто издевается, но ничего не мог поделать. Такими темпами, на его подоконнике теперь лежала куча мусора, на которую Дайаку смотрел с каким-то садистким наслаждением. —— Дни тянулись один за другим. Миссии. Тренировки. Миссии. Тренировки. Какаши выполнял задания механически, не вкладывая душу. Кошки, грибы, прополка, поиск — всё это было неважно. Важно было только одно: стать сильнее. Он разработал систему поощрений. Если он выполнял план тренировок на сто процентов — разрешал себе купить сладкое на рынке. Если на девяносто — просто шёл домой. Если меньше — добавлял час тренировки. Он не провалил план ни разу. Сладкое он покупал редко. Не потому, что не хотел — потому, что не успевал. Рынок закрывался рано, а тренировки заканчивались поздно. Однажды он всё-таки купил данго. Съел на крыше, глядя на закат. Дайаку выпросил половину. Вот кто был любителем сладостей. — Вкусно, — сказал Какаши. — Раньше я не замечал вкуса. Еда была топливом. Теперь... теперь я чувствую. Ворон довольно каркнул. Иногда Какаши ходил на кладбище. Не каждый день. Раз в неделю. Он стоял у могилы отца, молчал, смотрел на камень. Ничего не говорил — отец не слышал. Дайаку сидел на надгробии, ждал. Через десять минут Какаши уходил. Возвращался к тренировкам. Он не плакал, никогда. Слёзы были роскошью, которую он больше не мог себе позволить. Если бы он начал плакать — он бы не остановился. А потом пришлось бы собирать себя заново. А он устал собирать себя заново. Однажды на кладбище он встретил старушку. Та ставила цветы на соседнюю могилу, увидела мальчика, покачала головой. — Ты слишком мал, чтобы так часто приходить сюда, — сказала она. — Мой отец здесь, — ответил Какаши. — Знаю. Сакумо-сан был хорошим человеком. Я помню его мальчишкой — он помогал мне носить воду. Какаши посмотрел на неё. — Вы его знали? — Весь город его знал. И любили. А потом... — она замолчала, вздохнула. — Люди жестоки. Они быстро забывают добро и долго помнят зло. Какаши кивнул. — Но ты не забывай, — сказала старушка. — Он был героем. Неважно, что говорят. — Я знаю, — ответил Какаши. Он ушёл с кладбища, чувствуя странное тепло в груди. Не радость. Не покой. Просто... что-то тёплое. Дайаку тихо каркнул, будто спрашивая. — Всё в порядке, — сказал Какаши. — Просто старушка напомнила, что не все его ненавидели. Ворон кивнул — по-человечески, серьёзно. Интересно, когда он уже сдастся. И когда покажется наблюдатель, что ходит за ним по пятам.