Часть 6

— У кошки, падающей с 40 метров, больше шансов выжить, чем y кошки, которая падает с 20 метров. Какаши не планировал отвечать. Он вообще не планировал разговаривать с Мивой — ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо. Девочка была навязчивой, шумной и абсолютно не понимала намёков. Он игнорировал её неделями, и это не работало. Она всё равно приходила. Садилась на траву, сдувала чёлку с глаз и начинала трещать. Но сегодняшний факт зацепил. Он противоречил логике. В прошлой жизни Какаши изучал физику — не в академии, а на миссиях, когда высота, скорость и угол падения были вопросами жизни и смерти. Чем выше — тем сильнее удар. Это аксиома. Но Мива говорила так уверенно, будто лично сбрасывала кошек с крыш и записывала результаты. — И почему же так? — спросил он. Внутри шевельнулось удивление. Он не хотел показывать его — но голос выдал. Вопрос прозвучал слишком быстро, слишком заинтересованно. Мива просияла. Какаши видел, как загораются её глаза — зелёные, с медовыми крапинками вокруг зрачков. Она подпрыгнула на месте, придвинулась ближе и затараторила, жестикулируя руками: — Ну смотри. — Загоревшие от радости глаза, уставились на него. — Представь, что кошка — это маленький акробат. Когда кошка падает, сначала она очень быстро летит вниз и крутится. С 20 метров у неё совсем мало времени, чтобы приготовиться. Она не успевает раскрыть свои лапки-парашютики и ударяется о землю сильно-сильно, как мешок с картошкой. А когда она падает с 40 метров, у неё появляется лишнее время в воздухе. За это время кошка успевает: Первое: Перевернуться на животик. Второе: Расставить лапы в стороны, как белочка-летяга. И третье: Растопырить шёрстку, чтобы ветер её немножко держал. Из-за этого она летит уже не быстрее, а даже чуть медленнее и плюхается на землю, как пушистая тряпочка, а не как камень. Поэтому странно, но с большой высоты у кошки получается приземлиться мягче, чем с маленькой. Но это не значит, что кошкам нужно прыгать с какого нибудь высоко здания — это всё равно очень опасно! — на мгновение задумавшись, девочка добавила. — Интересно, каким образом это вообще выяснили, я надеюсь, что ни одна кошечка от этого не пострадала. — В конец замолчав, Мива уставилась на Какаши, дожидаясь от него хоть какой то реакции. Какаши представил кошку-акробата. Потом мешок с картошкой. Картинка была сюрреалистичной. Мива. Девочка, что он встретил у могилы отца, девочка, что кричала на него, когда он не ответил ей, девочка, что вот уже какую неделю ходит за ним хвостом. И ведь, как находит. Девчушка точно не шиноби, чакры слишком мало, даже на технику ранга E не хватит. Но это не мешает ей находить его и завалить вопросами, с желание поговорить с ним. Сначала она просто наблюдала, но не заметив реакции на это, стала кричать и возмущаться. После пошли бесконечные вопросы. Когда и эта тактика не сработала, она стала просто приходить и рассказывать о своем дне, что она делала, с кем подружилась, а с кем и вовсе поссорилась. Рассказывала всякие сплетни.Потом в ее разговорах начали появляться факты, абсолютно разные, от того, почему солнце светит, до того, что от укусов пчёл умирает больше 40 процентов людей, чем от укуса змей. Он этого не знал. И не понимал зачем ему эта информация. На ее разговоры он не реагировал, продолжая тренироваться. Впрочем, надо отдать ей должное, когда он действительно был занят, она просто стояла чуть в стороне и наблюдала за его тренировкой. Но вот, когда, Какаши останавливался отдохнуть, она не переставала трещать. Периодически он уходил в свои мысли и ее голос сливался с фоновым шумом, вроде и мешает, а вроде и не настолько, чтобы предпринимать какие либо действия. Сегодня он первый раз ответил ей за долгое время, его действительно удивил этот факт. Плюс он был не настолько уставший от тренировок, чтобы не смочь сформулировать слова. Да, иногда, а вернее почти всегда он тренировался до такой степени, что не было сил, не то что разговаривать, но и просто мыслить. Какаши смотрел на неё. На коричневые волосы, вечно лезущую в глаза чёлку, куцый хвостик на затылке. На зелёные глаза, которые сейчас были такими серьёзными, будто от его ответа зависела судьба мира. Он молчал несколько секунд. Мозг переваривал информацию. — Это, — сказал он наконец, — самый странный факт, который ты рассказывала. Мива расплылась в улыбке. — Правда? А почему странный? — Потому что кошки не должны падать с высоты. Вообще. — Ну да, не должны! Но если уж упали — лучше с большой! — Логика странная. — Зато работает! Какаши покачал головой. — Откуда ты это узнала? — Из книжки! — Мива подпрыгнула. — Там ещё много интересного! Например, знаешь, что у осьминога три сердца? — Откуда в Стране Огня осьминоги? — спросил Какаши. — Ниоткуда! Но они есть! Где-то далеко, в море! И у них три сердца, и кровь голубая! — Голубая кровь бывает у принцесс, — сказал Какаши ровным голосом. Мива замерла. Посмотрела на него. Потом засмеялась — звонко, заливисто, так, что Дайаку, дремавший на ветке, открыл один глаз и неодобрительно каркнул. — Ты пошутил! — сказала Мива, вытирая слёзы. — Ты первый раз пошутил! — Я не шутил. — Шутил-шутил! Я видела! Твои глаза смеялись! — Мои глаза никогда не смеются. — Смеются! Просто под маской не видно! Какаши отвернулся. Ему показалось — или уголки губ действительно дрогнули? Он не был уверен. Дайаку спрыгнул с ветки, сел на плечо и клюнул его в щеку. Одобрительно. — Ты тоже с ней заодно, — сказал Какаши ворону. Дайаку каркнул — «да». Мива смеялась. С этого дня Какаши перестал игнорировать её полностью. Не то чтобы он начал поддерживать беседы — нет. Он по-прежнему молчал большую часть времени, отвечал односложно и не задавал вопросов. Но иногда, очень редко, он произносил целую фразу. Или две. Или задавал вопрос — как сегодня. Мива считала это победой. —— После того разговора Мива удвоила усилия. Она приходила каждый день с новыми фактами — странными, бесполезными, абсолютно не вписывающимися в картину мира, которую Какаши выстроил за тридцать с лишним лет жизни. — Знаешь, что у белых медведей чёрная кожа? — спросила она, пока Какаши отжимался. — Откуда в Конохе белые медведи? — спросил он, не останавливаясь. — Ниоткуда! Но они есть! Там, где холодно! И шерсть у них белая, а кожа чёрная! — Зачем мне это знать? — Чтобы ты удивился! — Я не удивился. — Врёшь! Я видела, ты удивился! Какаши не удивился. Но он задумался — на секунду. Белые медведи не имели никакого отношения к его тренировкам, но сама мысль о том, что шерсть может быть одного цвета, а кожа — другого, была... неожиданной. — Знаешь, что муравьи никогда не спят? — спросила Мива на следующий день. — Муравьи? — Да! Маленькие такие, ползают! Они никогда не спят! Никогда-никогда! — Откуда ты знаешь? — Из книжки! Там ещё написано, что они могут поднимать предметы в двадцать раз тяжелее себя! — Это полезный факт, — признал Какаши. — Правда? — Мива обрадовалась. — Какой именно? — Если я встречу муравья с грузом, я буду знать, что он не спит. Мива замерла. Посмотрела на него большими глазами. Потом рассмеялась. — Ты опять пошутил! — Я серьёзно. — Не может быть! — Может. Мива смеялась долго. Дайаку, сидевший на ветке, каркнул — Какаши показалось, осуждающе. Ворон не одобрял, когда хозяин отвлекался от тренировок на посторонние разговоры. Но Какаши продолжал тренироваться. И слушал краем уха. Через несколько дней Мива пришла с новым фактом, от которого Какаши завис на несколько секунд. — Знаешь, что у пчёл пять глаз? — Пчёл? — переспросил он. — Пять! Два больших по бокам и три маленьких на макушке! — Зачем пчеле пять глаз? — Чтобы видеть ультрафиолет! Какаши представил пчелу с пятью глазами. Потом подумал об ультрафиолете — о том, что это вообще может быть. Решил, что это неважно. Раз пчёлы его видят — значит, он существует. Но Какаши не пчела. Ему хватало двух глаз. — Слышал, что у осьминога три сердца? — повторила Мива через неделю, будто проверяя, запомнил ли он. — Ты уже рассказывала, — сказал Какаши. — А ты запомнил? — Да. — А что ещё у осьминога? — Не знаю. — У него щупальца растут из головы! И он может менять цвет! И проходить через маленькие дырки, потому что у него нет костей! — Полезный факт, — сказал Какаши. — Если меня закроют в банке, я стану осьминогом и вылезу. Мива посмотрела на него. Долго. Потом сказала: — Ты очень странный. — Я знаю. — Но мне нравится. Какаши не ответил. Он вернулся к тренировке. Дайаку каркнул — на этот раз одобрительно. Прошёл месяц. Мива стала частью его рутины. Утром — тренировка, потом миссии, потом снова тренировка. И между всем этим — девочка с зелёными глазами и бесконечными фактами. Она не мешала. Какаши думал сначала, что будет мешать, но нет. Когда он был занят, она молчала. Стояла в стороне, смотрела, иногда перехватывала кунай, который он нечаянно бросал в её сторону (попаданий не было — он бросал специально мимо, но не признался бы в этом даже под пыткой). Когда он отдыхал — она говорила. — Сегодня я видела, как твой ворон украл у мясника колбасу! Прямо с прилавка! Мясник бегал за ним с ножом, а ворон летел и каркал, и колбаса свисала у него из клюва, и все смеялись! Какаши посмотрел на Дайаку. Ворон сидел на ветке с видом полной невинности. — Ты крадёшь еду? — спросил Какаши. Дайаку каркнул один раз — «нет». — Он врёт, — сказала Мива. — Я сама видела! Дайаку каркнул дважды — «нет» ещё настойчивее. — У тебя на клюве жир блестит, — заметил Какаши. Ворон каркнул трижды — «попался» — и отвернулся. Мива смеялась. Какаши вздохнул. — Я тебя кормлю, — сказал он ворону. — Зачем тебе воровать? Дайаку молчал. С видом оскорблённого достоинства. — Он, наверное, любит приключения, — предположила Мива. — Как и я! — Ты тоже воруешь колбасу? — Нет! Я ворую только внимание! Какаши не знал, что на это ответить. Он вообще часто не знал, что отвечать Миве. Она говорила на языке, которого он не понимал — языке нормальных детей, которые смеются без причины, радуются солнцу и дружат с мальчиками, умеющими свистеть. В прошлой жизни у него не было такого детства. В этой — тоже не было. Но Мива словно пыталась впихнуть в него кусочек нормальности. Насильно. Без спроса. Однажды она пришла с синяком под глазом. — Что случилось? — спросил Какаши. Она удивилась — он спросил первым. — Подумаешь, упала, — сказала она, отводя взгляд. — Врёшь. — Не вру! — У тебя на лбу царапина. От кулака. Мива замолчала. Потом выпалила: — Мальчишки дразнили! Сказали, что я хожу за тобой, потому что ты мой парень! А я сказала, что ты не мой парень, а мой друг! А они сказали, что друзья так не делают! А я сказала, что делают! И тогда один ударил меня! Какаши смотрел на неё. — Кто ударил? — Неважно! — Кто. Голос был холодным. Мива поёжилась. — Его зовут Такэси. Он большой и сильный. Но ты не ходи к нему, я сама разберусь! — Ты весишь меньше двадцати килограмм. Он весит сорок. — А ты откуда знаешь, сколько он весит? Ты его даже не видел! — Ниндзя всё видят. Мива надула губы. — Всё равно не ходи. Я сама. Какаши не пошёл. Потому что если бы он пошёл — он бы покалечил мальчишку. А за это наказали бы. А наказание помешало бы тренировкам. Но на следующий день Дайаку прилетел с миссии. И у ворона в клюве был клок чёрных волос. — Ты это сделал? — спросил Какаши. Дайаку каркнул один раз — «да». — Зачем? Ворон каркнул дважды — «защищал». Какаши посмотрел на волосы. Потом на ворона. Потом на Миву, которая сидела на траве и выщипывала из чёлки репей. — Спасибо, — сказал он тихо. Дайаку каркнул довольно. —— Так прошёл год. Какаши не заметил, как время пролетело. Дни складывались в недели, недели — в месяцы. Миссии, тренировки, Мива. Миссии, тренировки, Мива. Он стал чуунином в шесть лет. Выполнил сотни заданий ранга D и C. Получил доступ к библиотеке техник. Стал сильнее. Но кое-что изменилось. Он больше не был один. Мива приходила каждый день. Иногда с утра, иногда под вечер. Она рассказывала о школе, о ссорах с подругами, о том, что мама научилась печь печенье с орехами, а папа принёс домой странную рыбу с усами. — У рыбы были усы! Как у кота! — возмущалась она. — И папа сказал, что это вкусно, а я не поверила и не стала есть, и оказалась права, потому что мама тоже не стала есть, и мы отдали рыбу соседям, а соседи сказали, что это сом, и что сомы с усами — это нормально! — Сомы с усами — это нормально, — подтвердил Какаши. — Ты знал?! — Да. — И не сказал?! — Ты не спрашивала. Мива надулась. Но ненадолго. Факты продолжались. — Слышал, что бананы — это ягоды, а клубника — нет? — спросила она однажды. — Клубника — это орех, — сказала Мива серьёзно. — Орех? — Орех! Потому что семечки у неё снаружи, а у ягод — внутри. А банан — ягода, потому что у него семечки внутри. Только они маленькие и их почти не видно. Какаши представил банан. Потом клубнику. Потом орех. Голова пошла кругом. — Зачем тебе это знать? — спросил он снова. — Затем, что это интересно! — Мива подпрыгнула на месте. — А ты что, не любишь интересные факты? — Я люблю полезные факты. — А это полезные! Теперь ты знаешь, что если кто-то предложит тебе ягоду клубники — он будет неправ! — Кто будет предлагать мне клубнику? — Не знаю! Но если предложат — ты будешь знать правду! Какаши вздохнул. Другой факт заставил его задуматься. — Знаешь, что от укусов пчёл умирает больше людей, чем от укусов змей? — Серьёзно? — Серьёзно! Потому что змеи кусают редко, а пчёлы — часто! И если у человека аллергия — он может умереть от одного укуса! — Это полезный факт, — признал Какаши. — Правда? — Мива обрадовалась. — Какой именно? — Если меня укусит пчела, я буду знать, что это опасно. — Ты просто смеёшься надо мной! — Нет. Я серьёзно. Мива посмотрела на него. Потом улыбнулась. — Ты все еще странный, — сказала она. — Но мне все так же это нравится. Какаши не знал, что ответить. Он вообще часто не знал, что отвечать Миве. Но это перестало его беспокоить. Она была просто… рядом. Как Дайаку. Как старый меч отца в углу. Как фотография на стене. Часть его жизни. —— Какаши работал как одержимый. Семь миссий в день — норма. Восемь — хорошо. Девять — отлично. Десять — предел, после которого ноги подкашивались, а руки дрожали. Он брал любые задания. Пропавшие кошки, прополка полей, поиск грибов. Помощь старушкам, уборка мусора, доставка писем. Ничего важного, ничего опасного — но каждое задание приносило деньги и опыт. Деньги он копил. Не на себя — на будущее. На технику, на свитки, на оборудование. Он знал, что скоро понадобятся вещи, которые стоят дорого. Опыт был важнее. Каждая миссия, даже самая скучная, тренировала терпение, внимание, скорость. Какаши искал способы выполнять задания быстрее, эффективнее, лучше. Он анализировал маршруты, запоминал лица, просчитывал варианты. Однажды он выполнил миссию по поиску грибов за семь минут. Клиент не поверил, что грибы настоящие. Пришлось вести его в лес и показывать поляну. — Ты ниндзя или грибной гений? — спросил клиент. — И то, и другое, — ответил Какаши. Дайаку сидел на плече и каркал — по мнению Какаши, насмешливо. Иногда на миссиях он пересекался с другими ниндзя. Взрослыми. Те смотрели на него странно — ребёнок, а уже чуунин. Некоторые пытались заговорить. — Эй, малыш, ты из какого клана? — Хатаке. — Сын Белого Клыка? — Да. — Соболезную. Какаши кивал и уходил. Он привык к соболезнованиям. Они ничего не значили. Однажды, выполняя миссию по доставке пакета, он наткнулся на группу генинов, которые тренировались на полигоне. Они были старше — лет по четырнадцать. Увидели его, засмеялись. — Смотрите, малыш в протекторе! — Эй, малец, ты заблудился? Детский сад в другой стороне! Какаши остановился. Посмотрел на них. — Я выполняю миссию, — сказал он. — Не мешайте. — Ого, какие мы серьёзные! — парень с банданой на лбу шагнул вперёд. — А что у тебя за миссия? Траву собирать? Какаши не ответил. Он пошёл дальше. Парень схватил его за плечо. — Я с тобой разговариваю! Какаши посмотрел на руку. Потом на парня. Потом на руку. — Убери, — сказал он тихо. — А то что? Какаши вздохнул. Он не хотел тратить время на идиотов. Но если они настаивали… Он вывернулся из захвата, нажал на точку на запястье — парень заорал от боли. Второй шагнул вперёд — Какаши подставил подножку, и тот рухнул лицом в грязь. Третий замер, не зная, что делать. — Я же сказал: не мешайте, — сказал Какаши. Он развернулся и ушёл. Дайаку каркнул победно. С тех пор о нём заговорили. Не только как о сыне Белого Клыка, но и как о бойце. Маленьком, но опасном. Мива, узнав об этом случае, пришла в восторг. — Ты их победил?! Троих?! Одним движением?! — Я их не побеждал. Я их остановил. — Это одно и то же! — Нет. Победа — когда противник не может продолжать. Они могли продолжать. Но не захотели. — И поэтому ты крутой! — Я не крутой. — Крутой-крутой-крутой! Какаши замолчал. Спорить было бесполезно. Дайаку каркнул — и Какаши показалось, что ворон согласен с Мивой. —— Тренировки были главным. Какаши вставал в четыре утра. Бег, разминка, удары, кунаи, чакра. Он гонял себя до изнеможения, до кровавых мозолей, до потери сознания. Его тело было слабым — шесть лет, кости не сформировались, мышцы не окрепли. Но он знал, что если не давить сейчас, потом будет поздно. Он разработал систему упражнений, которая учитывала его возраст. Никаких тяжестей — только собственный вес. Никаких резких рывков — только плавные движения. Никаких перегрузок — только постепенное увеличение интенсивности. Он знал, что делает. В прошлой жизни он тренировал сотни солдат. Он знал, как растёт тело, как развиваются мышцы, как формируются нервные связи. Он использовал эти знания на себе. — Ты сегодня бледный, — сказала Мива однажды, когда он остановился перевести дыхание. — Я всегда бледный, — ответил Какаши. — Нет, сегодня бледнее обычного. Ты ел? — Да. — Врёшь. — Не вру. — Дай посмотреть на твои руки. Какаши протянул руки. Мива взяла их в свои — маленькие, тёплые, с обкусанными ногтями. Посмотрела на мозоли на пальцах, на ссадины на ладонях. — Ты себя не жалеешь, — сказала она. — Ниндзя не жалеют себя. — А кто сказал, что ниндзя — не люди? Какаши не ответил. Он не знал, что сказать. Мива отпустила его руки, полезла в карман и вытащила завёрнутую в тряпицу булочку. — Ешь, — сказала она. — Я не голоден. — Ешь, или я расскажу твоему ворону, что ты издеваешься над собой! Дайаку, сидевший на ветке, каркнул угрожающе. Какаши вздохнул, взял булочку и съел. Он был сладковатым, с начинкой из красной фасоли. Вкус детства — того детства, которого у него не было. — Спасибо, — сказал он. Мива улыбнулась. — Пожалуйста. С этого дня она приносила ему еду каждый день. Рисовые шарики, печенье, фрукты. Какаши сначала отказывался, потом перестал. Бесполезно. — Ты меня откармливаешь, — сказал он однажды. — Ага! — радостно подтвердила Мива. — Ты слишком худой! Кожа да кости! — Я в форме. — Ты в форме скелета! Какаши не нашёлся, что ответить. Дайаку каркнул — и Какаши был готов поклясться, что ворон смеётся. —— Это случилось в один из обычных дней. Какаши возвращался с миссии — очередная кошка, очередной скучный отчёт. Он шёл по главной улице Конохи, когда услышал громкий, звонкий голос: — А ну стоять! Он поднял голову. Напротив, уперев руки в бока, стояла девушка с длинными красными волосами, собранными в хвост. Она была высокой, яркой, с улыбкой, которая могла ослепить. Рядом с ней, сконфуженно потирая затылок, стоял мужчина блондинистыми волосами. Какаши узнал их сразу. Кушина Узумаки и Минато Намиказе. Они были молоды — лет по семнадцать-восемнадцать. Минато ещё не был Хокаге, Кушина ещё не была его женой. Они стояли на улице, спорили о чём-то, и Кушина выглядела так, будто собиралась накостылять своему спутнику. — Ты обещал, что мы пойдём в ресторан! — кричала она. — А сам забыл! — Я не забыл, — оправдывался Минато. — Я просто… перенёс на завтра. — На завтра! А сегодня что? — Сегодня… сегодня у меня тренировка. — Тренировка?! — Кушина всплеснула руками. — Ты и так тренируешься каждый день по двенадцать часов! А когда не тренируется, пропадаешь на миссиях! Когда мы в последний раз нормально виделись, даттебане! Сегодня ты идёшь со мной! — Кушина… — Никаких «Кушина»! Я сказала — идём! Какаши смотрел на них и чувствовал странное тепло в груди. Живые, настоящие такие счастливые. В прошлой жизни он знал их совсем другими — уставшими, обречёнными, готовыми умереть за сына. Он хотел пройти мимо. Не вмешиваться. Не менять временную линию. Но Кушина заметила его. — Ой! — сказала она, переключив внимание. — А ты кто такой, тебане? Какаши остановился. — Хатаке Какаши, — сказал он. — Чуунин. — Чуунин? — Кушина наклонилась, разглядывая его. — Сколько тебе лет? — Шесть. — Шесть?! — она выпрямилась и повернулась к Минато. — Минато, ты слышал? В шесть лет — чуунин! — Слышал, — Минато улыбнулся. — Это сын Сакумо Хатаке. Кушина посмотрела на Какаши с новым выражением — не просто любопытство, а что-то более тёплое. Сочувствие? Жалость? Какаши не любил жалость. — Сын Белого Клыка, — сказала она тише. — Я слышала о твоём отце. Он был… — Я знаю, — перебил Какаши. — Кто он был. Кушина замолчала. Потом улыбнулась — ярко, по-своему, так, что глаза заблестели. — Ты смелый, — сказала она. — Маленький, а смелый. — Я не маленький, — сказал Какаши. — Мне шесть лет. — Для чуунина — маленький. Для человека — тем более. Какаши не нашёлся, что ответить. Кушина была такой же, как в его воспоминаниях — громкой, яркой, неуправляемой. И такой же живой. — Хочешь сладкое? — спросила она вдруг. — Что? — Сладкое! Я знаю одно место, там делают отличное печенье с корицей! Пойдём, я угощаю! — Мне нужно на миссию… — Миссии подождут! А сладкое — нет! Она схватила его за руку и потащила за собой. Минато вздохнул, покачал головой и пошёл следом. Какаши не сопротивлялся. Во-первых, Кушина была сильнее, чем выглядела. Во-вторых, он вдруг понял, что не хочет сопротивляться. В пекарне пахло ванилью и корицей. Кушина заказала целую гору печенья, поставила перед Какаши и уставилась на него. — Ешь, тебане! — скомандовала она. Какаши взял одно печенье. Откусил. Вкусно. — Вкусно? — спросила Кушина. — Да. — Ещё! Он съел ещё. Потом ещё. Кушина сидела напротив, подперев щёку кулаком, и смотрела на него с улыбкой. — Ты похож на отца, — сказала она. — Я его мало знала, но видела пару раз. Такой же серьёзный и такой же… замкнутый. Какаши промолчал. — Но ты не обязан быть таким, как он, — продолжила Кушина. — Ты можешь быть собой. Каким захочешь. — Я знаю, — сказал Какаши. — Знаешь, — она вздохнула. — Маленький, а уже всё знает. Как Минато. Минато, сидевший рядом, поперхнулся чаем. — Я не всё знаю, — сказал он. — Знаешь-знаешь! — Кушина махнула рукой. — Вы оба одинаковые — серьёзные, умные, всё время о чём-то думаете. Вы бы подружились! Какаши посмотрел на Минато. Минато посмотрел на Какаши. — Мы уже встречались, — сказал Минато. — Однажды. — Да, — подтвердил Какаши. — И ты сказал, что тебе не нужна помощь, — добавил Минато с лёгкой улыбкой. — Мне не нужна помощь. — Упрямый, — хмыкнула Кушина. — Как все Хатаке. — Ну тут бы он поспорил, в упрямсте с Узумаки, ему точно не сравниться. Она допила чай и встала, потрепала Какаши по голове. — Если что — обращайся. Мы с Минато всегда рядом. — Спасибо, — сказал Какаши. Он вышел из пекарни с пакетом печенья в руках. Дайаку, сидевший на плече, вытянул шею, пытаясь заглянуть в пакет. — Не твоё, — сказал Какаши. Ворон возмущённо каркнул. — Ладно, одно дам. Он протянул печенье. Дайаку схватил его клювом, проглотил в два счёта и потребовал ещё. — Обнаглел, — сказал Какаши, но дал ещё одно. Мива, встретившая его у дома, увидела пакет и замерла. — Это что? — спросила она. — Печенье. — Откуда? — Подарок. — Кто подарил? — Одна девушка. С красными волосами. Мива нахмурилась. — Ты знаком с другими девочками?! — Это не девочка. Это Кушина. — Кушина? — Мива нахмурилась ещё сильнее. — А кто это? — Друг. — Друг? — она подозрительно сощурилась. — У тебя есть другие друзья? — Нет. Только ты. Мива покраснела. Отвернулась. — Ладно, — сказала она. — Давай печенье. Они съели всё печенье на крыше, глядя на закат. Дайаку выпросил половину. — Вкусно, — сказала Мива. — Да, — согласился Какаши. Они молчали. Тишина была тёплой, почти уютной. — Ты сегодня много говорил, — заметила Мива. — Я всегда много говорю. — Нет, ты всегда молчишь. А сегодня говорил. Сначала с той красноволосой девушкой, потом со мной. — Это потому, что я не устал. — Врёшь. Это потому, что тебе нравится с нами разговаривать. Какаши не ответил. Но Мива была права. —— Это случилось через несколько дней после встречи с Кушиной. Какаши шёл по коридору штаба миссий, когда почувствовал взгляд. Не обычный — тяжёлый, изучающий, скользкий. Он остановился, медленно повернул голову. В конце коридора стоял человек. Длинные чёрные волосы, бледная кожа, жёлтые глаза с вертикальными зрачками. Он был одет в стандартную форму джонина, но сидела она на нём так, будто была чужой. Будто он надел её на время, а под ней скрывалось нечто иное. Орочимару. Какаши узнал его сразу. В прошлой жизни он видел этого человека и молодым, и старым, и в женском теле, и в змеином. Орочимару был одним из тех, кого он боялся не потому, что тот был сильным — а потому, что в нём не было ничего человеческого. Только жажда знаний, экспериментов и бессмертия. — Хатаке Какаши, — сказал Орочимару, и голос его был тихим, шипящим, почти ласковым. — Сын Белого Клыка. Самый молодой чуунин в истории. Говорят, ты гений. — Говорят, — ответил Какаши ровно. Он не боялся. Он уже ничего не боялся. Но внутри всё сжалось — старая привычка, старый инстинкт самосохранения. Орочимару сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Остановился в двух метрах, наклонил голову, разглядывая мальчика, как букашку под лупой. — Интересно, — сказал он. — У тебя глаза не такие, как у отца. В них что-то есть. Опыт? Знание? Или просто пустота? — Пустота, — сказал Какаши. Орочимару улыбнулся. Улыбка была холодной, безжизненной. — Дети не должны быть пустыми. Дети должны быть любопытными, шумными, живыми. А ты… ты уже мёртв внутри. Как и я. Какаши не ответил. — Знаешь, — продолжил Орочимару, наклоняясь ближе. — Я наблюдаю за тобой некоторое время. Твои тренировки, твои миссии. Ты не похож на других детей. Ты не похож на людей вообще. — Я ниндзя, — сказал Какаши. — Ниндзя — это тоже люди. А ты — нет. Ты — что-то другое. Орочимару выпрямился, засунул руки в карманы. — Если тебе когда-нибудь станет интересно, что лежит за пределами жизни и смерти — приходи ко мне. Я покажу тебе такие вещи, о которых другие даже не догадываются. — Мне не интересно, — сказал Какаши. — Врёшь, — Орочимару усмехнулся. — Врёшь так же плохо, как и все. Но твоя ложь интереснее. В ней есть… глубина. Он развернулся и ушёл. Бесшумно. Будто его и не было. Какаши стоял в коридоре, сжимая кулаки. Дайаку, сидевший на плече, прижался к его щеке — ворон тоже почувствовал опасность. — Знаю, — сказал Какаши. — Он опасен. Но сейчас он не тронет меня. Я слишком мал и слишком бесполезен для его экспериментов. Он вышел из штаба. На улице было светло, но внутри остался клочок тени. За эту неделю он встретил троих людей из прошлого-будущего. Случайно, совпадение или что это было. В прошлом он не встречался с Орочимару так рано. Он узнал о нём только, когда вступил в Анбу. Мива ждала его на скамейке. — Ты бледный, — сказала она. — Что случилось? — Ничего. — Опять врёшь. — Это не ложь. Это нежелание говорить. Мива посмотрела на него долгим взглядом. Потом сказала: — Хочешь, я расскажу тебе, почему луна светит? — Луна светит, потому что отражает солнечный свет, — сказал Какаши. Мива замерла. — Откуда ты знаешь? — Я умный. — Это я должна была рассказать тебе! Это мой факт! — Ты опоздала. Мива надулась. Но ненадолго. — Ладно, — сказала она. — Тогда знаешь, что у улиток тысячи зубов? Какаши посмотрел на неё. — У улиток? Которые ползают? — Да! У них зубы на языке! Какаши представил улитку с тысячей зубов. Потом подумал, зачем улитке зубы. Потом решил, что не хочет этого знать. — Зачем тебе это знать? — спросил он. — Затем, что это интересно! — Мива подпрыгнула. — А ты что, не согласен? — Я согласен. Но не понимаю, зачем улитке тысяча зубов. — Чтобы есть! — Что ест улитка? Листья? — Да! И маленьких насекомых! — Улитки едят насекомых? — Едят! Какаши решил, что улитки — странные существа. И Мива — странная девочка. Но, наверное, это нормально. Он, по ее мнению, тоже странный. И это тоде нормально. Он сел на скамейку рядом с ней. Дайаку перелетел на спинку скамейки, устроился поудобнее. — Рассказывай, — сказал Какаши. Мива просияла и затараторила. Он слушал. Не всё, но достаточно. Её голос сливался с шумом улицы, с криками детей, с ветром в листве. И это было почти приятно. Почти. —— Шло время. Какаши тренировался, выполнял миссии, становился сильнее. Он перестал считать дни — они слились в один длинный поток работы и движения. Но были якоря, которые держали его в настоящем. Мива. Её факты, её смех, её еда, которой она закармливала его. Дайаку. Его карканье по утрам, его воровство, его тёплое тело на плече. Кушина. Случайные встречи на улице, когда она затаскивала его в пекарню и кормила печеньем. Минато. Редкие разговоры, в которых Какаши чувствовал не просто вежливость, а искреннее внимание. И Орочимару. Тот, кто смотрел со стороны. Тот, от кого хотелось спрятаться. Тот, кто напоминал, что мир не состоит из одних только кошек-акробатов и улиток с тысячей зубов. В мире была тьма. Какаши знал это лучше других. Но рядом были те, кто освещал эту тьму. Хотя бы немного. Однажды вечером, сидя на крыше с Мивой, он поймал себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет быть один. — Ты сегодня молчишь, — сказала Мива. — Думаю, — ответил Какаши. — О чём? — О разном. — О кошках? — Нет. — О пчёлах? — Нет. — Об улитках? — Нет. Мива замолчала. Потом спросила: — Ты грустишь? Какаши посмотрел на неё. На её зелёные глаза, которые смотрели так серьёзно, будто она готова была разделить любую его боль. — Нет, — сказал он. — Не грущу. — А что тогда? — Просто… — он замялся. — Просто я рад, что ты здесь. Мива покраснела. Отвернулась. — Глупости, — сказала она. — Конечно, я здесь. Куда я денусь? Дайаку каркнул с ветки. Коротко. Одобрительно. Какаши улыбнулся. Под маской. Только для себя. Завтра будет новый день. Новые миссии. Новые тренировки. Но сегодня — сегодня было достаточно.

Отступление.

Смерть не была громкой. Орочимару думал, что она придёт с боем, с болью, с отчаянием. Он готовился к ней десятилетиями — искал способы обмануть, перехитрить, отсрочить. Он сменил столько тел, что уже не помнил, каким был в начале пути. Он видел смерть тысячи раз — чужую, и каждый раз думал: «Моя будет иной». Ошибся. Она пришла тихо, как змея в траве. Пришла из того места, откуда он меньше всего ждал — из его собственной лаборатории. Из его собственного любопытства. Из его собственной гордыни. Четвёртая Война Шиноби закончилась. Наруто Узумаки стал Хокаге. Саске Учиха ушёл в искупление. Какаши Хатаке — умер за несколько лет до этого, успев передать пост и уйти на миссию, с которой не вернулся. Орочимару слышал эту новость краем уха и не придал значения. Смерть Хатаке была неважна. Важна была только его работа. Он отошёл от большой политики. Коноха, заключившая с ним шаткое перемирие, не мешала ему проводить исследования — при одном условии: не трогать шиноби деревни. Эксперименты продолжались. Подпольные, тихие, незаметные. Совет старейшин знал. Наруто знал. Но Орочимару был полезен — его знания о проклятых печатях, о регенерации, о границах человеческого тела помогали деревне. Ему давали свободу. Следили, но не мешали. В тот день он работал с временем. Идея зрела годами. Если пространство можно искажать — техники Хирайшин, Камуи, даже обычные свитки призыва доказывали это, — почему время должно быть иным? Он не хотел путешествовать в прошлое. Он хотел замедлять, ускорять, останавливать. Хотел получить контроль над единственным измерением, которому не мог противостоять. Эксперимент был рискованным. Орочимару знал это. Он всегда знал, когда риск оправдан. Он стоял в центре лаборатории — подземной, скрытой печатями, защищённой от посторонних глаз. Вокруг на столах лежали свитки, банки с образцами, хирургические инструменты. Пахло формальдегидом, кровью и чем-то сладковатым — остатками веществ, которые он использовал для подавления иммунной системы подопытных. Стены были пропитаны этим запахом, только если поджечь все, только тогда запах уйдет. Сегодня подопытных не было. Он работал над формулой. Массив печатей, вытянутых на полу, переливался чернилами. В центре — его собственное тело. Он решил тестировать на себе. Не в первый раз. Не в последний. Он нашел наработки Узумаки на одном из заданий, чей-то личный дневник. Там были описаны мысли на счет времени. Некий Мирай Узумаки рассказывал, про собственные потушествия во времени, на дневнике была цифра 2. Информации было мало, по большей части так были просто размышления, он искал дневник с первой частью, но так и не нашел. — Печать активации, — прошептал он, складывая руки в последовательности печатей. Чакра потекла по каналам, вливаясь в массив. Сначала всё шло по плану — формула засветилась, пространство вокруг задрожало, воздух наполнился электричеством. Орочимару чувствовал, как время вокруг него замедляется. Секунды растягивались в минуты. Минуты — в часы. Он стоял в центре застывшего мира и улыбался. — Работает, — сказал он. Но формула была нестабильной. Он не учёл одного — обратную связь. Время не терпит вмешательства. Оно не любит, когда его трогают. Когда Орочимару попытался ускорить собственное восприятие, чтобы видеть мир в десять раз быстрее, массив дрогнул. Чернила потекли обратно, печати исказились, чакра хлынула обратно в его тело, при этом задевая другие печати, так, что потекшие чернила, под действием чакры, стали соединятся в другие символы. Он понял, что ошибся, за секунду до того, как стало поздно. Пространство схлопнулось. Время рвануло в разные стороны — прошлое, настоящее, будущее смешались в одной точке, в его теле. Перед глазами проносились сотни жизней, вперед, а потом назад. Множество моментов жизней не знакомых ему людей. Но все жто происходило так быстро, что он не успевал сосредоточься на одном, как видел уже третье. Орочимару закричал — впервые за много лет. Крик был не от боли. Крик был от осознания. Он умирает. Не от врага. Не от болезни. Не от старости. От собственного любопытства. Он знал, что так будет, но предполагал, что у него еще много времени. Тело разрывалось на части. Чакра выходила из-под контроля, сжигая каналы, разрывая сосуды. Он попытался использовать технику смены тел — но не успел. Время вокруг него сжалось в точку, а потом взорвалось. Последнее, что он увидел, — потолок собственной лаборатории. Серый бетон, покрытый трешинами и ржавфе трубы. Он смотрел на этот потолок тысячи раз. Сегодня он смотрел на него в последний. — Ку-ку-ку, интересно, — прохрипел он. И закрыл глаза. —— Он очнулся на том же месте. Потолок был тем же — серый бетон, трещины, ржавые трубы. Но что-то изменилось. Запах. Воздух был другим — свежее, чище, без той сладковатой ноты разложения, которая сопровождала его последние годы. Орочимару сел. Посмотрел на свои руки. Молодые. Без старческих пятен, без шрамов от пересадок, без следов многочисленных смертей. Кожа была гладкой, пальцы — длинными и гибкими. Он повернул кисти, сжал кулаки, разжал. Всё работало. Идеально. Он встал. Подошёл к зеркалу, висевшему на стене. Из отражения смотрел Орочимару — но не тот, старый, уставший, обожжённый временем. А другой. Молодой. Лет тридцати. Чёрные волосы, бледная кожа, жёлтые глаза. Форма джонина Конохи. — Ку-ку-ку, — сказал он вслух. — Интересно. — с безумной улыбкой, он продолжил изучать себя. Голос был моложе. Без хрипотцы, без той вязкости, которая появилась после стольких перерождений. Он подошёл к столу. На столе лежали свитки — те самые, которые он изучал много лет назад. Формулы. Чертежи. Заметки. Он узнал свой почерк — молодой, острый, нетерпеливый. — Тридцать лет назад, — прошептал он. Внутри шевельнулось что-то — не страх, не удивление. Интерес нового, неиследонного им ранее. Он провёл рукой по столу, по свиткам, по инструментам. Всё было на месте. Лаборатория — та самая, которую он оборудовал в первые годы после вступления в Корень. Тайная, скрытая, незаметная для посторонних. — Я умер, — сказал он. — И вернулся. Он не знал, почему. Не знал, как. Но он знал одно — это был шанс. Второй шанс. Такое выпадает не каждому. И он не собирался его упускать. Он сел за стол, взял перо и начал писать. Всё, что помнил. Техники, события, имена, даты. Война. Акацуки. Проклятые печати. Эволюция шарингана. Истина о Кагуе. Он писал до тех пор, пока не свело пальцы. А потом отложил перо и посмотрел в потолок. — Что ж, — сказал он. — Начнём сначала. —— Первые недели были странными. Орочимару привыкал к новому-старому телу. Оно было молодым, сильным, гибким — но непривычным. В прошлой жизни он так долго существовал в чужих оболочках, что забыл, каково это — быть собой. Настоящим собой. Он двигался осторожно, словно примерял тело заново. Проверял реакции, скорость, выносливость. Результаты радовали — молодой Орочимару был в отличной форме. Джонин, один из сильнейших в Конохе. Третий Хокаге всё ещё был его учителем. Корень — ещё не полностью прогнившим. Деревня — ещё не раздираемой внутренними противоречиями. Он помнил всё. Каждую битву, каждое предательство, каждую смерть. Знал, кто умрёт, кто предаст, кто станет героем. Знал, что Четвёртая Война Шиноби будет, что Наруто станет Хокаге, что Саске вернётся. Он вернулся к исследованиям. Он ушел в запас, не ходил на миссии, ему это позволили, знали — не позволят, он просто перестанет на них реагировать и появится только тогда, когда ему самому станет нужно. Лучше знать где он, чем высылать отряды на его поиски. Но теперь он стал осторожнее. Он помнил, как умер. Помнил ошибку, которая стоила ему жизни. В этот раз он будет аккуратнее. В этот раз он не переступит черту — или переступит, но не там, где это увидят. Совет старейшин знал о его экспериментах. В это время — знали. Давали добро. Пока он не трогал шиноби Конохи, пока не переходил грани безумия — ему позволяли. Его прикрывал Корень, взамен на предоставленные результаты экспериментов. Теперь он на это на попадется, и уходить из Конохи он будет только по собственному желанию, а не в попыхах. Сейчас он был ценным активом. Его знания о проклятых печатях, о регенерации, о границах человеческого тела помогали деревне. После, его подставят, но он будет готов, он не даст Данзо такого удовольствия. Орочимару умер учится на своих ошибках. Но пока покровительство Корня ему было выгодным. — Вы должны понимать, — сказал он на одном из закрытых собраний, — что прогресс требует жертв. Но эти жертвы не будут гражданами Конохи. Старейшины переглянулись. Третий Хокаге курил трубку и молчал. Он не любил методы Орочимару, но ценил результаты. — Не переходи грань, — сказал он наконец. — Никогда, — ответил Орочимару с лёгкой улыбкой. Он врал. Грань давно была пройдена. Просто они об этом не знали. —— Дни тянулись. Он не спешил. Времени было много — целых тридцать лет до того момента, когда он умрёт в прошлый раз. Он мог позволить себе роскошь не торопиться. Лаборатория была его убежищем. Здесь он проводил часы, изучая старые свитки, записывая новые формулы, анализируя ошибки прошлого. Он знал, что некоторые эксперименты приведут его к предательству, к изгнанию, к созданию Ото-гакуре. Он мог бы избежать этого. Мог бы остаться в Конохе, стать Хокаге, изменить историю. Но он не хотел. Орочимару не интересовала власть. Не интересовало признание. Его интересовало только знание. И если для знания нужно было стать предателем — он станет. Если нужно будет убивать — будет убивать. Если нужно будет умереть — умрёт. И воскреснет. Снова и снова. Но пока он ждал. Иногда, по ночам, он вспоминал свою смерть. Взрыв времени. Схлопывание пространства. Ощущение того, как реальность рвётся на части, а ты стоишь в центре и ничего не можешь сделать. — Я был глуп, — сказал он однажды своему отражению. — Я пытался остановить время. А надо было научиться с ним договариваться. — Безумная улыбка расцвела на его лице, он знал, в каком направлении будет двигаться. Отражение не ответило. Он продолжил работу. —— Он впервые заметил Какаши Хатаке за несколько месяцев до того, как тот закончил академию. Мальчик стоял на тренировочном полигоне, кидал кунаи в мишень. Движения были отточенными — слишком отточенными для ребёнка. Не было ни одного лишнего жеста, ни одной ошибки. Взгляд — холодный, расчётливый, пустой. Орочимару наблюдал из-за деревьев, скрыв чакру. Он делал это часто — наблюдал. За потенциальными талантами, за будущими угрозами, за теми, кто мог бы стать интересным материалом для исследований. Но Какаши был другим. В нём чувствовалось что-то неправильное. Не как у джинчурики — нет. Не как у проклятых. Что-то более тонкое, более глубокое. Взгляд взрослого человека в теле ребёнка. Знание, которое невозможно получить в шесть лет. Пустота, которую ничем не заполнить. — Ку-ку-ку, интересно, — прошептал Орочимару. Он продолжил наблюдение. Дни складывались в недели. Орочимару видел, как Какаши тренируется, выполняет миссии, игнорирует сверстников. Видел девочку, которая ходила за ним хвостом. Видел ворона — Дайаку, наглую птицу, которая воровала еду у прохожих. Однажды он и к нему подлетал. Покружил, покаркал, но не стал приближаться. Интересная птичка. Видел, как Какаши разговаривает с Кушиной. Коротко, вежливо, без эмоций. Как смотрит на Минато — с каким-то странным выражением, в котором смешались уважение, боль и что-то ещё. Что-то, что Орочимару не мог определить. — Ты знаешь их, — сказал он однажды, глядя на удаляющуюся фигуру мальчика. — Ты знаешь их, как я знаю их. Не как ребёнок. Как тот, кто уже видел их смерть. Он не был уверен. Это была догадка, интуиция, змеиное чутьё. Но чем дольше он наблюдал, тем больше укреплялся в мысли: Хатаке Какаши — не тот, кем кажется. Он решил проверить. —— «Интересно, очень интересно» Внутри он был доволен. Буквально фантанировал радость, с примесью безумства. Он не получил подтверждения — но получил достаточно. Взгляд Какаши, когда он сказал «как и я», чуть дрогнул. Всего на долю секунды. Но Орочимару заметил. Мальчик понял. —— После той встречи Орочимару стал следить внимательнее. Он не приближался — не хотел спугнуть. Он наблюдал издалека, скрыв чакру, используя змей для передачи информации. Какаши не замечал — или делал вид, что не замечает. Орочимару склонялся ко второму. Мальчик был слишком осторожным для своего возраста. Он видел, как Какаши тренируется — по шестнадцать часов в сутки, до кровавых мозолей, до потери сознания. Видел, как выполняет миссии — в два раза быстрее взрослых генинов. Видел, как общается с Мивой — холодно, отстранённо, но никогда не прогоняет. Видел, как смотрит на Кушину и Минато — с болью, которую не может скрыть. Он знал эту боль. Он сам носил её внутри. — Ты помнишь, — сказал он однажды, глядя на Какаши через прицел змеиного глаза. Вопрос был только в другом, откуда. Техника? Проклятие? Воля богов? Орочимару не знал. Но он хотел узнать. Он не приближался. Не задавал вопросов. Ждал. Терпение было его главным оружием. Он научился ждать — десятилетиями, жизнями. Он мог подождать ещё немного. Но наблюдение продолжалось. Он видел, как Какаши меняется. Медленно, почти незаметно, но меняется. В его глазах появляется что-то, чего не было раньше. Не жизнь — нет. Но что-то вроде тепла. — Ты привязываешься, — прошептал Орочимару. — Это ошибка. Привязанность ведёт к боли. Он знал это по себе. Он давно отрезал все привязанности, все чувства, всё, что делало его человеком. Остался только холодный расчёт. —— Орочимару привык к новой-старой жизни. Его лаборатория работала в полную силу, эксперименты давали результаты, совет старейшин был доволен. Он нашёл баланс между службой деревне и своими исследованиями — и этот баланс его устраивал. Но мысли о Какаши не отпускали. Он видел мальчика несколько раз — на улице, в штабе, на полигоне. Каждый раз подмечал детали. То, как Какаши держит кунай — не детским хватом, а взрослым, боевым. То, как оценивает расстояние до противника — не глядя, на слух. То, как смотрит на Минато — с уважением, смешанным с болью. Однажды он увидел Какаши в компании Кушины. Они сидели в пекарне — красноволосая женщина и беловолосый мальчик. Кушина что-то рассказывала, жестикулировала, смеялась. Какаши сидел молча, пил чай и слушал. Но в его позе не было отстранённости. Он был здесь. Настоящий. Орочимару стоял за окном, смотрел и думал. — Ты знаешь её, — прошептал он. — Ты знаешь, что она умрёт. Что её сын станет героем. Что Минато умрёт вместе с ней. Что ты чувствуешь? Тебе больно? Ку-ку-ку~. Он видел, как дёрнулось плечо Какаши. Мальчик повернул голову к окну. На секунду их взгляды встретились. Орочимару не скрывался. Он стоял открыто, засунув руки в карманы, и смотрел. Какаши смотрел в ответ. В его глазах не было страха. Не было удивления. Было только понимание. — Ты знаешь, — сказал Орочимару, не открывая рта. Он использовал технику передачи голоса — тонкую, незаметную. — Ты знаешь, кто я. И знаешь, кем я стану. Какаши моргнул. Один раз. Потом отвернулся к Кушине, которая ничего не заметила. Орочимару улыбнулся. Он получил подтверждение. — Интересно, — сказал он, разворачиваясь и уходя. —— Он думал об этом много ночей. Какаши Хатаке, шестилетний чуунин, сын Белого Клыка, носитель взрослого сознания. Он умер — и вернулся. Как и Орочимару. Разница была в том, что Орочимару знал, как это произошло — ошибка в формуле, вмешательство в структуру времени. Какаши… Какаши умер иначе. На миссии. Обычной, незначительной, не стоящей внимания. Или необычной? Орочимару рылся в воспоминаниях. В прошлой жизни он не придавал значения смерти Какаши. Маленькая заметка в отчёте, короткое упоминание в разговоре. Хатаке Какаши, Шестой Хокаге, погиб при выполнении миссии ранга С. Тело найдено, идентифицировано, похоронено. Никто не искал причин. Никто не проводил расследование. Смерть была признана несчастным случаем. Но теперь Орочимару сомневался. — Что, если, — сказал он своему отражению, — ты умер не случайно? Что, если твоя смерть была частью чего-то большего? Отражение не ответило. Но в жёлтых глазах горело любопытство. Он решил не торопиться. Времени было много. Какаши рос, становился сильнее, менялся. Орочимару будет наблюдать. Изучать. А когда придёт время — задаст вопросы. Он знал, что Какаши не заговорит первым. Слишком осторожен, слишком замкнут. Но Орочимару умел ждать. — Мы ещё встретимся, Хатаке Какаши, — прошептал он, глядя в ночное небо. — И ты расскажешь мне всё, что знаешь. Он улыбнулся. Холодно. Безжизненно. Но в глубине жёлтых глаз горел огонь — огонь любопытства, который не погас даже после смерти.