Глава 3: Король и Башня Света

      Сияющий Свет, 306 г. от З.Э.       Несбывшийся рыцарь.       Говорили, что принц Рейегар был меланхоличным человеком, склонным к унынию, — и если это правда, то сын пошёл в отца. Хамфри видел, как Джекейрис смеётся и даже шутит — чаще всего с рыжеволосым одичалым, которому, судя по всему, доверял больше всех, — однако куда чаще на его лице застывало выражение человека, отягощённого тяжкими думами. Он не был — по крайней мере пока — склонен к праздным разговорам и сам их не затевал. Когда Джекейрис не разговаривал с кем-нибудь из одичалых, он проводил время на палубе, глядя на море, по которому они плыли.       Сами одичалые оказались совсем не такими, какими Хамфри их себе представлял. Да, в их манерах и речи было нечто дикое — и всё же что-то честное чувствовалось в них, как ему казалось. Им было чуждо притворство — та же черта, которая, судя по всему, была свойственна и тому, кого они желали назвать своим королём. То, что среди них были женщины, поразило его немало, и по меньшей мере одна из них была красавицей, которую он без колебаний признал бы прекраснейшей из всех, кого когда-либо видел.       Все они говорили о Джекейрисе Таргариене неизменно похвально. Они называли его Королём Ворона и утверждали, что хотя сами не преклонят колена ни перед ним, ни перед каким другим человеком, он ближе прочих подошёл к тому, чтобы принудить их к этому. В подходящий момент они охотно рассказывали о нём истории, а в иное время хранили его тайны как свои собственные. Ни один не выдал чужого секрета и не рассказал ничего такого, чего Хамфри не слышал прежде в той или иной форме. Самое большее, что можно было вытянуть из них — даже в пьяном виде, — это их версии того, что Джекейрис сделал для них и для их народа.       — Никогда прежде вы, поклонщики, не заботились обо мне и о моих. Пока не пришёл он.       — Да, кабы не Король Ворона, детям моим не видать бы завтрашнего дня.       — Свои же его и порешили — из-за нас. Да только смерть не взяла Короля Ворона.       Они говорили о нём с благоговением и верой, граничившей с преданностью. Никто — больше, чем рыжеволосый одичалый, служивший чем-то вроде охранника. Тормунд Великанья Смерть, Краснобай, Медовый Король Красного Чертога — и, насколько Хамфри мог судить, единственный человек, которому Джекейрис доверял превыше всех прочих. Говорили, что принц Рейегар не был ни с кем так близок и не доверял никому больше, чем Мечу Зари — сиру Эртуру Дейну. Королевским стражем или помазанным рыцарем Тормунд, конечно, не был — однако стоило Хамфри увидеть их с Джекейрисом вместе, и он был готов поклясться, что для сына Рейегара Тормунд равен Артуру.       Помимо Тормунда, орёл и белый волк были вернейшими и ближайшими товарищами Джекейриса. Куда шёл он, туда шёл и белый волк — и одного взгляда на это внушительное животное хватало, чтобы понять: зверь с лихвой заменял почти всех семерых в белых плащах, каких король мог бы призвать для своей охраны. Не говоря уже о том, что связь Джекейриса и с белым волком, и с орлом не походила ни на что виденное прежде. Они были чем-то большим, чем просто дрессированные твари, — казалось, между ними существовал какой-то безмолвный язык, какая-то незримая нить. Понять это Хамфри смог лишь спустя некоторое время — когда наконец расслышал, как об этом говорят.       — Король Ворона — варг, а они — его связанные.       — Варг? — переспросил он.       — Оборотень, да. Как я и некоторые другие.       — Он может управлять ими обоими?       — Да, могуч мой король.       Этого он не понимал. Но чем дольше они плыли и чем внимательнее он наблюдал, подмечая мелкие детали, тем очевиднее это становилось. Орёл парил впереди, то уходя в море, то летя к берегу по левому борту, — и всегда, когда Джекейрис стоял на палубе с белым волком у бока. Что до волка — теперь он был убеждён: именно через ту связь, что существовала между зверем и королём, Джекейрис каждый раз узнавал о приближении Хамфри, а вовсе не оттого, что выдавали его собственные шаги, — как он поначалу думал.       Что до его собственных встреч с человеком, который его одновременно озадачивал и притягивал, — они были достаточно дружелюбными, хотя многого и не открывали. Не окажись он на палубе, когда они огибали мыс Кракена и в виду показались Железные Острова, он мог бы прибыть в Старомест, так и не узнав о нём почти ничего. Но удача — или просто счастливое стечение обстоятельств — пришла ему на помощь: Джекейрис оказался расположен к разговору как никогда за всё плавание.       — Это ведь Железные Острова, сир Хамфри? — спросил Джекейрис.       — Они самые, ваша милость.       — И кто ими правит — королева или леди?       — Леди Грейджой, ваша милость, — ответил он и заметил тёмное выражение, промелькнувшее на лице короля и исчезнувшее так быстро, что позже он не мог сказать с уверенностью: видел ли это на самом деле или это был просто обман света.       — Ей следовало стать королевой. Награда за исполненное обещание.       — Ваша милость?       — Королева Дейенерис нарекла Яру Грейджой королевой Железных Островов в обмен на её корабли и помощь в возвращении Железного Трона. И, как и во всём прочем, её воля была попрана, — вздохнул Джекейрис.       — Стоит ли нам заботиться о том, чего желала Безумная Королева, ваша милость?       — Была ли она безумна, когда заключала это соглашение, сир Хамфри? — спросил Джекейрис, не позволив ему ответить. — Ибо если была, то, стало быть, была безумна и когда согласилась привести свои армии на Север — сражаться за живых против мёртвых? Когда согласилась отложить войну за Железный Трон ради помощи народу, который ненавидел её и не выказывал ей ничего, кроме пренебрежения?       — Я…       — Не знали её и знаете лишь то, что она делала, а не то, какой она была на самом деле. Прошу вас помнить об этом, когда в следующий раз станете говорить со мной или с кем-то ещё о королеве Дейенерис.       — Ваша милость?       — Она освобождала рабов от тех, кто желал ими владеть. Освобождала города от тирании. Одна, не имея при себе ничего, кроме имени, которое никого не занимало, и огня, горевшего внутри неё, она вернула в мир драконов. Затем собрала величайшее войско, что когда-либо существовало, и привела его на эти берега. Вы, я, все мы были бы мертвы, не будь всего того, что она сделала. И пусть в конце она потеряла себя — она заслуживала куда большего, чем мы ей дали… чем я… чем кто-либо из нас дал ей в благодарность за всё содеянное.       Он смотрел, как Джекейрис опустил перчатую руку, чтобы погладить белый мех волка, прижавшегося к его прикосновению.       — Она была моей королевой, и я убил её. Но прежде я любил её, и колено моё легко склонялось перед ней — и только перед ней. Её монета перевернулась лишь потому, что мы сами помогли ей перевернуться; не будь этого…       Его не отослали прочь — и королю не пришлось ничего говорить. Белый волк просто поднялся на ноги и обернулся к нему, и послание было ясным: хозяин больше не желает его видеть рядом. По крайней мере тогда.       На следующий день они плыли мимо Западных Земель, и он снова оказался на палубе рядом с королём. На этот раз настроение того разительно отличалось от прежнего: Джекейрис сидел на досках, едва сдерживая смех, и лишь спустя мгновение Хамфри понял, что тот попросту упал на задницу. Он протянул ему руку, помог подняться и наблюдал, как Джекейрис потянулся к двум мечам из валирийской стали, которые, должно быть, выронил при падении.       — Говорят, Эртур Дейн мог биться двумя мечами сразу. Вы слышали об этом, сир Хамфри?       — Слышал, ваша милость.       — Значит, он и впрямь был величайшим из мечников, что когда-либо жили, — ибо мне это явно не под силу. — На лице Джекейриса играла усмешка, пока он смотрел на оба клинка. — В детстве меня до одержимости занимали истории об этом мече.       Хамфри смотрел, как в воздух была поднята Тёмная Сестра.       — Меня тоже, ваша милость.       — Клинок Висеньи. Меч, с которым Бейлон Храбрый мстил за брата. Что стоило бы мне держать его, когда пал мой собственный брат… — Король, казалось, ушёл мыслями куда-то далеко, а затем снова заговорил: — Принц-Изгой вырезал себе целое королевство этим мечом, а Рыцарь-Дракон отстоял честь своей сестры, сражаясь им. Пусть Чёрный Огонь и был клинком королей — Тёмная Сестра есть меч воина, — произнёс Джекейрис почти с благоговением.       — Истинно так, ваша милость, — согласился он, наблюдая, как тонкий клинок уходит в ножны, а король пристально смотрит на полутораручный меч, который теперь держит в руке.       — Вы много знаете о Мормонтах с Медвежьего Острова, сир Хамфри?       — Кое-что, ваша милость. Моя сестра была замужем за лордом Джорахом до его… — он не договорил.       — Добрый человек, истинно добрый — и погибший, сражаясь за свою королеву. Что бы он ни утратил в начале жизни, пусть никто не смеет говорить, что не вернул это сполна прежде, чем умер. — Голос Джекейриса был твёрд.       — Вы знали его, ваша милость?       — Лишь мельком. Я пытался вернуть ему фамильный меч, но он отказался его взять. Взял бы он… не важно. — Джекейрис покачал головой.       — Он упоминал мою сестру, ваша милость? Говорил о ней?       — Лишь однажды, сир Хамфри. Он сказал, что подвёл её и не был тем человеком, в котором она нуждалась. Что, видев её в последний раз, он оставил её счастливой и не желает ей зла. Он не винил её за свои постыдные поступки. Больше о ней мне ничего не известно.       — Он отказался от меча из-за того, что натворил, ваша милость?       — Да. И ещё потому, что сам его отец вручил меч мне. Джиор Мормонт был моим прежним лордом-командующим — и одним из лучших людей, которых я когда-либо знал, — произнёс Джекейрис с тоской. — Теперь их нет. Дом Мормонтов угас. Одни сложили головы, сражаясь рядом с моим братом, последние — рядом со мной. Этот мир жесток и страшен, сир Хамфри. Лучше вам не забывать об этом.       — Ваша милость. — Он склонил голову.       — В конце концов остаются лишь мечи, а не те, кто ими владел. Их истории прибавляются к историям всех, кто держал эти клинки прежде. — Он смотрел, как Длинный Коготь — как ему было известно — уходит в ножны, и готов был поклясться, что на лице короля мелькнула усмешка. — Как вам кажется, сир Хамфри: жажда крови была в самом мече или в тех, кто им владел?       — Не знаю, ваша милость.       — Я думаю, в тех, кто владел. Что Тёмной Сестрой, что Длинным Когтём я отнимаю жизни на пути, которым теперь иду, — и жажду крови именно я, а не они.       В день, когда они проплыли мимо Ланниспорта и Утёса Кастерли, он увидел на лице короля то, что счёл этим самым голодом. Позже Тормунд рассказал ему, что гнев Джекейриса обратился не на тех Ланнистеров, что всё ещё жили там, а на одного из них — того, кто служил в Королевской Гавани при Сломленном Короле. По мере того как они плыли вдоль западного побережья, Хамфри всё чаще оказывался на палубе и всё дольше беседовал с королём, которого намеревались короновать.       Их разговоры — поначалу краткие и отрывистые — становились всё более дружелюбными и длительными. Ему доводилось заставать короля шутящим, гневным, задумчивым или погружённым в себя — и за время плавания он, казалось, узнал о нём немало. Куда больше, чем Гарт, — брат его до сих пор не знал правды о Джекейрисе Таргариене. Сам он тоже знал её лишь отчасти, однако понимал некоторые вещи лучше большинства. И всё же лишь в ночь накануне прибытия в Старомест между ними состоялся первый по-настоящему серьёзный разговор — тот, в котором Джекейрис открылся так, как прежде не открывался никому, кроме сестры. И он был весьма рад, что этот разговор случился.       — Чего вы ищете, сир Хамфри? — спросил Джекейрис, пока они стояли на палубе — он, король и Призрак, — а Сиракс парила над землями в поисках ужина или иной добычи.       — Имени, ваша милость.       — Вы происходите из одного из прославленнейших домов Вестероса, сир Хамфри. Ваше имя, как и моё, известно далеко и широко.       — Не моего собственного имени, ваша милость, — ответил он, и король кивнул.       — Вы слышали о том, как я рос?       — Да, ваша милость. Моя сестра Малора рассказала нам о вас столько, сколько позволяло время.       — Меня растили бастардом без имени. Пятном на плаще человека, которого я считал отцом. Всю жизнь я хотел лишь одного — собственного имени. И не ведал, что то, которое я носил на самом деле, куда прославленнее имён вашего собственного дома, сир Хамфри.       — Поэтому вы вступили в Ночной Дозор, ваша милость?       — Да. Хотя чем больше я думаю о тех днях, тем больше мне кажется, что и туда меня кто-то направил… но это история для другого дня.       — Разумеется, ваша милость.       — Многие стояли рядом со мной, сир Хамфри. Люди, которых я называл друзьями, некоторых — братьями. И этот путь оказался небезопасным — и далеко не прославленным. Ибо об Эддисоне Толлете не слагают песен, а он был столь же добр и верен, как любой человек, что жил на свете. Возможно, о вас тоже не сложат песен — а возможно, истории, которые о вас расскажут, будут такими же, как те, что рассказывают о тех, кто стоял рядом с моим дедом. Поэтому спрошу лишь однажды: вы уверены, что это тот путь, которым вы хотите идти?       — Уверен, ваша милость, — ответил он без колебаний.       — Что ж, со временем посмотрим, скажут ли о вас как о Кристоне Коле или об Эртуре Дейне, сир Хамфри, — сказал Джекейрис, кладя руку ему на плечо и проходя мимо.       — Вы почти ничего не сказали о моём доме, ваша милость, — о том, чего мы ищем, — произнёс он с любопытством.       — Я знаю, чего ищет ваш дом. Но в отличие от Эйегона-Узурпатора — моё право законно и неоспоримо. В грядущих войнах не будет никаких Чёрных против Зелёных, сир Хамфри. Есть лишь я, те, кто стоит со мной, и те, кто стоит у меня на пути. Ваш дом хочет быть рядом со мной — и потому я называю его своим союзником. Со временем, быть может, назову и другом. Впрочем, неважно — правда откроется на поле боя.       — Правда, ваша милость?       — Настоящих друзей мы находим на поле боя, сир Хамфри, — сказал Джекейрис.       И вместе с ним ушли Призрак и вернувшаяся Сиракс, усевшаяся ему на плечо, — оставив его одного на палубе «Сияющего Света».       Королевская Гавань, 306 г. от З.К.       Сломленный Король.       Каждый раз, глядя на север и не видя нигде Джона, он раздражался. Он знал, что теряет своих птиц где-то за Стеной, и полагал, что это простое стечение обстоятельств. Орёл, которого он успевал рассмотреть глазами некоторых своих воронов, ни с кем не был связан — насколько Бран мог судить, — и времени всякий раз оказывалось слишком мало, чтобы завладеть птицей прежде, чем та выбивала его из вороньего тела.       По правде говоря, судьба потерянных птиц его не занимала — лишь то, что их потеря усложняла задачу. Голос в глубине души говорил, что как-то причастен Джон, — однако Бран почти смеялся над этим голосом. Джон был плохим варгом и ещё не открыл своего третьего глаза. Даже его связь с Призраком была ничтожна по сравнению с тем, какой могла и должна была быть. Не будь этого — кое-что, произошедшее в Винтерфелле, пока сам он был на Драконьем Камне, а затем и в пути на юг с Дейенерис Таргариен, попросту не смогло бы случиться.       Нет, он не боялся того, что Джон окажется варгом, — и даже будь он им, Бран оставался Трёхглазым Вороном. Его сила по сравнению с силой Джона была как свет свечи рядом с огнём, который Безумная Королева обрушила на Королевскую Гавань. И всё же каждый раз, глядя и не находя кузена, он чувствовал беспокойство. Настолько сильное, что в конце концов принялся искать других. Всё больше и больше времени он проводил, выискивая не Джона, а Тормунда Великанья Смерть. Этот рыжеволосый одичалый был единственным человеком, о котором он знал наверняка: тот всегда окажется рядом с кузеном, прикрывая тому спину.       Именно наблюдая за Тормундом, он в основном видел, как Джон сидит в одиночестве, сломленный. А потом однажды и это пропало из виду. Птицы могли видеть лагерь, который одичалые разбили для себя, — небольшое поселение, постепенно принимавшее форму по мере того, как всё больше людей прибывало туда. Но в какой-то день Тормунд Великанья Смерть — а вместе с ним, как полагал Бран, и Джон — словно исчезли. Не расскажи ему Тирион о содержании послания от Стены, он не знал бы даже, где искать кузена или его рыжеволосого друга.       — От Ночного Дозора, ваша милость, — сказал Тирион, протягивая ему свиток.       — О чём, лорд-десница? — спросил Бран прежде, чем взглянул на пергамент.       — О Джоне Сноу, ваша милость.       Как ему удалось сохранить самообладание, читая эти слова, он не знал. Хотя, если быть честным с собой, угроза в адрес Тириона немного его позабавила. И всё же опасения насчёт Джона теперь подтвердились — и куда раньше, чем он когда-либо ожидал. Он думал, что у них больше времени. Думал, что они сломили его основательнее, чем, очевидно, успели, — и теперь не был уверен, что не следовало просто взять его голову и покончить с этой угрозой прежде, чем та сможет по-настоящему обрести силу.       — Больно читать подобное. Как больно и поступать так, как я должен.       — Ваша милость?       — Вороны будут разосланы по всем домам королевства, лорд-десница. Вороны, объявляющие Джона Сноу не просто дезертиром Дозора, но и убийцей. С ним не вести переговоров, не давать пощады, не пытаться взять живым. Я не стану рисковать жизнями тех, кто мне предан, ради тщетных попыток образумить его — особенно когда он явно унаследовал семейный недуг.       — Вы считаете его безумным? — спросил Тирион.       — Как иначе вы это назовёте? — он поднял свиток. — Он должен быть убит на месте, Тирион, по приказу короля. И я хочу назначить награду за его голову. Немалую.       — Немедленно, ваша милость.       Вороны были разосланы во все концы — и Тирион взялся за это с нескрываемым рвением. Некогда Бес был умён и проницателен, умея читать в сердцах людей. Но те времена миновали, и десница превратился в глупца, слепого к тому, что творилось в его собственном сердце. Тирион был человеком себялюбивым, а Джон ему угрожал, — вот что занимало его мысли превыше всего прочего. Не будь этого, он мог бы усомниться в приказах Брана относительно Джона и задаться вопросом, почему тот так стремится лишить его суда.       Мог бы задаться вопросом, почему Бран так жаждет — или, точнее, жаждет даже больше, чем пристало, — гибели человека, которого все считали его названым братом. Пока он снова посылал своих птиц в путь, а затем уходил глубоко в себя, Бран боялся, что снова не найдёт ни следа, ни звука Джона Сноу — и что когда наконец увидит его, тот уже не будет дышать.       Часы тянулись в дни, прошла неделя — и кузена он так и не увидел. Сначала сосредоточился на том месте, где Джон столкнулся с людьми Ночного Дозора, — и отыскав его, принялся смотреть, что там происходило в предшествующие дни или недели. Плыть по реке времени было тяжело и запутанно — даже для него. Он уходил слишком далеко в прошлое: видел события многовековой, а то и тысячелетней давности, — а затем возвращался к тому, что было год или два назад.       Дрожь, пробежавшая по его спине при виде Белого Ходока, проходящего по тем местам в поисках новой плоти для войска Короля Ночи, была той же, что пронзила его позже — когда он впервые за несколько недель увидел нечто похожее на Джона Сноу. Кузен был тенью, призраком — и у людей Ночного Дозора не было против него ни единого шанса. Бран смотрел, как они падают один за другим, и всё же по-настоящему разглядеть лицо того, от чьей руки они гибли, не мог. Это был Джон — он знал это, был уверен, — и всё же лицо убийцы было скрыто от него.       Почему?       Как?       Что это значит?       Каков твой замысел, Джон?       Куда ты идёшь?       Он задавал себе эти вопросы, пока мужи Ночного Дозора падали один за другим, и тень, забравшая их из этого мира, оставила лишь одного из них в живых.       Почему его?       Что делает его особенным?       Он не мог ничего поделать, кроме как последовать за последним чёрным братом — в тот момент тень, казалось, взглянула в его сторону, и Бран был уверен, что услышал смех прежде, чем она растворилась из виду. Он хотел бы найти утешение в том, что Джон один, — но это было непросто, когда он так и не разглядел его по-настоящему и теперь не мог найти. Следуя за последним чёрным братом на его пути обратно к Стене, он вскоре смотрел, как тот докладывает лорду-командующему.       — Все?       — Все, лорд-командующий. Он предложил нам отступить — но дураки мы были: не согласились.       — Как он убил их всех?       — Легко, лорд-командующий. Вы не служили под началом Джона Сноу — вы не знаете его так, как я. Нет человека страшнее него с клинком в руках, а Длинный Коготь сам по себе лучший меч из всех — тем более когда им владеет Джон Сноу.       — И всё же он позволил тебе жить, Артос? Почему? Почему тебе, а не другим?       И снова его охватили злость и разочарование — видения оставались смутными. Он — Трёхглазый Ворон, а его дар не желал ему помогать. Единственным утешением служило то, что Джон одинок и лишён союзников, — но если быть честным с собой, утешение это было слабым. Ибо найди он себе союзников — в сочетании с этой, похоже, новообретённой способностью укрывать свои передвижения и намерения — он стал бы куда более опасной занозой, чем думал Бран.       За ужином в тот вечер Бран сидел молча, пока вокруг ели и пили. Тирион о чём-то беседовал с Бронном, Сэм объедался, не замечая Лилли и её детей. Бриенна сидела рядом с Подриком и о чём-то с ним беседовала. Если бы Бронн не спорил с Тирионом о Десмере Редвин и о помолвке, которую Десница хотел навязать наёмнику, Бран бы отправился спать, так и не продвинувшись к разгадке — куда держит путь его кузен.       — Не буду я на ней жениться, на хрен мне жена.       — Тебе нужно привлечь вассалов на свою сторону — нельзя же только угрожать им или убивать, — раздражённо произнёс Тирион.       — И кто это, мать его, сказал?       — Лорд Десница, — окликнул он.       — Ваша милость?       — Зачем лорду Бронну жениться?       Бран слушал, как Тирион рассказывал о том, что Простор ропщет под правлением Бронна и что знать края съехалась в Старомест на именины лорда Хайтауэра. Бран не видел в этом ничего тревожного — и всё же Тирион, судя по всему, был чем-то обеспокоен. Не случись Джон покинуть Стену и не обрети он эту способность укрываться от Бранова взора — тот, пожалуй, и сам не придал бы этому особого значения. Но сейчас в голове ожил образ карты, изученной тем же утром, и пальцы заскользили по столешнице — словно по изображённым на ней землям. Западный Дозор, Ледяной залив, Каменистый Берег, Мыс Кракена, Железные Острова, Фэйркастл, Ланниспорт, Щитовые острова — и наконец Старомест.       — Немедленно передайте леди Десмере, что по повелению короны ей надлежит обвенчаться с лордом Бронном, — громко произнёс он, открыв глаза. — СЕЙЧАС!       — Ваша милость. — Тирион поднялся на ноги; Бронн, верно, и хотел бы возразить, но взгляд Брана пресёк любой протест на корню.       — Подрик, отвези меня в покои. В ближайшие несколько дней меня не беспокоить, — сказал он, и Подрик торопливо подхватил его кресло на колёсах и повёз к комнатам.       Оказавшись у себя, Бран закрыл глаза и выпустил воронов — к западным берегам Вестероса и в Старомест, — а сам принялся пристальнее изучать дом Хайтауэров.       — Я найду тебя, Джон. Найду — и прослежу, чтобы ты умер.       Старомест, 306 г. от З.К.       Хозяйка Башни.       Управлять видениями, а не страдать от них — к этому нужно было привыкнуть. Возможность погружаться в них глубже, видеть больше и быстрее постигать их смысл была даром, которому она радовалась. С тех пор как они вернулись, приходилось сопротивляться соблазну — не запереться у себя и не блуждать бесконечно в глубинах собственного разума. Искушение увидеть, что происходит сейчас по всем Семи Королевствам, что было прежде и что ещё грядёт, — с ним приходилось бороться непрестанно. Не будь той странной фразы, которую она слышала в голове всякий раз, когда почти готова была сдаться, — эту борьбу она бы проиграла.       «Там прекрасно — на морском дне. Но если пробудешь там слишком долго — утонешь».       Поэтому она обращалась с видениями как с краткими паузами в течение дня — чем-то столь же обычным, как завтрак, прогулка по Хайтауэру, чтение книги или созерцание горизонта из самого высокого окна башни. Это стало частью её распорядка — дневного и ночного. Она садилась в одиночестве, закрывала глаза и ждала, пока какая-нибудь нить не позовёт её. Ждать долго обычно не приходилось — и она успела увидеть немало о Красной Королеве, Сломленном Короле, Деснице-Родичеубийце, Вероломном Трусе и Девушке Без Имени. Она видела их своими глазами и глазами птиц, мышей, крыс, кошек и собак — к чему, как ни странно, привыкнуть оказалось труднее, чем к самим видениям.       Были и другие — Честный Контрабандист, Вернейший Друг, Счетовод и ещё многие. На первого из них она смотрела сейчас. Малора наблюдала за Давосом Сивортом глазами маленькой птицы. Он получил её весть и прибудет прежде, чем явится сам король, — что, как она знала, порадует отца. Отвернувшись от него, она обратила взор на север — и хотя собственного лица при этом не видела, улыбка на нём была столь же искренней, как всегда, когда он появлялся перед ней.       Джекейрис Таргариен стоял на палубе Сияющего Света, точно часовой. На его плече великий орёл Сиракс вглядывался вдаль — так же, как и тот, с кем он был связан, — и горе тем тёмным крыльям, что попадутся в поле зрения его неусыпных очей. Призрак, чья белоснежная шерсть светилась, точно маяк, был рядом с хозяином — там, где ему и надлежало быть. Смотреть на них вместе было ей не только отрадно — это её умиротворяло. Глядя на этого человека, рождённого королём, она ощутила нечто, прежде ей незнакомое. Нечто, чему долго не могла подобрать названия — и смогла лишь когда открыла глаза и позволила видению угаснуть.       — Судьба, — прошептала она.       Их судьбы были переплетены — так было всегда. В иной жизни визит к её двоюродному деду привёл бы её к Джекейрису Таргариену. Там она стала бы его проводником и помогла бы ему идти путём, для которого он был рождён. Но боги почему-то рассудили иначе — изменили этот путь. По меньшей мере отсрочили его. Почему — Малора не знала. Но три человека погибли, хотя должны были жить, а принц — будущий король — вырос ни тем ни другим.       Поднявшись на ноги, она приготовилась к предстоящему дню и разложила по порядку всё, что нужно было сделать до собрания, которое должен был провести её отец. Оделась, позавтракала с братьями, их жёнами, племянниками, племянницами и самим отцом, а затем направилась к голубятне — отправить весть Счетоводу на Севере. Не у Стены и не за ней Тихо Несторис найдёт того, ради кого проделал столь долгий путь. И не там будет наконец заключён Договор Льда и Пламени.       Малора как раз привязывала записку к лапке кречета, когда обнаружила, что она не одна. Обернувшись, она увидела перед собой любопытное лицо Десмеры Редвин — той, судя по всему, тоже была не чужда любовь к птицам.       — Это твоя, Малора? — спросила Десмера.       — Она принадлежит моему брату Бейлору, но он позволяет мне пользоваться ею время от времени, — ответила Малора, отпуская кречета и провожая взглядом его восхождение в небо.       — И ты пользуешься им для отправки посланий? — недоверчиво спросила Десмера.       — Порой лучше послать птицу, способную постоять за себя, чем ту, что не может.       Малора понимала: её ответ породит лишь новые вопросы — но пока намеревалась оставаться как можно более уклончивой. Со временем, возможно, придётся взять молодую женщину в большее доверие — а может, этого и не понадобится. Лучше было не упоминать о том, что вороны больше не служат им. Задумай их хозяин разузнать, какие вести она посылает, — и его вороны окажутся бессильны перед хищными птицами, которых она и Джекейрис избрали своими гонцами.       — Я не знаю, чем заняться, — вздохнула Десмера.       — Тогда, быть может, составишь мне компанию в прогулке по городу?       — С удовольствием.       До собрания оставалось ещё несколько часов, и Малора знала, что корабль сира Давоса «Чёрная Бета» прибудет около полудня. Весть на Север отправлена, и утро обещало быть скучным — к тому же давно уже не было рядом женщины, которую она могла бы назвать подругой. Десмера была моложе её на несколько лет, но умна, остра на язык и приятна в общении. Стоило принять во внимание и её возможную связь с Джекейрисом: если она и вправду та партия, которую король пожелает заключить, им предстоит немало времени провести вместе.       Они шли, разговаривали, смеялись — и время в обществе друг друга летело незаметно. Молодая женщина тревожилась о том, что грядёт, — и всё же не страшилась своей роли и не отказывалась от неё. Любопытство в ней было сильнее всего — жажда знать больше. Когда вдали показались паруса, Малора решила рассказать Десмере немного больше о человеке, которого та ждала, и о том, кто прибудет первым.       — Что вам известно о сире Давосе Сиворте, Десмера? — спросила она, когда они присели на один из невысоких парапетов у пристани.       — О Луковом Рыцаре?       — Да, некоторые называют его так.       — Во время Восстания Баратеонов он провёз еду в осаждённый Штормовой Предел и получил рыцарство от Станниса Баратеона. Кажется, ему дали и замок — но я не уверена.       — Дали.       — Когда Станнис объявил себя королём, он назначил сира Давоса своей Десницей, а после тот каким-то образом служил Старкам, — сказала Десмера; она упустила многое, но знала больше, чем Малора ожидала.       — Вы хорошо осведомлены, Десмера, — похвалила она молодую женщину, и та приняла похвалу с достоинством.       — Отец часто рассказывал о великих морских подвигах, Малора. О Корлисе Морском Змее, о великих сражениях. Он бился со Станнисом Баратеоном у Фэйр-Айла — и хотя не питал к нему тепла, высоко отзывался о его военном даровании.       — И он говорил о Луковом Рыцаре? — спросила Малора.       — Говорил. Должна признаться, это прозвище прочно засело у меня в памяти. «Рыцарь лука» — в детстве я находила это ужасно смешным. — Десмера хихикнула.       — Нам предстоит встретиться с ним лично, Десмера, — сказала Малора, когда «Чёрная Бета» подходила к причалу.       — Правда? Но зачем?       — Мало кто знает о короле, которого мы намерены короновать, лучше, чем он. У моего отца и остальных найдётся к нему немало вопросов.       — Откуда он знает короля? — нетерпеливо спросила Десмера.       На мгновение Малора отвлеклась — заметив в воздухе маленькую птицу, летевшую к ней. Её пёстрые пёрышки переливались на солнце, и чем ближе она подлетала, тем звонче пела. Малора протянула руку, птица опустилась почти на запястье — и она бережно сложила ладони, поднося её к губам.       — Умница, маленькая, — тихо сказала она, и певчая птица весело защебетала, пока Малора запускала руку в карман за несколькими зёрнышками, заранее припасёнными для неё. Вернувшись в башню, она непременно найдёт для неё что-нибудь вкусное — сочных насекомых: птица заслужила награду за всё, что сделала по её просьбе.       Краем глаза она видела, как Десмера смотрит на неё, и понимала: на обратном пути будут вопросы — если они, конечно, вернутся одни. Не говоря ни слова, Малора направилась к пришвартованному кораблю — и была рада, что Десмера последовала за ней. Достигнув «Чёрной Беты», она попросила позвать капитана — и вскоре стояла лицом к лицу с седоволосым бородатым Давосом Сивортом.       — Сир Давос, добро пожаловать в Старомест. Мой отец весьма желал бы поговорить с вами.       — Простите, миледи, ваш отец?       — Прошу прощения за невежливость, — сказала она, заметив, что Давос смотрит не на неё и не на Десмеру, а на певчую птицу, теперь сидящую у неё на плече. — Я — леди Малора Хайтауэр, а моя спутница — леди Десмера Редвин. Мой отец — лорд Лейтон Хайтауэр, лорд Староместа. Мы хотим поговорить с вами о короле, которому вы некогда служили.       — О Станнисе?       — Нет. О другом — об истинном короле. — Она улыбнулась.       Старомест, 306 г. от З.К.       Маяк Юга.       Он снова чувствовал себя молодым — полным жизни впервые за столько лет, что и не счесть. Даже когда его любимая дочь Малора вышла наконец из той тоскливой оцепенелости, в которой пробыла долгие годы, он не чувствовал того, что ощущал теперь. Цель — ему была дана цель в жизни, которая прежде, если честно, была её лишена. Лейтон всегда исполнял свой долг — лорда Староместа, главы дома Хайтауэров, — но долгие годы этот долг был для него попросту скучен.       Он выполнил всё, что от него требовалось: произвёл на свет наследников, выдал детей замуж и женил сыновей — порой ради блага рода, порой по велению сердца, — и всё это время образ Линессы не покидал его памяти. Это было просто движение по заведённому кругу. Он любил их всех — одних больше, других меньше, как и полагается отцу, — и желал им лучшего, но их жизнь не давала ему чувства свершения. Не то чтобы он ими не гордился или в чём-то их упрекал — просто это не заполняло ту пустоту, что всегда жила в его сердце.       Не будь у Малоры столько трудностей на протяжении этих лет, он и вовсе счёл бы свою жизнь бессмысленной. Уверился бы, что сделал всё необходимое, и встретил бы конец с облегчением. Лейтон не был склонен к самоуничтожению — и не страдал от уныния или горечи; ему просто было скучно. Последние несколько месяцев оказались совсем другими. Отправить сыновей с поручением За Стену, созвать лордов и дам Простора в Старомест — обсудить коронацию короля, готовиться к войне — всё это вернуло ему вкус к жизни. Даже мысль о том, что он может не пережить грядущей войны, лишь распаляла в нём азарт — но никак не страх.       Лейтон сидел в одном из самых просторных залов Хайтауэра. Слева и справа от него — сыновья Бейлор и Гюнтер; рядом со старшим братом — Малора. Она вернулась в Хайтауэр вместе с сиром Давосом Сивортом и сообщила, что сама устроила этот разговор — хотя не знала до сегодняшнего утра, что он прибудет именно сейчас. Лейтон заметил, что дочь проявила интерес к леди Десмере Редвин, — но ещё не успел расспросить её об этом. Когда последних лордов Простора и саму леди Десмеру проводили в зал и они заняли свои места, он увидел улыбку, которой обменялись его дочь и молодая женщина.       — Милорды, милади, досточтимые сиры, прошу простить меня за то, что почти не говорил с вами со времени вашего приезда. Знаю, у каждого найдутся вопросы — именно поэтому я решил подождать, пока не соберутся все, и лишь тогда провести это собрание, прежде чем я…       Карканье у окна — а следом пронзительный клёкот. Лейтон был не единственным, кто в изумлении обернулся: ворон стал добычей одного из ястребов их вольера. Загляни он в тот миг на дочь — увидел бы закрытые глаза; она открыла их лишь тогда, когда всё было кончено. Отвлёкшись от заминки, вызванной гибелью ворона, он снова окинул взглядом лордов и дам Простора. Большинство из них были ему знакомы; иных в своё время он называл друзьями — когда ещё находил в этом смысл.       Лорд Алин Эшфорд был одним из таких людей — как и Матис Рован; Алекин Флорент и Лорент Касвелл — нет. Не была таковой и леди Арвин Оукхарт, хотя её покойного мужа Алестера он знал как приятеля — до его безвременной смерти. Сир Арис, её сын, тоже был в своё время хорошо знаком его собственным сыновьям — до того, как надел белый плащ и сложил голову в Дорне, как до него его отец. Сир Джон Фосоуэй сидел рядом с женой Яной, а рядом с ними — леди Десмера Редвин. Лейтон не мог не пожалеть о том, что богам было угодно отпустить её отцу Пакстеру так мало лет. Он бы пригодился в грядущих войнах, а леди, при всей её уме и дельности, оставалась дамой — и к тому же молодой.       — Итак, прежде чем меня прервали, — начал он, и по залу прошёл смех. — Я позвал вас сюда, потому что знаю: никто из вас, как и я, не желал склоняться перед Сломленным Королём — и никто не желал приносить клятву верности выскочке-наёмнику.       Взгляды — пристальные, гневные, красноречивые — подтвердили: он не ошибся. Лейтон дал этим словам осесть — а затем продолжил.       — Похоже, боги согласны с нами, милорды, миледи. В наш самый тёмный час они посылают нам луч света. — Он почти усмехнулся собственной игре слов — прекрасно понимая, как в эту минуту работают их умы. — Нет, не я. Я лишь вестник этих новостей — предвестие того, что грядёт.       — И что же это, лорд Хайтауэр? — спросил Алекин Флорент.       — Возвращение короля, — ответил он, широко улыбнувшись.       Поднялся шум — перекрывающие друг друга вопросы, возгласы; те, кто помалкивал, обменивались многозначительными взглядами. Лейтон был рад, что решил начать с малого собрания — большое ему ещё предстояло.       — Сломленный Король сидит на троне, который ему не принадлежит. Его Десница — братоубийца, а Хранителем Юга он поставил наёмника. На Севере Красная Королева носит корону, которой не заслужила и которая ей не принадлежит, — тогда как истинный король сослан служить пожизненно в ордене, которого не должно существовать. За что? За то, что убил тирана? Чудовище? Безумицу? По справедливости, его следовало наградить — а не карать. — Его голос зазвучал громче.       — Джон Сноу — вы говорите о Джоне Сноу? — так же громко спросил Алин Эшфорд.       — Нет, лорд Эшфорд. Я говорю о единственном истинном короле Вестероса. О законном сыне Рейегара Таргариена, Последнего Дракона, и его жены принцессы Лианны Старк. Я говорю о короле Джекейрисе Таргариене — несправедливо отправленном на Стену не за убийство королевы, как хотят, чтобы вы думали, а для того, чтобы похитить то, что им не принадлежит. Право на власть. Право именовать себя королём или королевой. Не волки ковали Семь Королевств — драконы. И я не намерен преклонять колено перед одними, отворачиваясь от других, — не когда другие доказали свою честь и истинность.       В зале воцарилась тишина — затем негромкий ропот, вопросы, — и Матис Рован, поднявшись, призвал к тишине.       — Немало слышал я о Джоне Сноу за последние годы, хотя лично знаком не был. Слышал, как он шёл от Стены до Винтерфелла, как бился в Битве Бастардов, возвращая семейный дом. Как добрался до Драконьего Камня — говорить с Безумной Королевой, пока та не утратила разум окончательно, — и убедил её двинуть войска на север, навстречу мертвецам и ледяному королю. О, Бес, может, и рассказывает, будто это Сломленный Король спас нас. Но кто здесь в это верит? — произнёс Матис, обводя взглядом собравшихся.       Лейтон сделал то же — и ни на одном лице не прочёл веры словам Тириона Ланнистера.       — Я и проклинал его, и восхвалял за то, что он вонзил клинок в чёрное сердце Дейенерис Таргариен. Ибо, как вы все знаете, я служил дракону и не стыдился этого. Чего не могу сказать о том, что учинила дочь Эйерис.       Матис умолк, собираясь с мыслями, — и продолжил:       — Вы говорите теперь, что он — сын моего принца? Что он был драконом всегда, а не волком? — с надеждой спросил Матис.       — Да.       — Тогда я говорю: не медлите, пошлите за ним немедля. Пошлите за ним и готовьтесь к войне — это дракон, которому я отдам всё, что у меня есть.       Одни возликовали, другие промолчали. И к удивлению Лейтона, следующей заговорила леди Десмера.       — Я не знаю Джона Сноу — Джекейриса Таргариена, каким бы он ни был. Но если ваши слова правда, то человек, которого вы хотите короновать, — братоубийца, лорд Хайтауэр. Он дракон. И у всех нас есть тому доказательства — насколько опасно следовать за драконом. Королевская Гавань — лучший тому пример.       — Именно так, — бросил Лорент Касвелл.       — Я не знаю Джона Сноу — Джекейриса Таргариена, каким бы он ни был. Но если ваши слова правда, то человек, которого вы хотите короновать, — братоубийца, лорд Хайтауэр. Он дракон. И у всех нас есть тому доказательства — насколько опасно следовать за драконом. Королевская Гавань — лучший тому пример.       — Именно так, — бросил Лорент Касвелл.       — И всё же вы хотите, чтобы мы следовали за братоубийцей, милорд? За человеком, в чьих жилах течёт кровь дракона. Разве Эйерис не был Безумным Королём? Его дочь — разве не Безумной Королевой? Я не знаю Джона Сноу, но не стану притворяться, будто меня радует, кого именно вы желаете нам короновать, милорд. Ибо это меня вовсе не радует, — произнесла Десмера, и слова её, судя по всему, нашли отклик.       Лейтон уже собирался заговорить, когда Малора поднялась на ноги.       — Некоторых родичей и вправду нужно убивать, леди Редвин. Не у всех драконов течёт в жилах лишь кровь дракона. Принц Рейегар был человеком, которому мы все доверяли, — и именно его сына мы намерены короновать. Не наследника Эйерися, но сына Рейегара. В отличие от его тётки, мать его не была замужем за собственным братом и не вышла из тех же чресл. Она была волчицей, а волков мало кто называет безумными, — хотя со временем, быть может, так и нарекут Сломленного Короля.       Лейтон заметил, как закивали многие головы, и откинулся на спинку кресла, давая Малоре договорить.       — Безумие Таргариенов — это миф, выдумка, сказка, сочинённая врагами их дома. Эйерис, быть может, и был безумен, и в конце концов, возможно, такой стала и Дейенерис, — но разве безумцами были Миротворец и Невероятный? Вспомните также: не дракон поджёг Великую Септу и не дракон убил всех, кто в ней находился. Это сделала безумная Львица Тайвина Ланнистера, — однако же разве мы называем Ланнистеров сумасшедшими? Вы говорите, что не знаете Джекейриса Таргариена, леди Десмера, и лишь некоторые из нас здесь слышали истинные рассказы о Джоне Сноу, — так давайте обратимся к человеку, который знал его лучше большинства.       — Милая леди? — осведомился сир Джон Фоссовей.       — Сир Давос Сиворт служил ему — от Стены до Королевской Гавани. Мало кто знает его лучше, сир Джон, — сказала Малора и, повернувшись, кивнула Лейтону. Тот послал Гюнтера за этим человеком, велев привести его в зал.       — И нам следует радоваться тому, что скажет сир Давос? — спросил Мэтис и добавил: — Вы тогда пошлёте людей, чтобы доставить его величество перед нами?       — Нет, лорд Рован. Я уже это сделал, — ответил он, и лицо человека, уже почти преклонившего колено, расплылось в широкой улыбке.       Винтерфелл, 306 г. от З.К.       Красная Королева.       Всякий раз, когда она смотрела на вороний свиток, в груди что-то сжималось. Слова, начертанные на нём, по правде говоря, были воплощением её худших кошмаров. И всё же они не стали для неё истинной неожиданностью. Как бы она ни надеялась, что Джон Сноу сгинет в землях За Стеной и будет забыт, она всегда знала: рано или поздно он обратит взор на юг — на неё и на Брана. Просто не ожидала, что это случится так скоро.       Вздохнув, Санса поднялась и подошла к огню, горевшему в очаге. Мысли её упорно искали выход из положения, в котором она теперь оказалась. Слова, переданные Тирионом — по приказу Брана, без сомнения, — называли Джона убийцей и прямо требовали его головы; однако Санса боялась, что мало кто из её лордов выполнит этот приказ. Лорды Мандерли и Рид уж точно откажутся, а скорее всего, предложат её кузену помощь в побеге с Севера, а не в том, чтобы снести ему голову. Гловер предпринял бы попытку исполнить приказ — и это тоже было причиной, по которой она теперь проклинала Джона Сноу. Не уйди он за Стену, лорд Темнолесья остался бы тем, с кем ей пришлось бы иметь дело и впредь.       Она пыталась убедить себя порадоваться тому, что без Джона, который мешал бы ему, поход Гловера завершится успехом, — но не могла. Какую бы пользу ни принесли вылазки за Стену, гибель Гловера в схватке с её кузеном перевесила бы их все. Пальцы Сансы выбивали дробь по каминной полке, пока она обдумывала, как поступить, — и снова не находила ответа. Раздражённая и измотанная, она оставила очаг и вернулась за письменный стол, к прерванной работе.       — Нам следовало убить его тогда же, на месте, — процедила она с досадой, когда работа не клеилась.       Позже в тот же день она бродила по замку, погружённая куда больше в собственные мысли, чем в то, что происходило вокруг. Санса распорядилась разослать по всем замкам Севера вороньи письма с повторением слов короны: Джон Сноу — убийца. Она даже отправила гонца на Перешеек — оповестить лорда Рида, а лорду Мандерли — ворона, прекрасно зная, что вскоре столкнётся с противодействием обоих.       Они скажут, что она Королева Севера, — зачем же исполнять приказы короля Юга? Или станут спрашивать, что ответил лорд-командующий Ночного Дозора, когда она обратилась к нему за подробностями о преступлениях Джона Сноу. Санса могла почти предугадать их ответы — точнее, слова, которыми они ответят. Чего она не могла предугадать и чему всё время рядом с Мизинцем и Серсеей так и не научилась — это того, как порой люди поступают вопреки собственным интересам.       Будь он жив, Мизинец посоветовал бы ей делать именно то, что она и делает. Сказал бы, что ей нечего бояться Джона Сноу: как бы ни говорили в его пользу, никто по-настоящему не встанет на его сторону. Однако Мизинец в конце концов оказался дураком и дорого заплатил за это — в решающий миг сила всегда берёт верх. Красивые слова, политика, манипуляции — всё это обратилось в прах, когда он оказался в Винтерфелле, а Арья приставила нож к его горлу. Ничто не спасло его тогда — и ничто не спасёт её, когда Джон Сноу двинется на неё походом.       — Мейстер Уолкан, ваша милость, — произнесла Джейни, вырвав её из задумчивости. Санса была раздражена и девушкой, и мейстером за то, что прервали её мысли, — и вместе с тем была им за это признательна.       Однако то, что мейстер едва ли не бежал к ней, встревожило её. Когда он протянул ей свиток, лишь милостью богов руки её не задрожали. Она как-то удержала вздох облегчения, увидев на печати сокола дома Арренов. Одарив мейстера суровым взглядом — за то, что посмел её напугать, — она с удовольствием наблюдала, как тот смиренно отступил на шаг. Уолкан, может, и не боялся её так, как боялся Болтонов, — но она позаботится о том, чтобы хоть немного страха к ней всё-таки питал.       Сломав печать, она принялась читать — и улыбка, появившаяся на её лице, была искренней.       Дражайшая кузина,Как и твоя безвременно ушедшая мать, моя добрая тётя Кейтилин, моя собственная матушка не раз предупреждала меня об истинной природе незаконнорождённых. Они порочны и распутны, жаждут чужого и всегда требуют неусыпного надзора. Я надеялся, что твой брат-бастард Джон Сноу, получив по заслугам и оставшись в живых лишь по милосердию суда, будет доволен оказанной ему снисходительностью. Однако, судя по всему, это не так.Я испытываю величайший страх за тебя, дражайшая кузина. Ибо корона, которую ты носишь, была некогда на голове короля-бастарда, а в силу своей природы он, пожалуй, вновь может возжелать её заполучить. После вестей из Королевской Гавани страх этот лишь возрастает. Знай, что Долина и её лорд и Хранитель готовы оказать тебе любую необходимую помощь, дабы вынесенный Джону Сноу приговор был исполнен. Говорю это не затем, чтобы усомниться в твоей способности свершить сие самой, — но чтобы ты знала: в этом и во всём прочем ты не одна.Проси у меня всего, что пожелаешь, дражайшая кузина, — и если в моих силах будет исполнить это, так и будет. С великим нетерпением жду твоего ответа.Твой неизменно преданный кузен,лорд Робин Аррен,лорд Гнезда,Хранитель Востока.       Ей хотелось пуститься вприпрыжку по двору — и всё же, кроме улыбки, она удержала лицо бесстрастным. Отослав Уолкана к его обязанностям, она вернулась к своим. Монеты Железного Банка и первая партия товаров, купленных на них, должны были прийти через неделю-другую, и она намеревалась устроить пир в честь этого события. Узнав, что Джон убил людей из Дозора и, по всей видимости, пересёк границу её королевства, она смирилась с тем, что придётся его отменить. Теперь — ни за что.       Хотя Санса ещё не решила, о какой именно помощи попросит кузена, одна лишь мысль о том, что при необходимости он готов её предложить, заметно убавила тревоги о том, что может предпринять или не предпринять Джон. Это позволяло ей наметить несколько возможных путей, и даже вечером, за ужином в Большом зале, она всё продолжала думать об этом. Завершив ужин и пробыв с теми, кто служил ей, столько, сколько того требовало приличие, она отослала своих дам подготавливать спальню, а сама удалилась в солярий — перед тем как лечь.       При свете свечи, почти догоревшей к тому времени, как она закончила, Санса составила два письма. Первое — дяде в Риверран, с намерением обновить семейные узы и упомянуть, что может замышлять Джон Сноу. Много раз в письме она вспоминала мать и то, как та всегда справедливо предупреждала её об истинных желаниях Джона, — и тут же торопилась добавить, что убеждена: её сводный брат всей душой ненавидел их мать. Называть его так ей было неприятно — она больше не считала его братом, — но пусть лучше его принимают за того, кем он кажется, а не за того, кем является на самом деле.       Второе письмо — кузену в Долину; она рассыпалась в благодарностях за его готовность помочь и много писала о том, как страшится за собственную безопасность. Сказала достаточно, чтобы намекнуть на недоверие к окружающим, — однако не называла никого ни предателями, ни трусами. Прозрачных намёков хватало, чтобы заручиться его поддержкой без прямой просьбы. Не увидь она в Королевской Гавани своими глазами, как далеко он ушёл вперёд без опеки Мизинца и матери, то была бы куда менее осторожна в обращении со Сладким Робином. Но его письмо давало понять, что он тоже немного выучился играть в эту игру — или по меньшей мере слушался того, кто умеет. Закончив, она послала Джейни за мейстером Уолканом, а девушке велела идти спать.       Неделю спустя.       — Из Долины, ваша милость, — сказал Уолкан, протягивая ей свиток.       За эту неделю она то и дело оглядывалась. Санса удвоила стражу у своих покоев и везде, куда направлялась сама. Порой она замечала краем глаза что-то белое, похожее на мех, — и едва не впадала в панику, пока не убеждалась, что это снег, а не Призрак. С тех пор как прибыло письмо от Тириона, никаких вестей о Джоне Сноу не поступало — что Санса расценивала и как добрый знак, и как дурной.       — Прикажете послать ответ, ваша милость? — спросил мейстер, и Санса покачала головой.       — Пока нет, мейстер.       — Ваша милость, — произнёс он, поклонился и направился к выходу.       Сломав печать, Санса жадно принялась читать — и снова письмо от кузена вызвало на её лице искреннюю улыбку.       Дражайшая кузина,Моё тревожное сердце радуется, узнав, что ты здорова и полна сил. Однако наша семья потеряла слишком многих, чтобы кто-либо из нас успокоился или перестал бояться потерять ещё. Потому прошу тебя простить вольность, которую я себе позволил. Отряд моих лучших рыцарей под началом моего наследника, сира Гарольда Хардинга, отплыл из Галлтауна и взял курс на Белую Гавань. Оттуда, с твоего позволения, они проследуют в Винтерфелл и пополнят твою стражу.Делаю это не потому, что сомневаюсь в доблести и верности твоих людей, — а единственно затем, чтобы унять собственные страхи за твою безопасность. Это мои вернейшие рыцари, кузина, — клинки, которым твой брат-бастард не ровня. На всё время пребывания в твоём королевстве они будут подчиняться тебе прежде всех — даже прежде меня. Молюсь, чтобы их присутствие служило тебе таким же утешением, каким мне служит уверенность в том, что ты в безопасности.Твой неизменно преданный кузен,лорд Робин Аррен,лорд Гнезда,Хранитель Востока.       Отложив письмо на стол, Санса попыталась припомнить, что знает о сире Гарольде Хардинге, — и с досадой обнаружила, что не знает ничего. Вчитываясь в слова кузена, она задалась вопросом: действительно ли это голос обеспокоенного родственника — или скорее голос возможного жениха? Чем дольше она думала об этом, тем больше склонялась ко второму. Сама она не имела ни малейшего желания выходить замуж снова, если только это было в её силах, — но из-за поступков Джона Сноу и того, к чему они могли привести, замужество выглядело всё более привлекательным выходом. Особенно такое, которое принесло бы ей армию рыцарей Долины.       Взяв перо и лист пергамента, Санса написала ответ — достаточно игривый, чтобы прощупать почву в отношениях с кузеном. Улыбнувшись самой себе, она подула на пергамент, чтобы высохли чернила, — и в этот момент Джейни Пуль постучала и вошла.       — Ваша милость.       — Что случилось, Джейни? — нетерпеливо спросила она.       — Отряд лорда Мандерли замечен, ваша милость.       — Хорошо, — ответила Санса, и когда Джейни повернулась уходить, её вдруг пронзила мысль, не дававшая покоя: — Знамёна лорда Рида есть среди знамён Мандерли?       — Кажется, да, ваша милость.       — Прикажи подготовить Большой зал и вызвать мою стражу, — велела она, и Джейни поспешила исполнять.       Ей не нравилось, что двое этих мужчин становятся всё ближе друг к другу, и то, что ни от одного, ни от другого она не получила ответа на свои письма о Джоне Сноу. Вестей от Робета Гловера тоже не было — впрочем, это беспокоило её меньше. Глядя на только что написанный свиток, она надеялась, что кузен прислал большой отряд. Достаточно большой, чтобы справиться с несколькими своевольными лордами — и с бастардом-претендентом на её трон. Санса молилась, чтобы его хватило: чтобы в отличие от тех, у кого она училась играть в эту игру, её судьба оказалась в её собственных руках, а не в чужих.       Сияющий Свет/Старомест, 306 г. от З.К.       Белый Дракон.       Его попутчики по плаванию оказались занятным людом. Вольный народ называл его королём, а Тормунд не давал ему уходить слишком глубоко в себя. Вель желала разделить с ним постель, и он солгал бы, скажи он, что в иное время, будь он другим человеком, не позволил бы ей себя украсть. Но было то время, которое было, и он был тем, кем был; а хотя волосы Вель были белокуры, цвета мёда — они слишком напоминали серебро волос другой женщины, чтобы он мог впустить её к себе в постель.       Хотя если быть по-настоящему честным с самим собой, он признал бы: будь волосы Вель и тёмными — она всё равно не манила бы его по-настоящему. Лучше ей держаться от него подальше — и от его постели тем более. Те, кто разделял её с ним прежде, на собственном горьком опыте убедились: боги, неизменно игравшие с его жизнью, чаще всего бивали его именно через тех, кого он любил. Мать, которой он никогда не знал. Дядя, которого он считал отцом. Брат — добрый и верный. Две женщины, которых он впустил в своё сердце. Их богам было угодно забрать, — а те, кого оставили, дорогой ценой дали ему понять: любовь его никогда не была взаимной.       Какая-то часть его велела не отказывать себе ни в чём. Брать все радости, пока он окончательно не покинул этот мир, — и он так хотел покориться этому голосу, так хотел. Но близость для него никогда не была чем-то, чем можно просто пренебречь. Разделить постель с кем-то было для него не просто действием — и обманывать себя в этом значило бы лишь повторить прочие самообманы, которые он допускал с тех пор, как узнал правду о себе. Потому он не дал себя украсть — и, кажется, начинал верить, что женщина наконец смирилась с этим, или по меньшей мере была к тому близка.       — Ты сдержишь этот обет, Джон Сноу? Эту клятву превыше всех? Не возьмёшь ни жены, не оставишь детей, Джон Сноу? Или ты вспомнишь, что Джон Сноу мёртв и Джекейрис Таргариен таких клятв не давал? Вспомнишь, что ты — последний из дома Дракона, и коли не дашь наследника — дом угаснет вместе с тобой?       Голос был его собственным, но слова — совсем не его. Всякий раз, слыша их, он чувствовал, как воля его понемногу ломается, — и всё же слышал их лишь тогда, когда уже отослал Вель прочь, но никогда прежде. Это давало ему немало пищи для размышлений в пути до Староместа: об этих словах, о том, что ждёт его в городе, о том, каков он сам, о тех, с кем плыл. Ибо так же, как вольный народ, мужи Простора занимали его мысли не на шутку. И никто из них — сильнее, чем двое братьев, напоминавших ему самого себя и брата, которого он потерял столько лет назад.       Гарт Хайтауэр был во многом похож на Робба. А его брат Хамфри — по мнению Джекейриса — на него самого в прежние времена. Такие же близкие, как только могут быть два брата, один из которых жил в тени другого и жаждал вырваться на свет. Он понимал, что видит в них то, чего нет, — и всё же не заботился об этом. Рассудок твердил, что между Хайтауэрами и ним с Роббом мало истинного сходства. Но сердце говорило, что рассудок — дурак и что дурак будет его слушать. Потому, невзирая на настороженность, сомнения и недоверие, он решил дать им хотя бы шанс доказать свою верность. Что Тормунд, к его удивлению, как будто одобрял.       — Ты доверяешь этим поклонщикам, Король Ворона? — спросил Тормунд, когда они проплывали мимо Щитовых островов.       — Ты знаешь всех, кому я доверяю, Тормунд. Их мало и они редки.       — Думаешь, они водят тебя за нос? — сердито спросил друг.       — Больше никто и никогда не будет водить меня за нос. Эти слова заставили Тормунда улыбнуться.       — Хорошо.       — Они мне нужны — и такие же, как они, — чтобы сделать то, что я должен, Тормунд. Скоро увидишь город, к которому мы плывём: он заставляет Винтерфелл стыдиться своих размеров, а Зимний городок выглядит рядом с ним не больше Белого Дерева.       — Хар, приятно слышать, что ты умеешь смеяться над чем-то! — расхохотался Тормунд — но покачивание головой оборвало его смех. — Ты говоришь серьёзно?       — Да. Число людей, которых они могут выставить, делает Рыцарей Долины, пришедших нам на помощь, похожими на Ночной Дозор, — сказал он, и брови Тормунда поползли вверх сами собой.       — Младший — кажется, неплохой малый... для поклонщика, — признал Тормунд после нескольких мгновений молчания.       — Скоро узнаем правду о них, старый друг, — сказал он, хлопнув его по спине и встречая Сиракс, вернувшуюся на корабль и усевшуюся к нему на плечо.       — А если они окажутся неверны?       — Тогда, как Торн и Олли, они убедятся, что у меня нет снисхождения к предателям и тем, кто водит меня за нос.       Чем больше времени он проводил с ними, тем больше склонялся верить, что в какой-то мере они всё-таки верны. Это лишь сильнее разжигало нетерпение добраться до Староместа и лучше разглядеть тех, кто их послал. Ибо даже если Хамфри, Гарт и их люди, быть может, и заслужили достаточно доверия для того, чтобы получить шанс заслужить большее, — те, кому они служили, не заслужили пока ничего. Дом Хайтауэров однажды уже изменил его семье, и хотя сир Герольд оказался верен, как никто другой, того же нельзя было сказать о лорде Отто и его дочери.       Когда он не стоял на палубе, всматриваясь вдаль и укрепляя связь с Сиракс и Призраком, или не разговаривал с кем-нибудь из вольного народа, людей Простора, с Вель, Тормундом или сиром Хамфри — он проводил время в своей каюте или занимался упражнениями. Биться по-настоящему он не мог, а потому пытался привыкнуть к Тёмной Сестре, тем более после жалкой попытки орудовать ею и Длинным Когтем одновременно. Меч давался ему с трудом, требовал привыкания, и он чувствовал, что ещё немало времени пройдёт, прежде чем он будет готов пустить меч в ход — вместо того, что служил ему так долго и так верно.       В каюте, наедине с собой, он подолгу смотрел на драконье яйцо, найденное в Короне королевы. Он ощущал жизнь внутри, чувствовал жар яйца в ладонях, когда засыпал, прижав его к груди. Джекейрис всё ещё помнил, как однажды ночью, когда он в очередной раз отверг Вель, та бросила ему в лицо оскорбление.       — Ты дурак, Король Ворона. Только дурак предпочтёт спать в обнимку вот с этим, вместо того чтобы разделить постель со мной.       Дурак — может, оно и так, но если каждый его инстинкт гнал Вель прочь, то те же самые инстинкты заставляли крепче прижимать яйцо к себе. Он разговаривал с ним, рассказывал о Дрогоне и о королеве, что летела верхом на чёрном драконе. Только в этих историях ни слова не было о том, что королева и чёрный дракон сотворили с городом и его жителями. О Висерионе он говорил редко, а когда вспоминал Рейгаля — на глаза наворачивались слёзы: ведь он предал не только свою королеву.       — Если ты удостоишь меня чести стать твоим всадником, я не подведу тебя. Клянусь здесь и сейчас, и пусть рядом нет сердца-дерева, чтобы скрепить мою клятву, — я держусь за неё так же крепко, как если бы оно было.       Крови он больше не пускал, однако чем ближе они подходили к Староместу, тем сильнее ощущал, что должен это сделать. Яйцо требовало его крови — крови и огня. Откуда он это знал — понять не мог, и всё же был уверен: так оно и есть.       Корабль он узнал, едва они вошли в бухту у Староместа. Пока вольный народ дивился городу и Хайтауэру, Джекейрис уже летел на Сиракс над пристанями и улицами — и увидел тот корабль. Давос был здесь. Что он чувствовал при этой мысли — сам не знал. Сиракс воссоединилась с ним к тому времени, как они причалили, и у трапа уже выстроился почётный встречный эскорт. Эскорт приветствовал его, едва Джекейрис сошёл на берег вместе с Призраком и большим орлом.       — Мой брат, Бейлор, — сказал сир Хамфри, подводя его к наследнику дома Хайтауэров.       — Старомест приветствует вас, ваша милость, — произнёс сир Бейлор. Он был явно старше обоих братьев, однако выглядел моложе и лицом был приятнее.       — Рад такому приёму. Я ожидал... — Сиракс пронзительно вскрикнула и взлетела, и взгляд Джекейриса устремился за орлом к ближайшему ворону — смерть птицы была быстрой и кровавой, и её видели все.       Он вытянул руку — словно принимая не орла, чей вес давался ему всё труднее, а сокола или ястреба, — и Сиракс изящно опустилась на неё, а затем перебралась к нему на плечо. Он тихо похвалил её, затем повернулся к сиру Бейлору, который поглядывал то на братьев, то на орла и только что разыгравшееся представление.       — К воронам у меня мало терпения, сир Бейлор. А у моего орла — и того меньше.       — Тогда вы найдёте много общего с моей сестрой, ваша милость. Если угодно пройти следом, мы распорядимся приготовить покои для ваших спутников, и, думаю, всем вам не терпится устроиться и отдохнуть с дороги.       — Король Ворона? — позвала Вель, заметив, как несколько рыцарей и стражников из встречавших смотрят на неё голодными взглядами.       — Выпить и поесть, Вель.       — Ёбаные поклонщики, и на кой им столько лишних слов, — пробормотала светловолосая.       — Ведите, сир Бейлор.       По дороге через город он видел, как вольный народ смотрит на всё вокруг почти с благоговением. Мощёные улицы, тесные проулки и переулки, что петляли и пересекались между собой, мосты над Медовым Вином — всё это захватывало взгляды, а здания, каких большинство из них отродясь не видывало, и вовсе лишали дара речи. Не раз и не два он слышал зычный голос Тормунда, который сгонял зазевавшихся с места, когда те застывали перед каким-нибудь диковинным зрелищем.       Но и сам он не оставался равнодушным. Настоящего города он почти не видел: в Королевской Гавани едва успел оглядеться, прежде чем та была уничтожена. Видеть такой город — живой, занятый своими повседневными делами — было откровением. Столько людей в одном месте, и при этом здесь пахло совсем иначе, чем в столице. Это заставило его задуматься: неужели тогда, впервые ступив в Королевскую Гавань, он унюхал не только запах нечистот? Не смердело ли там ещё и гнилью продажности? И если так — значит ли это, что здесь её нет? Или просто меньше?       — Вы прежде не бывали в Староместе, ваша милость? — спросил сир Бейлор на ходу.       — По правде говоря, я нигде прежде не бывал, сир Бейлор.       — Справа — Цитадель, обитель мейстеров. А там, выше, — Звёздная Септа, дом Веры, — произнёс Бейлор, и Джекейрис посмотрел сначала на одно, потом на другое, а затем увидел Хайтауэр во всём его истинном величии.       Выше Стены — и столь же внушительный. Вольный народ был не одинок в восхищённых возгласах при первом настоящем взгляде на него: Джекейрис присоединился к ним, не скрывая изумления. Когда Джекейрис наконец отвёл взгляд от вершины Хайтауэра к его основанию, его поразил чёрный камень, из которого была сложена башня — настолько, что он подошёл и провёл по нему ладонью, почти не сознавая, что делает.       — Драконье стекло? — спросил он, и сир Бейлор покачал головой.       — Не совсем, ваша милость, хотя и похоже. Но куда твёрже и долговечнее.       Он кивнул — и тут его удивило появление слуг с подносами, на которых лежали хлеб и соль.       — Пусть это значит для иных не так много, как прежде, ваша милость, но клянусь вам: дом Хайтауэров свято чтит законы гостеприимства, — сказал сир Хамфри, и Джекейрис кивком велел вольному народу отведать и то и другое.       Взял свою долю и сам — от сира Гарта — и заметил, как все трое братьев смотрят на него, когда он предложил по кусочку сначала Призраку, а потом Сиракс. Орёл едва клюнул, но принял угощение из его рук.       — Такого я вовек не смогу объяснить, ваша милость, — рассмеялся Бейлор, когда всё было кончено.       Они вошли в Хайтауэр, и Джекейрис сразу поразился царящему там сумраку. Он почему-то ожидал, что башня будет залита светом и в ней будет как на юге, — но она скорее напоминала ему Винтерфелл и даже Драконий Камень, а не то, каким он представлял себе южный замок. Лишь войдя в Высокий Чертог, он наконец увидел то, чего и ждал. Здесь богатства и роскоши было куда больше, чем где-либо в его жизни. Лорды, леди, рыцари и ратники — кто в роскошных одеяниях, кто в дорогих доспехах, — и мужчины, и женщины были увешаны украшениями.       В дальнем конце просторного чертога на возвышении стояло большое, богато украшенное кресло, в котором сидел пожилой мужчина. По левую руку от него — человек, которого Джекейрис готов был поклясться назвать младшим братом сира Бейлора и сира Гарта, — и рядом женщина, должно быть, их сестра. Оба были старше сира Хамфри — а значит, он был младшим ребёнком того пожилого мужчины, которого Джекейрис уже мысленно назвал лордом Лейтоном. Обводя взглядом Высокий Чертог, он замечал гербы на одеяниях и доспехах лордов, леди и рыцарей и тихо называл их про себя. Дом Рованов, хранивший верность его отцу; дом Эшфордов, Касвеллов, Флорентов.       Два дома были представлены дамами — дом Оукхартов и дом Редвинов, и при виде рыжеволосой леди с Арбора он невольно подумал об Игритт. Пробираясь к помосту, он краем глаза заметил сира Давоса — тот держался в толпе и старался наблюдать за ним незаметно. Что он чувствовал при виде этого человека здесь, воочию, — сам не знал. Хотя солгал бы, если бы сказал, что какая-то часть его не рада этой встрече. Среди вольного народа, Призрака и Сиракс — или самого Джекейриса — трудно было назвать одного, кто привлекал бы больше всего внимания. Пожалуй, он сам — но с небольшим отрывом. Когда Джекейрис наконец добрался до помоста, его удивило, что женщина, которую он мысленно назвал сестрой сира Хамфри, шагнула вперёд. Её голубые глаза засверкали, встретившись с его взглядом, и она начала говорить.       — Милорды, миледи, добрые сиры. Имею великую честь представить его светлость Джекейриса Таргариена, Первого сего имени, законного короля андалов, ройнаров и первых людей, лорда Семи Королевств и защитника государства. — Леди — Малора, если Джекейрис правильно запомнил имя, что назвал сир Хамфри, — произнесла эти слова с той же гордостью и твёрдостью, с какой Миссандея некогда объявляла титулы Дейенерис на Драконьем Камне.       Единым движением лорды, рыцари и ратники опустились на колено, а леди сделали книксен. Искреннее всех остальных — сама леди Малора, её брат и их отец. Когда Джекейрис оглянулся на своих спутников, то с изумлением увидел, что сир Бейлор, Гарт и сир Хамфри делают то же самое. Он кивнул Тормунду — и с трудом сдержал смех, когда тот в ответ помотал головой. Для них он, может, и Король Ворона — но они оставались вольным народом. А вольный народ на колени не встаёт.       — Встаньте, милорды, миледи и добрые сиры. Встаньте, ибо некоронованный король — не король вовсе, и я стою перед вами лишь таким, каким был рождён: принцем крови, — произнёс он, когда стало ясно, что никто не пошевелится, покуда он не даст на то позволения.       — Вы родились королём, ваша милость. Коронованный или нет, с первого дня вашей жизни наша верность принадлежит вам по праву. Как глава своего дома и лорд Староместа, я пользуюсь случаем обновить клятвы, принесённые вашему дому, мой король, — произнёс лорд Хайтауэр, опускаясь перед ним на колено.       — Принимаю вашу клятву, лорд Хайтауэр, как приму клятву любого, кто пожелает принести её мне. Но сейчас нам многое нужно обсудить, и вопросов, требующих ответа, немало. Позвольте мне и моим спутникам устроиться с дороги, а после мы могли бы поговорить и поделиться ответами друг с другом.       — Как вам угодно, ваша милость, — охотно согласился лорд Хайтауэр.       Джекейрис бросил взгляд на Тормунда — тот кивнул в знак согласия. Краем глаза он уловил, как сир Бейлор попросил обоих братьев остаться при нём для разговора, вместо того чтобы провожать гостя в отведённые покои. Это взяла на себя леди Малора — представилась и вызвалась его проводить.       — Это честь для меня, миледи.       — Нет, ваша милость, честь — для меня.       По дороге они немного поговорили. Леди сказала, что у неё есть многое, о чём она хотела бы побеседовать, и хотя поначалу он держался настороже, к тому времени как они добрались до его покоев, от этой осторожности почти ничего не осталось. Видеть, как она гладит Призрака по шерсти, а белый волк тянется к её ладони; замечать, как спокойна Сиракс в её присутствии; слышать, что она и сама варг и что ни одного ворона поблизости от Хайтауэра нет, — всего этого было более чем достаточно. Когда же она упомянула об одежде, что заготовила для него, и о том, что распорядилась позвать бронника подогнать его доспехи, — это несколько смутило его, но вместе с тем и успокоило.       — Ваш брат сказал, что вам было видение обо мне, миледи.       — Малора, ваша милость. Да, было. И не одно.       — Вы зеленовидец? — спросил он на ходу, задаваясь вопросом, знакомо ли ей это слово.       — Да. Думаю, я — противовес, ваша милость. Ваш противовес, — произнесла она, и он остановился, взглянув на неё.       — Противовес чему, Малора?       — Сломленному Королю, ваша милость.       Она оставила его у дверей в покои. Ванна была уже готова — позаботились заранее, на случай если пожелает. Еду принесли и Призраку, и Сиракс — оба не оставили на подносах ничего. Ванна и впрямь оказалась настоящим блаженством. Устроив яйцо там, где оно, на его взгляд, будет в безопасности, Джекейрис подошёл к гардеробу. Как раз когда он рассматривал одежду, что приготовила для него леди Малора, явился бронник. Шёлковые рубашки, камзолы и штаны из ткани, которой он прежде никогда не касался, кожаные сапоги такой выделки, что и у Робба таких не было. Всё — в цветах его дома, и столько чёрного и красного он не видел за всю свою жизнь.       Оделся он как можно проще, позволил броннику снять мерки, а затем отдал доспехи. Мастер пообещал, что к послезавтрашнему вечеру всё будет готово. Когда Джекейрис попытался предложить ему плату, тот отказался.       — Я служу дому Хайтауэров, ваша милость. Леди Малора поручила мне это дело.       — Несколько лишних монет, надеюсь, не помешают?       — Честь служить вашей светлости — лучшая награда.       Хотя ему хотелось настоять, он не стал — и вскоре снова остался один. Впрочем, лишь на мгновение. Призрак двинулся к балкону, Сиракс полетела следом, и Джекейрис почуял было какую-то угрозу — и сам удивился, потянувшись к Тёмной Сестре, а не к Длинному Когтю.       Он вышел следом за белым волком и орлом на балкон — и увидел ту самую рыжеволосую леди с Арбора, которую приметил в Высоком Чертоге. Похоже, её покои были совсем рядом с его собственными, а балконы — один подле другого. Она стояла, опершись о перила, смотрела вниз и, судя по всему, его не замечала. В угасающем свете её волосы казались пламенем бушующего костра, и, пока они развевались на ветру, он обнаружил, что не в силах отвести от них взгляда.       — Ваша милость, — встрепенулась и смутилась она, когда наконец увидела его.       — Простите меня, миледи.       — Я не думала... я думала, что одна, ваша милость, — сказала она и двинулась было обратно в комнату, но остановилась, когда Сиракс опустилась на перила и призывно вскрикнула.       Он ощутил на себе её взгляд, пока гладил мягкие перья орла, и услышал, как она ахнула, когда Призрак дал о себе знать.       — Не бойтесь, миледи. Призрак, как правило, вполне дружелюбен.       — Такого волка я никогда не видела, — произнесла она с восхищением в голосе, не сводя глаз с белого волка.       — Призрак — лютоволк и мой самый верный спутник, — сказал Джекейрис, проводя рукой по спине волка, а потом — Сиракс пронзительно вскрикнула — перенёс руку на орла и почувствовал, как та тянется к его ладони. — Хотя теперь он уже не одинок в этом, — добавил он.       — Они оба поразительны, ваша милость.       — Джекейрис, миледи. Боюсь, если люди не будут называть меня по имени — я забуду его, а терять его мне не хочется.       — Почему, ва... Джекейрис?       — Помимо самой жизни — это единственное, что осталось мне от матери, миледи.       — Десмера, — сказала она, одарив его лёгкой улыбкой.       — Десмера.       Они ещё немного поговорили — о пустяках, ни о чём важном, — и не раздайся громкий стук в дверь, он, пожалуй, мог бы говорить куда дольше. В беседе с леди с Арбора было что-то непринуждённое, что-то успокаивающее в разговоре без скрытого умысла, не требующем от него никаких ответов. В разговоре, в котором ни один из собеседников не задаёт вопросов другому и не пытается разгадать его мотивы. Он понимал: такие разговоры теперь станут большой редкостью. И даже в следующий раз, когда ему доведётся говорить с той же женщиной, — тон и обстоятельства, скорее всего, будут совсем иными.       Попрощавшись, он прошёл к двери — и обнаружил на пороге Тормунда с тревожным видом. Впрочем, стоило тому увидеть его целым и невредимым и убедиться, что угрозы нет, как старый друг тут же расслабился. А при виде его нового наряда немедленно принялся сыпать остротами и подначками — до тех пор, пока его взгляд не упал на кувшин с вином.       — Добрая вещь, Король Ворона. Слаще молока из груди великанши, — изрёк Тормунд, жадно припадая к кувшину.       — Как наши? — спросил Джекейрис.       — Дали им покои такие, каких я отродясь не видал. Моя комнатушка — что Рудди Холл, вот те крест.       — Хорошо. Они и ты заслужили отдыха — а с тех пор, как война по-настоящему начнётся, передышек может и не быть.       — Они ждут тебя, Король Ворона, — сказал Тормунд озабоченно.       Джекейрис подошёл к нему, положил руку на плечо и посмотрел в глаза.       — Они, может, и думают, что готовы к войне, Тормунд. Но поверь мне — никто из них не готов к этой, — сказал он и шагнул за дверь.