Глава 5: Леди и Король

      За Стеной. 306 год.       Не Такой Уж Железный Кулак.       Чем дольше Робетт странствовал по этим землям, тем сильнее их ненавидел. Здесь было холоднее, чем на самом Севере, и укрыться было совершенно негде — неудивительно, что одичалые испокон веку рвались на их земли. Теперь это стало куда проще — Ночной Дозор еле дышал, а в Стене зияла огромная брешь там, где некогда стоял Восточный Дозор-у-Моря. Они переправились на ту сторону через ворота Чёрного Замка, и им сказали, что большинство одичалых держится к востоку, а не у них на пути. Отчасти желая убедиться во всём своими глазами, а отчасти ради укрытия от ледяных ветров, которое давала сама Стена, они ехали вдоль неё, пока путь не оборвался.       Увиденное потрясло его до глубины души. Он не верил слухам — отчасти из-за того, кто их распускал, отчасти потому, что не мог себе представить, как Стену вообще можно пробить подобным образом. Разговоры о мёртвом драконе он, конечно, слышал — и снова не поверил тому, чего не видел собственными глазами. Но когда он взглянул на то место, где Стены больше не было, увиденное повергло его в трепет. Трепет и ужас одновременно — и он возблагодарил богов, что не оказался в числе несчастных, стоявших на Стене в тот час. Ещё больше он радовался тому, что в ту пору сидел в Темнолесье и пропустил все битвы.       — Клянусь Старыми Богами, я не верил, что такое возможно, лорд Гловер.       — Я тоже, Артос. Я тоже.       Спустя несколько дней воспоминание по-прежнему бросало его в дрожь. Впрочем, поскольку его трясло большую часть дня и ночи, возможно, всё дело было в самом холоде. Ни одного клана одичалых они так и не обнаружили — ни поселений, ни одиноких путников; словно они были одни в этом богом забытом краю. То, что казалось лёгким способом набить кошель, обернулось совсем другим, и Робетт не раз подумывал повернуть назад и бросить это дело. Однако гордость не позволяла уйти ни с чем, и они продолжали двигаться всё дальше на север, дальше, чем он когда-либо заходил прежде.       Они ехали, держа море справа. Охота не задалась, но в прибрежных водах попадались рыба и крабы. Не будь этого, пришлось бы повернуть назад — припасы иссякли почти полностью. С дровами тоже было туго: какой-то болван потерял топоры, и пришлось рубить мечами сучья. Они подбирали всякий валежник и сушили сырые ветви у костра впрок.       Робетт давно сбился со счёта, сколько дней они едут на север. Уж верно, луна, а то и больше минула с тех пор, как они прошли через ворота Чёрного Замка, — а им говорили, что до Сурового Дома не дальше. Временами ему казалось, что они ехали не туда, но дорога вдоль берега должна была непременно вывести к крупнейшему поселению — так ему говорили. И всё же, ложась спать после скудного ужина с холодом в костях, он понимал: если они не доберутся туда в ближайшее время, придётся признать всё это затеей провальной.       — Спокойной ночи, милорд, — сказал Артос, и Робетт что-то буркнул в ответ, скрываясь в шатре.       Не успел он задремать, как снаружи грянули крики и вопли. Схватив меч и возблагодарив богов за то, что холод вынудил его спать одетым, Робетт выскочил из шатра — и оказался в самой настоящей преисподней. Повсюду полыхало пламя, кони ржали и метались, некоторые умчались прочь — должно быть, навсегда. Но по-настоящему страх охватил его при виде окровавленных лиц своих людей. Настолько, что летящий к нему топор снёс бы голову с плеч, не толкни его Артос в сторону — и не вспори живот одичалому, что едва не лишил его жизни.       Уклонившись от стрелы, просвистевшей в дюйме от головы, Робетт закричал, поднимая людей и строя их. Их застали врасплох — одичалые явились невесть откуда. Эта засада дорого им обойдётся, и если не отбиться быстро, до утра они могут не дожить. Вскоре порядок был восстановлен, нападавшие начали отступать. Первым порывом было броситься в погоню, но он понимал, что нельзя. Сперва надо оценить, какой урон нанесло им это нападение.       — Оцепите периметр. Убедитесь, что они ушли, — крикнул он, и часть людей бросилась выполнять приказ.       — Милорд, вы не ранены? — спросил Артос, и Робетт кивнул, с облегчением убедившись в этом.       — Займитесь людьми. Ранеными и мёртвыми, — произнёс он, пытаясь говорить властно, и, пожалуй, лишь его имя, а не голос, придавало его словам должный вес.       К рассвету перед ним открылась вся правда о ночном нападении. Двадцать человек потеряно. Ещё десятеро едва ли доберутся до Темнолесья. Четверть лошадей пропала. Шатры сожжены, припасы похищены — и, слушая доклады, Робетт чувствовал, как в нём поднимается гнев. Он пришёл сюда, чтобы отнять монеты и ценности у этого одичалого отребья. Теперь отнимет ещё и жизни.       — По коням. Едем на Суровый Дом.       — Милорд…       — Я сказал — едем, — рявкнул он.       Три дня спустя одичалые ударили снова, потери оказались ещё тяжелее, и тогда он понял: выбора нет, надо поворачивать. Людей не хватало, и он недооценил стойкость врагов. Этой ошибки он больше не повторит. Корабли, вся его стража — он поднимет всё, что есть, и когда вернётся в эти земли, прольёт кровь — прольёт сполна. Но он и не подозревал, давая себе эти клятвы, что неприятности За Стеной только начинались.       Луна спустя.       Двадцать два человека он привёл обратно к Стене. Из более чем сотни, что пришли с ним, половина была перебита одичалыми. Ещё двадцать пять скончались от ран, трое дезертировали или пропали ночью. Из лошадей осталось лишь пять. Измотанный, изголодавшийся, насквозь промёрзший. До настоящего отдыха оставались ещё долгие мили — и всё же возвращение на правильную сторону Стены подняло дух ему и его людям.       В первую ночь они разбили лагерь и сидели, озираясь. Все боялись, что и здесь небезопасно. К счастью, ночь прошла спокойно, и в последующие дни их утешали тепло, более обильная еда и дрова для костров. К концу недели Стена осталась далеко позади. Гнев в нём не утихал — тот самый, что вспыхнул наутро после первого нападения. Более того, он всё так же жаждал воздать одичалым за то, что они превратили его в труса, дрожавшего от страха — увидит ли он когда-нибудь жену и детей.       Лишь неделю спустя, вернувшись в свой замок и в свою постель, он впервые по-настоящему выспался — и то сон прервал птичий крик за окном. Кречет смотрел на него взглядом, показавшимся Робетту осуждающим. Прежде чем улететь, птица — Робетт мог поклясться — произнесла имя. Снова забравшись под одеяло и с облегчением убедившись, что Сибелл спит, Робетт покачал головой и прогнал эти мысли прочь. В конце концов, среди его знакомых не было никакого Джекейриса, а Таргариены все мертвы.       Тамблтон. 306 год.       Лорд-Наёмник.       Это было безумие, затея для дурака. Мало того что он и не думал жениться — зачем ещё тащить с собой армию? Да, эти простёрские мрази его не жаловали, но не настолько же они дураки, чтобы переть против него напрямую. Сломленный Король сошёл с ума, если думал, что его ворон останется без ответа. Не осталось никого, кто мог бы выступить против него или их. Ведь королевство уже приняло нового владыку и принесло ему клятву верности.       А Тирион — он-то казался умнее, чем вёл себя теперь. Бронн спорил с ним и говорил, что не возьмёт в жёны какую-то жеманную леди с Арбора. Незачем: он лорд своего замка и добился этого сам, без всякого брака. Жена была последним, чего он хотел или в чём нуждался. Тем более такая, что не принесёт ему ничего, чего он ещё не взял себе сам. Монеты, положение, власть — всё это у него уже было. Делиться он не собирался и проводить дни в спорах с какой-то женщиной тоже — а уж тем более с законной супругой. Он так и сказал Тириону, а тот ответил, что любое положение можно отнять так же легко, как и дать. Отказ выполнить приказ короля — верный способ убедиться в этом.       — Они тебя не поддерживают. Большинство из них тебя не терпит, и пусть мне плевать на твою репутацию — нам нужен Простор на нашей стороне.       — Они уже на нашей стороне. Трусы все до одного, любой, кто выйдет из строя, окажется в земле.       — А если все разом? — спросил Тирион.       — Тогда перебью всех ублюдков, а ты назначишь новых лордов. Уж лучше они, чем эта никчёмная свора.       — Эта «никчёмная свора», как ты их называешь, прямо сейчас собирается в Староместе. Как ты думаешь, что они там обсуждают? Женись на этой женщине. Засади ей ребёнка в живот, а потом трахай кого хочешь, но женись — или окажешься без замка и без положения.       — О, ради всего святого, ладно, женюсь на этой сучке. Отплыву…       — Нет, марш. Пора показать им силу. Король хочет, чтобы ты собрал как можно больше людей. Пусть они видят, с чем столкнутся, если вздумают идти против нашей воли — в этом деле или в любом другом.       Две тысячи человек он собрал. Головорезы, бывшие стражники Городского Дозора, охотники за монетой, воевавшие для лордов, что давно уже не дышат. Настоящей армией это не было, но он в этом и не нуждался. В Просторе полно дрянных вояк, которые настоящего боя в глаза не видали. Он убедился в этом в Хайгардене, когда рубили стражей Тиреллов. Все они были зелёными юнцами, которые обделались ещё до того, как лишились жизни.       Бронн считал это излишеством и — что хуже — тратой, без которой вполне можно было обойтись. Хотя платить в конце концов будет не он. В Тамблтоне он обнаружил, что дела изменились — и не к лучшему. Ворон прилетел из Королевской Гавани, но слова в нём были прямиком из Староместа — и они привели его в ярость. Какая наглость — называть его так. Осмелиться отнять то, что он добыл кровью и потом, — тогда как сами они просто родились с этим.       Оставив город позади, он разослал призыв собирать всё больше людей. Расплата, которую он намеревался обрушить на поимённо названных в послании Тириона, — о такой в Просторе будут говорить долго. Хайтауэр, Рован, Эшфорд, Маллендор, Флорент, Касвелл и Редвин — все заплатят, и заплатят дорогой ценой. Даже сучка, на которой Тирион хотел его женить, подписала это проклятое послание и отказала ему в праве именоваться Хранителем и Верховным лордом Простора. А сир Джон Фоссовей доберётся до управления его замком разве что когда в семи преисподних настанут морозы.       Гнев был так силён, что он заглушил голос внутри, призывавший к осторожности. Голос, которому он не раз внимал на протяжении многих лет и который вытащил его из бед, коим не было счёта. Бывало, он этот голос не слушал, и только милостью богов выбирался живым из того, во что ввязывался. Случай с золотом из Хайгардена и поездка в Дорн — яркие тому примеры. Однако и на этот раз он заглушил тот голос и продолжил марш на юго-запад.       — Здесь разобьём лагерь на ночь, — сказал он, почувствовав, что свет начинает меркнуть.       — Где вообще мы находимся? — услышал он чей-то голос сзади, но не обратил внимания.       Если честно, он и сам не знал толком — разве что они шли по Розовому Тракту и миновали Горькую Переправу. Подмывало разграбить замок, но это была бы затея для дурака. Впереди ждала добыча куда богаче замка дома Касвелл, и он меньше всего хотел увязнуть в осаде — разве что осада была бы Староместа и самого Хайтауэра. До Хайгардена, наверное, больше недели пути — хотя он надеялся на меньшее, — и он с нетерпением ждал, когда доберётся до своей резиденции и пополнит ряды.       В целом у него было около пяти тысяч человек, из которых меньше пятой части составляла хоть сколько-нибудь настоящая конница. Гарнизон Хайгардена прибавит ещё тысячу пятьсот, треть из них конных, — и, по его мнению, этого хватит, чтобы разобраться с теми, на кого он шёл. Пощады не будет: он возьмёт и кровь, и монеты — прежде чем закончит. Садясь за трапезу, он ухмылялся, и ухмылка скоро переросла в улыбку, а потом он и вовсе расхохотался. Укладываясь спать, он всё ещё улыбался. Раздеваясь, Бронн не удержался:       — Маленький ублюдок будет не единственным, чей дом удостоился своей долбаной песни, — хмыкнул он.       В какой-то час ночи он проснулся с твёрдым ощущением, что за ним наблюдают. Но, осмотрев шатёр, обнаружил, что по-прежнему один. Не в силах снова заснуть, он оделся, вооружился и вышел отлить. Каким бы дрянным ни было его войско, азы разбивки лагеря оно знало, и он с облегчением увидел часовых на постах и выставленные пикеты. Миновав бодрствующих и спящих, он подошёл к дереву и прислонился к нему. Был в самом разгаре, когда ощущение пришло снова, — повернул голову, торопливо закончил и убрал хозяйство обратно в штаны. Снова никого. Бронн выругался — на себя, за паранойю.       — Кого мне вообще, к чёрту, бояться? — спросил он у пустоты, возвращаясь в лагерь.       В самом деле, бояться было некого. Простёрских лордов он ни в грош не ставил. Даже если бы ставил, они ещё не успели бы собрать против него войско и подтянуть его достаточно близко. Бронн скрепя сердце мысленно поблагодарил Тириона за то, что тот вынудил его набрать людей перед выступлением: это давало ему преимущество, которым он намеревался воспользоваться в полной мере. Нет, до любой угрозы ещё недели, и когда она придёт, настоящей всё равно не будет.       С этой мыслью он направился обратно в шатёр, по дороге прихватив бутылку вина из личных запасов. Подумал было поискать кого-нибудь из лагерных прислужниц и утолить плотский голод перед сном, но вспомнил, что ни одной смотрибельной девки среди них нет. До Хайгардена этот зуд не почешешь, и он улыбнулся, вспомнив одну-двух служанок, состоявших у него на службе.       Птичий крик при входе в шатёр едва не заставил его схватиться за меч. Он услышал взмахи крыльев, взглянул вверх и скоро нашёл птицу — та кружила над головой. В ночном мраке она казалась вороном — крылья были такими же чёрными, — и Бронн слегка вздрогнул. Какими силами обладал Сломленный Король, он не знал, но они тревожили даже его. Прогнав мысль о том, что за ним следят из самой Королевской Гавани, он вошёл в шатёр, принялся за вино и вскоре уснул.       Задержи он взгляд на полёте ворона чуть подольше — увидел бы картину дивную и пугающую. Кречет стремительно и точно сорвался с дерева, откуда наблюдал за лагерем — и за одним шатром в особенности. Когти наготове, клюв разинут — ворон не мог сравниться с ним, когда Кречет обрушился на него. Чёрнокрылая птица едва успела пискнуть — конец настиг её. Пока она падала, Кречет вернулся на дерево и продолжил наблюдение.       Старомест, 306 г. от З.К.       Вернейший Друг.       Он бы не солгал и не стал бы отрицать, что мягкость постели и прикосновение простыней, когда он опускал на них свой натруженный зад, были ему по нраву. Как и то, что еда была не только лучшей, что он когда-либо пробовал, но и в таком изобилии, какого он прежде вообразить не мог. Тормунд считал, что обитатели Винтерфелла никогда не знали настоящего голода, — но по сравнению с ними жители Староместа были расточителями. Того, что оставалось после одной из их обильных трапез, хватило бы, чтобы кормить его деревню целую неделю, — и при этом у них, казалось, никогда не иссякали запасы свежей еды.       Выпивка, однако, была дрянь. Эль, от которого не захмелеешь, сколько бы ни выпил, и вино, которое проссышь прежде, чем в голове хоть что-то затуманится. Чего бы он ни отдал за Козьего Молока или хоть за то Кобылье Молоко, которое так любили конники Королевы Драконов. И всё же он терпел — ибо другу нужен он рядом, и Тормунд больше не собирался позволять Джону Сноу — или Джейсу, как тот велел его называть, — делать что-либо без него. В конце концов, всякий раз, когда тот делал это сам, этот чёртов парень непременно натворял какую-нибудь глупость, и кто-то должен был быть поблизости, чтобы в случае чего дать ему по башке.       Именно благодаря Джейсу ко всем его спутникам относились так хорошо. Им дали хорошее оружие и даже предложили доспехи, чему все были рады. Его собственные были жалким подобием Джейсовых, но выкованы из бронзы, почти совпадавшей цветом с его волосами. А доспех Вель, как и сама женщина, был красив. Конечно, ему пришлось выслушать от друга полную порцию издёвок, когда тот впервые увидел его в латах, — но он заметил и то, как Джейс облегчённо выдохнул, увидев их всех защищёнными. Учитывая рассказы о грядущих битвах и о трусливом лорде — было очевидно, что забота о вольном народе по-прежнему не пустой звук для него. Как бы его ни звали теперь.       — Нам нужно плыть обратно. Наш народ нуждается в нас, Король Ворона, — сердито сказала Вель.       — Я отправил весть, Вель. Мать Крот уже получила моё послание и знает, что делать. А Гловер — никудышный командир и трус в придачу.       — Если они придут за нами, как Олений Король…       — Не придут, Тормунд, — сказал Джейс, положив ему руку на плечо. — Поверь хоть на мгновение, что так будет, — и меня уже здесь не будет.       — Не будет? — спросила Вель.       — Это и мой народ тоже, Вель.       Вот и всё — четырёх слов хватило, чтобы унять его тревогу и успокоить сердце. Ему даже не понадобилось заглядывать Джейсу в глаза, чтобы убедиться в правдивости его слов. Одного тона было достаточно. А когда Джейс затем поклялся, что на трусливого лорда, если тот доберётся обратно на эту сторону Стены, обрушится скорая и неотвратимая кара, — Тормунд, Вель и все вольные люди, последовавшие за Королём Ворона на юг от Стены, приняли его слова всем сердцем.       — Клянусь — так же истинно, как клялся в мести и справедливости, которых добиваюсь. Клянусь, что если он жив — Гловер встретит смерть от моей, твоей или Вели руки.       Это позволило ему обратить мысли к грядущим битвам. Думы о Сломленном Короле, Деснице-Родичеубийце и Красной Королеве, о ярости, которую те навлекли на свои головы, — почти помогали забыть об отсутствии приличного пойла. Впрочем, если бы не Луковый Рыцарь и разговор, ради которого тот к нему пришёл, эти думы заполняли бы его дни ещё чаще. Хотя и то, что он принёс с собой, немало помогло делу, подумал Тормунд, делая ещё один глоток янтарной жидкости.       — Вот, подумал, ты не откажешься от нормальной выпивки, — сказал Давос, протягивая ему бутылку. Тормунд сидел на стене с видом на тренировочный двор — пустой в этот час.       — Что это? — с любопытством спросил он, выдёргивая пробку.       — Чёрный Дёготь. Ром.       Он хлебнул — и чуть не выплюнул от сладости, но тут ударил огонь, — и тогда он посмотрел на бутылку и улыбнулся.       — Ещё достать можешь? — обеспокоенно спросил он.       — Да, на любом корабле этого добра хватает.       Тормунд протянул бутылку обратно, но Давос покачал головой и сел рядом. Было видно, что у того на уме немало, — да и не знай он этого человека так хорошо, нетрудно было бы догадаться, о чём большая часть.       — Тебе бы поговорить с ним, — сказал он, сделав ещё один глоток лучшего пойла, что ему довелось попробовать с тех пор, как они оказались в этом городе.       — Боюсь, я не знаю, что сказать.       — Правду. Когда до неё доходит, он всё тот же, Давос.       — Он станет говорить со мной? — тревожно спросил Давос.       — Да. Думаю, ждёт, что ты придёшь сам. Он теперь настоящий чёртов король — не его дело ходить к людям, — пошутил он. Хотя с поклонщиками это, пожалуй, и верно, Джейс к нему и к Вель захаживал не реже, чем они к нему.       — Я не знал, Тормунд. Глупец, каким я был, — не знал.       — Он никогда не говорил, что у него на уме, Давос. За это он тебя не осудит.       — Нет. Лишь за другие мои ошибки.       — Пойдём, я отведу тебя к нему, — сказал Тормунд и соскочил со стены. — За это хотя бы я тебе должен, — засмеялся он, отпив ещё рому. — К тому же мне самому нужно с ним поговорить — он ведь раздобудет ещё, правда?       Они нашли Джейса на балконе у его покоев. Он стоял там, Призрак — рядом, и оба смотрели, как Сиракс парит в небе над ними. Кто из троих первым завладеет вниманием Тормунда — это всякий раз был непростой вопрос. Орёл был крупнее любого, что ему доводилось видеть, и порой не уступал свирепостью самому Призраку. И всё же рядом с Джейсом оба были смирными и покладистыми. Сам же Джейс редко когда бывал так спокоен, как в обществе своих питомцев.       — Я гадал, когда ты придёшь, — произнёс Джейс, не оборачиваясь.       — Я не был уверен, что меня примут, — сказал Давос, и хотя сам он предпочёл бы уйти и оставить их наедине, понимал, что не может. И потому молча стоял в стороне, давая двум мужчинам говорить, готовый вмешаться, если его мнение понадобится.       — Тебе здесь всегда были рады, — сказал Джейс, наконец отвернувшись от орла, который взлетел и приземлился на стену рядом с ним.       — Прости меня, Джон, — тихо проговорил Давос.       — Джон Сноу мёртв, Давос. Я говорил эти слова всерьёз. Я сын своей матери, наследник своего отца. Мне понадобилось время, чтобы принять правду о том, кто я есть, — и я больше не стану жить во лжи.       — Я...       — Джейс или Джекейрис, Давос. «Ваша милость» — при других, но Джейс или Джекейрис — наедине.       Тормунд смотрел на двух мужчин, довольный, что они разговаривают, потом кивнул Джейсу и оставил их одних. Некоторые вещи — не для его ушей. А кроме того, всё, что было сломано между ними, теперь явно шло на поправку.       Стук в дверь вырвал его из мыслей. Тормунд покачал головой и взглянул на пустую бутылку у изголовья. Поднявшись, он открыл дверь — и обнаружил за ней Вель.       — Клянусь Старыми Богами, вот зрелище, которого я и помыслить не мог.       — Иди к чёрту, Тормунд.       Он затворил дверь и последовал за ней по коридору в Большой Зал. Сегодня вечером был пир — настоящий. Знамёна собраны, скоро в поход на войну, а нынешней ночью — пировать. Он был одет как всегда, чего не скажешь о Вель. На ней было белое платье, в котором, он готов был поспорить, ни одна из здешних благородных дам не смотрелась бы лучше. Оно открывало немного кожи, намекая на прелести, которые у неё, несомненно, имелись, и хотя он знал, что королевского расположения это ей не снищет, готов был держать пари: кто-нибудь другой непременно попытается её утащить до конца ночи.       — Видел бы нас сейчас Мэнс — ХАР!       Он поймал усмешку на её лице, когда они вошли в Большой Зал. Им понадобилось время, чтобы научиться шутить о Мэнсе, Далле и всех, кого потеряли. Время, чтобы воспоминания о них перестали быть только горькими. Ибо хорошего они пережили вместе немало — куда больше, чем плохого. Взглянув на Высокий Стол, Тормунд увидел, что Джейс ещё не появился, зато женщина, поцелованная огнём, уже была там. Та, что желала бы украсть его друга — если бы тот только дался. Потом он заметил рыцаря, что следовал за Королём Ворона, и по тому, как тот поглядывал на Вель, понял: вот кто, пожалуй, попытается её утащить. Тормунд улыбнулся, увидев Давоса за их столом с бутылками перед ним. Ночь обещала быть весёлой, он напьётся до её конца, а поутру — в поход, на войну. Чего ещё желать?       Винтерфелл. 306 год.       Красная Королева.       Число и качество людей, которых прислал ей кузен, приятно её удивили. А особенно — тот, кто ими командовал. О Гарольде Хардинге Санса почти ничего не слышала за всё время, что жила в Долине. Мизинец вскользь упоминал его во время своего пребывания в Винтерфелле. Наследник её кузена, бывший воспитанник дома Уэйнвудов, он был куда более настоящим Арреном, чем Сладкий Робин, — и обликом, и нравом. То, что он к ней неравнодушен, тоже бросалось в глаза, и там, где мужской интерес обычно вызывал у неё отвращение, с ним она этого не чувствовала.       Быть может, именно поэтому она не только принимала его заигрывания, но и сама отвечала ему тем же. Это было весело — и напоминало чуть-чуть о той девочке, которой она когда-то была. Конечно, той наивной глупой девочкой она не была и никогда уже не будет, но солгала бы, скажи она, что порой по ней не скучает. Она, однако, думала, что та часть её утеряна навсегда. После всего, что сделал с ней Рамзи, Санса смирилась с этим. И всё же, сидя рядом с Гарольдом Хардингом, поддаваясь взгляду его ясных синих глаз и обаянию его неотразимой улыбки, она едва не позволила себе захлебнуться в том, что считала давно погребёнными чувствами.       Особенно ясно это стало, когда он пригласил её танцевать — и она приняла приглашение. Вокруг она видела удивлённые взгляды и знала, что пойдут пересуды, — и всё же ей было всё равно. Так давно она не танцевала с кем-либо по-настоящему, что боялась, не позабыла ли уроков. Нет — не позабыла, а Гарольд доказал, что и сам брал их немало, что лишь прибавило ей к нему симпатии. Санса приняла его прикосновение, позволила обнять себя крепкими руками — и едва удержалась от того, чтобы придвинуться ещё ближе.       — Благодарю вас, сир, вы прекрасно танцуете, — сказала она, когда танец закончился, и снова удостоилась той самой улыбки.       — Я лишь так хорош, как хороша королева, удостоившая меня этого танца, — ответил Гарольд, и Санса улыбнулась ему в ответ — за слова, за танец или просто за то, что он заставил её почувствовать то, чего она так давно не чувствовала.       Они заняли свои места и провели остаток вечера за разговорами о пустяках — но беседа ни разу не прервалась. К тому моменту, как ночь подошла к концу, Санса не могла припомнить ни одной более приятной, ни одной, что пролетела бы так же быстро. Когда Гарольд предложил проводить её до покоев, она хотела сказать «да» — но понимала, что не может. Это не только подхлестнуло бы пересуды до скандального уровня — в нынешнем своём настроении она боялась натворить что-нибудь неуместное. Ибо часть её очень этого желала.       Вместо этого они простились в Большом Зале, и она позволила ему поцеловать ей руку. Приставив соглядатаев следить за ним до конца ночи — ей важно было знать, был ли его интерес искренним или притворством, — она в одиночестве вернулась в свои покои. Когда служанки помогали ей снять платье и надеть сорочку, она увидела следы и шрамы, что оставил на ней Рамзи.       Санса давно уже не плакала из-за них и почти их не замечала — и всё же нынешней ночью едва не сделала первое и наверняка второе.       Будет ли он ими отвращён?       Сочтёт ли её из-за них уродливой?       Хватит ли этого, чтобы охладить его интерес?       Может ли какой-нибудь мужчина желать ту, на чьём теле такие следы?       Мысли, кружившиеся в голове, были странными и тягостными. Даже в самые тёмные моменты, когда она думала об этих следах, она никогда не задумывалась, что о них подумает кто-то другой. Ей было всё равно, что увидит какой-то мужчина. Ни один из них их никогда не увидит — так она говорила себе. Они тревожили только её, злили, вызывали омерзение и отвращение — вот и всё, что она чувствовала, глядя на них. Теперь, нынешней ночью, в одиночестве своих покоев, она поймала себя на мысли о том, каким их увидит мужчина, — и это сильно её смутило.       — Ты ведёшь себя как глупая девчонка, Санса. Ты поклялась никогда больше ею не быть, — упрекнула она себя, забираясь в постель.       Сначала сны были достаточно приятными. Танцы, пиры, соколиная охота, верховые прогулки в погожие дни. Она видела себя в лучших платьях и выбирала мужскую одежду, что казалась ей красивой. Штаны, что облегали бы в нужных местах, — и то, как они смотрелись бы на том, для кого она их выбрала. Поцелуи — мягкие и сладкие, невинные и пристойные — и такие, что не имели с этим ничего общего. Прикосновения, что забредали туда, куда не следует, рождая трепет в животе и жажду продолжения.       В какой-то момент сны переменились и обернулись кошмарами, что всё ещё порой посещали её. Платья, срываемые с тела, прикосновения, несущие лишь боль. Унижения — тайные и явные — и обещания большего. И как раз когда она собиралась пробудиться, встать с постели и сделать то, что уже столько раз делала, случилось нечто удивительное. Синие глаза и светлые волосы, нежная ласка, прикосновение губ — желанное и принятое всей душой — и обещание слов, что были прошептаны ей на ухо.       — Я буду защищать тебя. Всегда.       Проснувшись на следующее утро, она первым делом думала именно об этом. Хотя другие мысли тоже не давали ей покоя. Она говорила Джону Сноу, что никто не может её защитить, — и говорила это всем своим существом. Именно поэтому ей пришлось взять власть в свои руки, чего бы это ни стоило. Вот почему она ничего не чувствовала, идя против него — и исподтишка, и открыто. Именно это простое знание удержало её в Драконьем Логове от того, чтобы раскрыть его тайну ещё большему числу людей. По крайней мере, так она говорила себе. Ибо в действительности не только это побудило её идти путём, который она считала единственно верным. Санса желала и того, что причиталось ей по праву, — а ей причиталась корона.       Отогнав мысли о кузене, она сосредоточилась на Гарольде Хардинге. Защитить её он не сможет — по крайней мере, не так, как намекали слова, прошептанные во сне, — но иначе сможет. Вот на этом и стоит сосредоточиться. Позвав служанок, она велела заплести ей волосы и помочь одеться. Затем в сопровождении Джейн и стражи направилась в Большой Зал — разговеться.       Джейн рассказывала, что Гарольд Хардинг вёл себя как истинный рыцарь и ушёл спать один, — и Санса не заметила, как улыбнулась, услышав это. Возьми он кого-нибудь к себе в постель, это и раздосадовало бы её, и положило бы конец хотя бы части её интереса к нему. Заняв своё место, она оглядела зал и не нашла его среди завтракающих — это немного её раздосадовало. Как можно незаметнее Санса спросила, не остался ли он в постели, и к своей радости узнала, что нет.       — Полагаю, сир Гарольд и несколько его людей вышли на тренировочный двор, ваша милость, — сказала Бет Кассел.       — Хорошо.       Разрываясь между завтраком и желанием посмотреть на тренировку Гарольда, она поразмыслила о достоинствах того и другого — и выбрала второе. По правде сказать, победила мысль о том, чтобы позавтракать в его обществе. Хотя ей и хотелось проверить, искусен ли он в бою, — или так она себе говорила. Встав, она отложила мысль о еде и вскоре оказалась там, где обычно стоял её отец, наблюдая, как сир Родрик гонял брата, Теона, Джона и других. Внизу Гарольд сходился сразу с двумя противниками — и оказался не только искусным, но и гибким, и изящным в движениях.       Он показывал себя для неё — она заметила это, когда поединок вышел за рамки обычной тренировки. Его движения становились всё более витиеватыми, а взгляд всё чаще искал её. Санса наслаждалась этим безмерно. Вот какой должна была быть её жизнь — та, которой её лишили. Добрые и верные рыцари, ищущие её одобрения. Красивые мужчины, желающие её расположения. В голове возникали образы: она повязывает ленту на его руку и смотрит, как Гарольд скачет на турнире. В какой-то миг она так погрузилась в мечты, что почти чувствовала запах цветов венка, который он возложил на её голову, провозглашая её Королевой Любви и Красоты.       — Превосходно, сир Гарольд! — воскликнула она, когда он одолел обоих противников, — и сама удивилась тому, с каким воодушевлением это сделала.       — Благодарю вас, ваша милость, — отозвался он, и та улыбка, к которой она всё больше привязывалась, снова появилась на его лице.       — Быть может, составите мне компанию за завтраком? Если только не завтракали уже? — спросила она, нисколько не заботясь о том, как дерзко это звучит и как выглядит в глазах окружающих.       — Даже если бы уже завтракал, я с радостью принял бы это предложение, ваша милость. А поскольку нет — буду счастлив.       Возвращаясь в Большой Зал, она изо всех сил старалась сохранять спокойствие. Заглушала голос, говоривший ей правду о том, почему Гарольд здесь. Двусмысленные слова кузена и его не слишком тонкие ходы в игре были ей хорошо известны. Он хотел взять её в жёны, намеревался предложить союз Севера и Долины — и всё же, шагая по залу, она думала о союзе совсем иного рода. В конце концов, она могла и не желать замужества — но уж если придётся, куда лучше с тем, кого она, пожалуй, рада будет принять в своей постели. Не так ли?       Старомест. 306 год.       Лазурная Леди.       Слова короля до сих пор звучали у неё в голове — спустя несколько дней после того, как он их произнёс. Джекейрис нашёл её в один из самых тяжёлых её часов. Он предложил ей утешение, когда она боялась, что его не найти. Когда он сказал, что будет, по сути, сражаться за неё, она не знала, как это принять. Скажи он это иначе, она бы решила, что речь идёт лишь о политической целесообразности. Она знала: ему нужен Арбор — и его воины, и его корабли. Прими она требование Сломленного Короля — это лишь укрепило бы его сторону против Джекейриса. И всё же, чем дольше она об этом думала, тем больше убеждалась: Джекейрис сделал это предложение совсем не поэтому. Он сделал так, потому что это было правильно.       Десмера заглушала голос внутри, твердивший, что причина ещё глубже, — что другой леди он мог бы и не сделать такого предложения. Вместо этого она позволила себе подумать о том, что знала о Джекейрисе Таргариене, и пришла к выводу: именно мать сделала его таким непреклонным в желании не допустить, чтобы её выдали замуж против воли. Не потому, что он мог смотреть на неё с каким-либо романтическим интересом. Хотя одни лишь мысли об этом не раз вызывали настоящую улыбку на её лице с тех пор, как они в последний раз говорили. То, что с тех пор прошло уже несколько дней, лишь хмурило её.       Она видела его не раз — но не наедине и не на балконе, сколько бы раз она ни ловила себя на том, что почти поджидает его. Он был занят — вставал рано, ложился поздно. Поутру — тренировки, днём — встречи; в Большом Зале он завтракал редко и появлялся там лишь на общие трапезы. Призрак, Сиракс — время от времени ей удавалось мельком увидеть одного или другого, и сама она тоже не сидела без дела. Десмера поняла, что хочет — больше чем просто хочет, — чтобы их пути пересеклись и они снова поговорили, — и всё же, по какой бы то ни было причине, с той ночи этого не случалось.       — И это последний шанс, — тихо произнесла она, обрадовавшись, что осталась одна, когда поняла, что сказала это вслух.       Глядя на себя в зеркало, она думала, что никогда ещё не была так хороша. Волосы были распущены и ниспадали на одно плечо, оставляя другое обнажённым. На ней было синее платье с вкраплениями цвета винограда, из которого делали лучшие вина Арбора. В простых украшениях и с лёгким макияжем — никогда ещё, как ей казалось, она не выглядела так хорошо. Ожидая провожатого, который должен был сопроводить её на пир, она надеялась, что удастся поговорить с королём Джекейрисом хотя бы раз за вечер. Не подозревая, сколь щедро судьба и боги собираются её одарить.       Её провожатым должен был стать сир Гарт Хайтауэр, и когда в дверь постучали, она поднялась навстречу. Рыцарь не проявлял к ней ни малейшего интереса, и она готова была держать пари, что именно его сестра устроила так, что он вызвался её сопровождать нынче вечером. Они шли почти в молчании — её попытки завязать светскую беседу не находили отклика, что лишь подтверждало: он и вправду так равнодушен к ней, как она думала. Будь у него хоть тень желания, он хотя бы постарался изобразить интерес к её обществу. А он и не думал.       — Мой отец пожелал, чтобы вы сидели за Высоким Столом нынче вечером, миледи. Увы, мест там немного, поэтому здесь нам придётся расстаться, — сказал Гарт, когда они прошли через Большой Зал к высокому столу.       — Благодарю вас за галантность, сир Гарт, — сказала она, одарив его отточенной улыбкой; он принял её и тут же удалился, оставив её занять своё место.       Десмера оглядела зал, примечая, где расположился каждый лорд и каждая леди. Она быстро заметила, кого нет, и с досадой поняла, что за ней пришли раньше большинства гостей. К счастью, ждать пришлось недолго: лорд Матис Рован, сир Джон Фоссовей с супругой и другие быстро заполнили высокий стол. Лишь когда один из слуг попросил её пересесть, она начала подозревать, что здесь что-то замышляется. Место, на которое её пересадили, соседствовало с тем, что могло принадлежать только королю или лорду Лейтону.       Но прежде чем она успела собраться с мыслями, лорд Лейтон, сир Бейлор с супругой и наконец король с леди Малорой прибыли под торжественные звуки — все вокруг поднялись. Впервые она видела его безоружным — без одного меча или обоих сразу. Заметно отсутствовал и Призрак. Джекейрис выглядел растерянным — таким она его ещё не видела. Она поймала взгляд, что он бросил в сторону стола вольного народа, и подмигивание рыжего Тормунда Великаньей Смерти. А затем, словно в мгновение ока, кресло рядом с ней было отодвинуто, и Десмера оказалась сидящей подле Джекейриса, когда тот занял своё место.       — Леди Десмера, — произнёс он, чуть склонив голову в поклоне.       — Ваша милость, — ответила она, присев в реверансе, и вновь заняла своё место.       Вскоре подали первое блюдо, и она едва не рассмеялась, когда король велел отнести его вольному народу. Политика и приличия требовали бы направить его знатнейшим из лордов или тем, кто наиболее в королевской милости, — и если так, Джекейрис только что дал всем понять, кого ставит выше других.       — Вас забавляет, что я выбрал их, а не кого-то другого, миледи? — спросил Джекейрис, и в уголке его рта мелькнула усмешка.       — Нет, ваша милость. И не удивляет тоже.       — Никто не был преданнее мне, леди Десмера. Никому я не обязан больше, чем Тормунду Великаньей Смерти.       — Почему, ваша милость? — с любопытством спросила она.       — Я мог бы говорить об этом всю ночь и не рассказал бы и половины. Куда бы я ни шёл с тех пор, как впервые встретил этого человека, — он был рядом. Суровый Дом, Битва Бастардов, даже За Стеной — в одном безумном деле. Всё, о чём я просил его, — и даже то, о чём не просил... — Джекейрис умолк. — Без слова возражений и жалоб. Возьми я его с собой, когда мы шли на юг, дела бы шли лучше — но я решил иначе и позволил ему с Призраком отправиться на север, пока сам двинулся в противоположном направлении, — вздохнул он.       — Вы правда думаете, что это что-то изменило бы, ваша милость?       — Быть может, и нет. — Джекейрис покачал головой. — Но мне было бы легче, и некоторые вопросы и сомнения, что всё ещё терзают меня, не занимали бы так голову. У моего отца был сир Эртур Дейн, леди Десмера. Именно ему он доверял самые сокровенные мысли, именно ему доверял больше, чем кому-либо. Тормунд — не рыцарь и не Меч Зари. — Десмера рассмеялась, и Джекейрис вместе с ней. — Но он столь же верен, как тот, — и ни у кого не было друга вернее, чем у меня.       По мере того как вечер тянулся и блюда сменяли друг друга, Десмера говорила с королём втрое больше, чем все прочие. Джекейрис беседовал с лордом Лейтоном, с сиром Бейлором и лордом Матисом, с леди Малорой и леди Яной — но всякий раз, как заканчивал, поворачивался к ней, и они снова разговаривали. Говорили о важном и о пустяках, вспоминали детство и рассказывали, как росли: он — в Винтерфелле, она — на Арборе. Однажды речь зашла о потерях, что выпали каждому из них, и она растерялась, когда он протянул ей платок — утереть глаза — и посмотрел на неё при этом так, как посмотрел. Но больше всего в ту ночь её поразило другое: когда он пригласил её танцевать — и по Большому чертогу тут же поползли шёпоты.       — Леди, не окажете ли мне честь и не потанцуете ли со мной?       — Я... ваша милость... была бы рада, — произнесла она, запинаясь.       Он взял её за руку и повёл к открытому пространству — они вышли первыми, словно все остальные ждали, решится ли король танцевать. Она поймала себя на мысли: умеет ли он вообще танцевать — не на поединке и не на поле боя? И к своей радости быстро убедилась: здесь он так же искусен, как и там.       — Вы хорошо танцуете, ваша милость, — сказала она и услышала его тихий смех.       — Леди Малора даёт мне уроки.       — Неужели?       — Да. Учитывая моё положение — или то, каким оно считалось, — бастарду не пристало учиться танцевать: кто захочет танцевать с бастардом? — начал Джекейрис — и, к её удивлению, без горечи. — Леди Малора знала об этом и сказала, что среди многого, что должен уметь король, танцы — лишь одно из умений.       — И она дала вам уроки? — спросила Десмера.       — После того как сама предложила — да.       — И каким ещё урокам она вас учила, ваша милость? — спросила она — и тут же поняла, как это прозвучало. — Простите, я...       Его смех был приятным, и вскоре она смеялась вместе с ним — так что ответа пришлось немного подождать.       — Пению, — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно боялся, что кто-нибудь услышит.       — Правда?       — Да, говорят, есть кое-какой талант, — сказал он, пожав плечами.       — И вы порадуете нас сегодня песней? — с надеждой спросила она.       — Сегодня — нет. Быть может, в будущем.       — Я запомню эти слова, ваша милость.       — Джейс.       — Джейс, — повторила она тихо.       Она была единственной, с кем он танцевал. Ещё дважды — и с каждым разом говорили всё больше. Казалось, он предпочитал разговаривать с людьми с глазу на глаз — или, быть может, именно с ней ему нравилось это делать. Когда вечер подошёл к концу, он поблагодарил её за танец и за компанию, и хотя обратно в покои её провожал сир Гарт, она могла притвориться, что это не так. Когда она уже готовилась ко сну, с балкона донёсся его голос — и она быстро оделась и поспешила выйти. Улыбка, которой он встретил её появление, говорила, что её присутствие ему в радость, — и расстались они лишь с рассветом.       Между ними не было ничего, что большинство назвало бы близостью, — и всё же она была с этим королём куда ближе, чем когда-либо с каким-либо другим мужчиной. Ей нравилось проводить с ним время, и она верила, что ему — не меньше. Лёжа в постели, она наконец заснула с мыслями о Джекейрисе Таргариене — и с мыслями о нём же проснулась.       Старомест. 306 год.       Белый Дракон.       Дни его были заняты, как всегда, а ночи — полны усталости. Он снова и снова прокручивал в голове планы: от одних отказывался, другие переделывал — и падал в постель без сил. Бронник поработал на совесть, и разница между доспехом, сделанным по мерке, и тем, что не подогнан, оказалась поразительной. Джекейрис всё увереннее владел Тёмной Сестрой и даже начинал верить, что когда-нибудь научится сражаться двумя клинками разом. Хотя до этого дня было ещё далеко. Длинный Коготь по-прежнему оставался его основным мечом — тем, что он пустит в ход против настоящего врага, — но с Тёмной Сестрой в руке он уже одолевал большинство противников. Потому именно этот клинок он теперь брал чаще всего.       Связь с Сиракс и Призраком была теперь столь крепкой, сколь только могла быть. Время За Стеной, путешествие в Старомест и пребывание здесь, в самом Хайтауэре, — всё это способствовало тому. Вскоре он начнёт искать всё новых фамилиаров — быть может, больше, чем было даже у Варамира Шестишкурого, — и не раз уже смеялся про себя при мысли о том, как въезжает в бой верхом на снежном медведе. Впрочем, пока что он был вполне доволен конём, которого подарил ему лорд Лейтон. Одним из многого, за что был тому благодарен.       Среди лордов Простора он нашёл верных людей. Лорд Лейтон рассказывал ему о своём дяде — том, кто был лорд-командующим Королевской Гвардии его деда. Слова о сире Джерольде, а также собственная признательность Джекейриса этому человеку немного сблизили их. Как и то, что он назначил его Хранителем и Верховным лордом Простора — прежде чем тот успел об этом попросить. Это удивило окружающих не меньше, чем назначение сира Джона Фоссовея и его жены лордом и леди Хайгардена.       — Ваша милость, я не...       — Лучшего не найти, лорд Хайтауэр. Вам нет равных, и в вашем сыне, сире Бейлоре, я вижу: и в будущем мне не на кого будет положиться вернее.       — Благодарю вас, ваша милость, от всей души. Не знаю, поверите ли вы мне, но я искал вас не ради этого — хотя не стану лгать и говорить, что не рад, когда меня просят служить.       Джекейрис понимал политику. Он мог не любить эту игру и не играть в неё слишком часто — но он её знал. Север мог сколько угодно считать себя непохожим на Юг — но и он играл в Игру Престолов ничуть не меньше прочих. Учитывая, против кого ему предстоит выступить, играть в неё придётся всё больше — и он уже начал делать первые настоящие ходы. Не последние — прежде чем он займёт своё законное место на Железном Троне, или на том, что от него осталось.       Самый важный из этих шагов он одновременно обдумывал — и старался не думать. Он не хотел жениться. Не хотел снова сближаться с женщиной. Как сказал бы Эдд, будь он здесь: «Тебе с женщинами страшно не везёт, Джон Сноу. Может, тебе и впрямь самое место в Дозоре, где их нет» — хотя сказал бы это лучше, и Джекейрис был бы рад и словам, и тому, кто их произносит. Но он понимал политику, а главное — нужды его дома превыше нужд его сердца. Он не может быть последним Таргариеном. Он не будет последним Таргариеном. Потому он и слушал леди Малору и не пренебрегал её советами.       — Танцы — зачем мне это?       — Королю нужно больше, чем просто острый ум и клинок, Джейс. Ты не глупец и сам это знаешь — и этого всё равно недостаточно. Тебе нужно найти свой голос.       — Свой голос?       — Пора петь свою песню — и я говорю не о Песни Льда и Пламени, а о настоящей. Твой отец был бардом; я не сомневаюсь, что и ты им будешь.       Он засмеялся — искренне, от души. Однако женщина настояла на своём, и он обнаружил, что не только может петь, но и имеет к этому некоторый дар. Хотя намерения пускать его в ход было немного. И всё же это роднило его с отцом сильнее, чем прежде, — а ради этого одного оно того стоило. Что до танцев — что ж, их он уже применил на деле.       Рядом с леди Десмерой ему было легко — он думал, что дело только в этом, — и пусть она не заставляла замирать сердце, как Дейенерис, и даже не так, как когда-то Игритт, — он не стал бы лгать и говорить, что не чувствует к ней влечения. В ней была стойкость, которая сослужит ей добрую службу, — и всё же она была не похожа на женщин, которых он знал. Ближе к Сансе, чем, быть может, ему бы хотелось, — и обхождением, и отчасти обликом. Но в политическом, практическом смысле — и даже просто по тому, как ему было спокойно в её присутствии, — он сомневался, что найдётся лучший выбор для королевы.       И всё же что-то его удерживало. Он не задал вопроса и не сделал предложения. Почему — он и сам не знал. Ведь не то чтобы он боялся задавать трудные вопросы или добиваться от людей нужного. Как показал его разговор с Давосом — тот, что устроил Тормунд.       — Почему ты не сказал мне, Джейс?       — Я сам едва начал с этим справляться, Давос. Мне с трудом давалось произносить это вслух. Дени, сёстрам... Я боялся потерять себя — и всё же мне это было нужно.       — Знай я хотя бы...       — Желания не изменят прошлого. Всё так, как есть, и никто из нас не властен это переменить. Зато будущее — в наших силах, — сказал Джейс, подходя к Давосу и кладя руку ему на плечо. — Я хочу назначить тебя Десницей короля, Давос. Но пока...       — Я понимаю, — грустно сказал Давос.       — Нет, не понимаешь.       — Джейс?       — Я не держу на тебя зла. И не думаю, что тебе нужно что-то мне доказывать. Я не виню тебя ни в своих ошибках, ни в том, что случилось в Королевской Гавани.       — Я должен был добиться твоего освобождения, Джо... Джейс. Должен был говорить за тебя громче на том проклятом совете.       — Да, должен был. Но мои так называемые сёстры — нет. Мой так называемый брат — нет. Они отпустили Десницу, убившую родича, и отправили меня на эту чёртову Стену — и эта боль никуда не ушла. Но твоего имени в моём списке нет, Давос. Никогда не было.       — Джейс... чего ты хочешь от меня?       — Я бы назначил тебя Десницей прямо сейчас — если бы не то, о чём мне нужно тебя попросить. Я не хочу, чтобы это обернулось против тебя или подвергло тебя большей опасности, чем необходимо.       — Опасности? — растерянно переспросил Давос.       — От тех, кто мне враг, — известных и неизвестных. Я уже потерял слишком многих дорогих людей и остался с теми, кого не хочу рядом. Война вот-вот начнётся, Давос. Она может охватить весь Вестерос — или лишь его часть. Я хотел бы второго — но это не только в моей власти.       — Говори, Джейс. Скажи, что я должен сделать.       — Джендри. Мне нужно, чтобы он признал мои права и назвал меня королём. Чтобы усмирил Штормовые Земли — или повёл их рядом со мной. Я не хочу идти против него — но если он вынудит меня, я пойду, и пощады не будет, — произнёс он, заметив, как Давос чуть вздрогнул.       — Ты ищешь союза.       — Да — хотя боюсь, что сам я его не заключу.       — Но я смогу, — сказал Давос, и Джейс кивнул. — Завтра же отправлюсь, поговорю с ним лично и сделаю всё, что в моих силах, Джейс.       — Как друг, Давос. Не как моя Десница.       — Да, как друг, ваша милость.       Давос выполнил просьбу, и Чёрная Бета уже вышла в море. Не пройдёт и недели, как он будет у Штормового Предела, и хотя Джейс считал это делом безнадёжным — оно всё же стоило попытки. Он не винил Давоса, не питал к нему злобы за бездействие в дни заточения — ни за то, что тот не заступился за него громче на позорном подобии суда, на который самому Джейсу даже не позволили явиться. Как он мог, если на том суде было пятеро, знавших о нём правду, — и никто не произнёс её вслух. Четверо из них немало выиграли от своего молчания, а пятая была потеряна для него так же, как потерялась с тех самых пор, когда покинула Винтерфелл много лет назад.       По возвращении Давоса он назначит его Десницей — и пусть тот, кто назовёт его дураком за это, пеняет на себя. Быть может, прежней близости у них уже не будет — а быть может, со временем и вернётся. Но таких, кому он доверял бы больше, было мало. Давос, Тормунд, со временем — быть может, сир Хамфри, и другие, кого он найдёт на пути. Или он погибнет в том, что должен сделать, — и больше незачем будет думать о том, кому доверять: вероломным или нет.       Он подошёл к месту, где хранилось его драконье яйцо, взял его и с удовольствием ощутил в ладонях. С тех пор как он прибыл сюда, делал это всё чаще. Кивнув Призраку — тот тут же поднялся следом, — он вышел из комнаты с яйцом в руках и направился в покои на вершине башни. Рядом с сиром Хамфри стоял Сигорн — молодой тенн оказался лучшим воином среди вольного народа. Ни тот ни другой не носил белого плаща — но оба наденут его прежде, чем двинутся на юг навстречу войску, что выступит против них. Первые двое его Королевской Гвардии — пусть этот орден и будет совсем не таким, каким был прежде. Никаких обетов целомудрия. Никакого отречения от жён и детей. Джейс познал всю нелепость таких клятв ещё в Ночном Дозоре, нарушил свою собственную — и не станет заставлять людей тревожиться о том, что нарушат и они.       — Я могу задержаться надолго. Кто-нибудь из вас должен отдохнуть, — сказал он обоим стражам, добравшись до покоев.       Кому — он предоставил решить им самим, хотя был готов поставить на то, что когда выйдет обратно, рядом уже не будет Сигорна, а не сира Хамфри. Внутри его ждала Малора, и он прошёл к ней, положив драконье яйцо на стол. Он почти сразу ощутил его отсутствие и опустил руку, чтобы погладить Призрака, — и в этот момент Сиракс и Кречет влетели в открытое окно.       — Как ты, красавица? — мягко проговорил он, подходя к орлице. Клюв её был чист — значит, в полёте она не встретила ни одного ворона.       — С лордом Гловером скоро будет покончено, Джейс.       — Ты видела это?       — Он будет жить — сломленным, но живым.       — Хорошо. Он заслуживает смерти более мучительной, чем могли бы дать ему даже люди Матери Крот. Что с лордом Бронном?       — Он идёт во главе сброда — плохо организованного и разношёрстного.       — Некоторые сказали бы то же самое о вольном народе. Когда выступим сами — пошлю вперёд Сиракс.       — Я бы просила подождать ещё день-другой, — сказала Малора, и когда он взглянул на неё с любопытством, добавила: — Гость с Севера, Джейс. С добрыми вестями.       — Хорошо. Вот это нужно скопировать в ста экземплярах и разослать, как только я подпишу, — сказал он, вынимая из-за пазухи свиток.       — Вы больше не скрываетесь?       — Пусть королевство узнает обо мне. Посмотрим, кто встанет под знамя, а кто разбежится, кто придёт на мою сторону, а кто прильнёт к Сломленному Королю. Я хочу, чтобы все мои враги показали себя, — произнёс он, передавая ей свиток, и она кивнула.       Усевшись напротив, он посмотрел на яйцо, потом на неё — Малора улыбнулась.       — Долго я искала — и наконец нашла то, что искала. Твоя тётка вернула в мир драконов с помощью кровавой магии — но тебе этого не понадобится.       — Не понадобится?       — Это твоё яйцо, Джейс. Оно всегда было твоим. Окажись оно в твоей колыбели тогда — давно бы уже вылупилось. Но его время почти пришло.       — Что мне нужно сделать? — спросил он, глядя на яйцо, а не на неё.       — Огонь и Кровь. Держи его в огне днём и у себя в постели ночью. Когда придут твои именины — оно вылупится. Как только это случится, напои его своей кровью. Свежей, Джейс. Из открытой раны. И дай напиться досыта.       — Именины — ты уверена?       — Уверена.       Он снова посмотрел на яйцо — и улыбнулся: сам не заметил как. Призрак подошёл к нему, и Сиракс издала зов. Скоро у них будет ещё один, кто будет связан с ним так же крепко.       — Ты пойдёшь с нами в поход, Малора.       — Пойду, — сказала она, и они послали за едой, а после поели вместе.       Было уже темно, когда он встал. Сиракс улетела к его балкону — ждать там — а Призрак желал лишь одного: своего места в его постели. Он поднял драконье яйцо и почувствовал, как оно словно зовёт его. Луна. Меньше чем через луну яйцо вылупится. Пусть оно будет слишком мало, чтобы помочь ему в грядущих войнах, — он с нетерпением ждал встречи с ним так же, как ждал возможности принести справедливость и возмездие тем, кто их заслужил. Знамёна созваны, планы готовы — он был готов настолько, насколько это было в его силах. Время больше не будет его проклятием. Отныне — их. Ибо их время вот-вот закончится, а его — только начинается.