Глава 8: Призыв к оружию

      Старомест, 306 год П.З.       Болотный Лорд       Хоуленд перечитывал свиток, принесённый вороном. Слова, начертанные на нём, он слишком долго ждал возможности прочесть. Он делал то, чего желали от него боги, пусть это и шло вразрез с его собственными желаниями. Более двадцати пяти лет он хранил тайну, которая наконец открылась. И вот теперь, как он делал большую часть этих двадцати пяти лет, Хоуленд вновь принялся спорить сам с собой о природе своего бездействия.       У Башни Радости он согласился с Недом, а потом передумал. Раненый, убитый горем по женщине, которую смерть забрала прежде времени, Хоуленд позволил логике Неда взять верх над тем, что сам он чувствовал как правду. К тому времени, как он вернулся в Сероводье, Хоуленд убедил себя, что так оно лучше. Север не мог воевать ещё раз, чтобы посадить её сына на Железный Трон, а мальчик вырастет в любящих объятиях семьи. И прежде всего — будет в безопасности. Проживёт долгую и добрую жизнь. Именно это — памятуя о судьбе его брата и сестры — удерживало язык Хоуленда и поначалу заставляло его молчать.       Потом Хоуленд занялся своей жизнью. Вскоре после возвращения у него родилась дочь, а пару лет спустя — сын. Рана, полученная в схватке у башни, давала о себе знать долгие годы, а воля богов, велевших ему оставаться в Сероводье, вкупе с мыслями о долгом и мучительном путешествии лишь крепила нежелание куда-либо ехать и самому взглянуть на её мальчика. До такой степени, что, по правде говоря, он забыл о Джоне Сноу. За прошедшие годы он почти не думал о мальчике, воспитанном как сын-бастард, тогда как на самом деле тот был сыном принца и принцессы дома Таргариенов. Дракон, скрытый под личиной волка.       — Какой же я был дурак, — пробормотал Хоуленд, ещё раз пробежав глазами свиток ворона, и поднялся с места.       Он постарался очистить разум, направляясь туда, где наверняка были Жиана и Мира. Однако, шагая по замку, он никак не мог этого сделать. Воспоминания о давно минувших днях вновь ломились в голову, и вина за то, что он не поступил как должно, давала о себе знать со всей остротой. Закрыв глаза, он глубоко вздохнул и, открыв их, обнаружил, что голова его снова ясна. Передышка оказалась недолгой — но он был ей рад. Хоуленд нашёл жену и дочь у огня в том, что служило ему Большим Чертогом. Хотя никто, даже он сам, не назвал бы так помещение, лишь немного просторнее остальных комнат Сероводья.       — Отец? — озабоченно произнесла Мира, увидев его выражение лица и записку в руке.       — Белый Волк зовёт, — сказал он просто и протянул ей свиток, чтобы она прочла сама.       Будь это другое время и другое место. Поступи он как должен был поступить столько лет назад — эта записка несла бы слова, обращённые к нему одному. Вместо этого то был общий призыв к оружию. Призыв к Верным и Преданным. Призыв, во весь голос возвещавший, кем на самом деле является Джон Сноу и какой была его жизнь. Призыв, на который Хоуленд уже решил откликнуться, чего бы тот ни потребовал.       Разве не ради этого он наконец приехал в Винтерфелл после стольких лет?       Разве не перед её сыном он намеревался преклонить колено?       Разве не отказали ему в этом боги — так же, как они отказывали Джону Сноу долгие годы?       — Ты хочешь ответить на весть ворона, отец? — спросила Мира, пока Жиана смотрела на него с тревогой.       — Мой король позвал, и я с озёрными жителями откликнемся, Мира.       — А как же Санса Старк? — спросила Жиана.       — Я, может, и дал ей клятву, но вассальную верность — никогда, — ответил он. Усевшись в своё кресло у огня, он принялся думать о том, что именно станет делать и какое предложение сделает сыну Лианны.       Той ночью к нему пришёл сон. Снова — о давно минувших днях. Паломничество на Остров Ликов, которое сблизило его со Старыми Богами и многому научило его касательно своего дара. Хоуленду снилась неистовая девушка, вступившаяся за него и уберёгшая от ещё худшей трёпки, чем та, что он получил. Девушка, которая затем добилась, чтобы ему вернули честь, и приняла его как давнего друга. Тем, кем он и сам себя назвал — пусть его последующие поступки этому и не соответствовали.       Ему снилась одинокая башня и трое призраков, охранявших её. Гибель этих людей — и одного из них в особенности. Потом — безжизненное тело женщины и ищущие серые глаза младенца. Голос, что взывал в ночи, называя его трусом и малодушным за то, что он не встал за мальчика, как его мать некогда встала за него. За то, что позволил растить его меньшим, чем тот был. Голос говорил о его бездействии — говорил с презрением, — и во сне Хоуленд рыдал самыми настоящими слезами.       «Где ты был, когда ему не давали есть с семьёй, потому что его называли тем, кем он не был?»       «Где ты был, когда ему позволили сгубить свою жизнь на Стене, ибо он не знал правды о том, кто он есть?»       «Где ты был, когда его кровь лилась на снег?»       «Не рядом с ним.»       «Не там, где должен был быть.»       Хоуленд вскочил с постели. Гол как при рождении, покрыт потом. Дрожа, он оделся и с облегчением оглянулся — Жиана ещё спала. Выйдя из комнаты, он вскоре оказался на том, что служило зубцами стен, и смотрел на болото, казавшееся этой ночью ещё темнее и зловещей обычного. Издалека доносилось карканье птиц и то, что он принял за вой волка. На последнем он и сосредоточился, вновь закрыв глаза.       Мысли его обратились к тому дню, когда Жойен сказал ему, что они с Мирой нужны в Винтерфелле. Тогда Хоуленд позволил тревоге о детях взять верх — вместо того чтобы осознать, что сам он был нужен там куда раньше их. Как он вновь послушался своих богов и не поехал на Стену, когда Нед Старк лишился головы, а Робб Старк и его мать были убиты. Даже когда до него дошли слухи, что Джон Сноу ведёт армию одичалых отбивать Винтерфелл у Болтонов, Хоуленд не предложил юноше ни совета, ни помощи. Не стал искать его и тогда, когда армия мертвецов двинулась уничтожить их всех. Он отказал ему даже в те дни, когда парень ночевал в нескольких милях от того места, где сам Хоуленд клал голову на подушку.       — Почему? — спросил он тишину ночи. — Почему не тогда, а теперь? Зачем меня заставили ждать?       Тихие шаги за спиной он не расслышал, и когда Мира коснулась его плеча, он едва не перемахнул через невысокую стену, на которую опирался.       — Во имя старых богов, — выдохнул он, вздрогнув.       — Прости, отец.       — Мира, тебе следует быть в постели.       — Как и тебе, — ответила дочь.       — Сон не идёт ко мне, — вздохнул он.       — На эти вопросы есть ответы, отец.       — Да, а только они ускользают от меня, дочь моя.       — Джоджен… — Мира глубоко вздохнула; говорить о брате было для неё всё ещё тяжело. — Он говорил, что Старые Боги имеют свой замысел, отец. Что все мы — лишь их игрушки и каждый из нас стоит перед выбором.       — Выбором?       — Исполнить их волю или нет.       — Порой я думаю, что лучше бы я не исполнял, — сказал он грустно.       — А может, вышло бы ещё хуже. Кто знает правду о вещах, кроме самих Старых Богов? Быть может, занялся бы ты поисками Джона Сноу раньше или попытался вмешаться — и мир принадлежал бы мертвецам, а единственным королём, которому кто-либо мог бы присягнуть, оказался бы Король Ночи.       — Или, быть может, Джоджен был бы ещё жив, и Джону Сноу никогда не пришлось бы истекать кровью на снегу или вонзать клинок в сердце своей тётки.       — Быть может, — сказала Мира, и Хоуленд был рад, что она не пыталась убедить его, будто права больше, чем он.       — Завтра я отправляюсь в Белую Гавань.       — Нет, отец. Мы отправляемся в Белую Гавань, — произнесла Мира так, что возразить было нечего.       Пожелав дочери спокойной ночи, Хоуленд вернулся в постель и заснул легко. Проснулся он рано на следующий день, позавтракал с женой и дочерью, а затем стал собираться в дорогу. За двадцать пять лет он лишь однажды покидал болота. В тот раз он думал, что преклонит колено перед тем же королём, которому намеревался присягнуть теперь. Только вот прибыв в Винтерфелл, обнаружил, что король больше не король — по крайней мере по имени.       За те недолгие дни в Винтерфелле он увидел, что волки давно покинули это место. Он принёс клятву служить дому Старков, как служил всегда, — однако перед Сансой Старк не преклонил колена и не назвал её своей королевой. Вернувшись в Сероводье, он послал ворона, а затем и письмо Виману, объявив о своём намерении вновь ограничиться попечением о своих землях и только о них. Он сказал Лорду-Миноге, что лишь вой белого волка изменит его решение, и что он не признаёт никакого короля, кроме Короля Севера, который ныне живёт За Стеной. Тогда он и помыслить не мог, что пребывание там Джона Сноу окажется лишь временным. Старые Боги вновь наслаждались своими забавами за счёт Хоуленда и всех прочих. Или так ему казалось.       Хоуленд собрал своих людей и попрощался с женой. Он шёл не совсем на войну, но знал: он и Север стоят на самом её краю. Когда они забрались в лодки и заскользили по прохладным зелёным водам болота, ему почудился голос в голове. Голос, которого он не слышал с тех пор, как покинул отчий дом вместе с Мирой много лет назад. Голос его сына. Закрыв глаза и отгородившись от всех прочих звуков, Хоуленд прислушался к словам и, услышав их, улыбнулся.       — Это всегда и был замысел, отец. Это всегда было правильное время, — сказал Джоджен, пока лодка скользила по воде, неся Хоуленда навстречу её сыну.       Дрифтмарк, 306 год П.З.       Повелитель Приливов       Ауран наблюдал и ждал, держась в стороне от всего. Он смотрел, как Вестерос раздирает себя на части, и старался не ввязываться — насколько мог. Пока его брат ходил в плавание под стягом Оленя, Ауран искал расположения Безумной Львицы. Нашёл — хотя и не столь много, как желал бы. Он явился в поисках монеты, чтобы купить корабли, надеясь, что его внешности хватит пробудить интерес Серсеи Ланнистер. Только вот выяснилось, что её внимание по-прежнему занимал брат, а после того как тот покинул Королевскую Гавань — Эурон Грейджой. Так что вместо кораблей, добытых красотой и умениями в постели, Ауран обратился к пиратству.       Начав с одного корабля, он уже имел флот из пяти. Пока Вестерос бушевал в войне и хаосе, а Железнорождённые рвали друг друга на части, Ауран объявил себя Повелителем Приливов и правил морями. В какой-то мере, по крайней мере. И всё же он был и всегда останется человеком Дрифтмарка — а потому, сколотив состояние, устремил взор к родному дому. И не ожидал того, что застанет по возвращении.       Брат пал и считался мёртвым. Племянник был слишком юн и несколько потерян в горе. А войны, которые он, казалось, оставил позади, всё ещё полыхали — пусть и с новыми игроками на великой доске. Первым порывом Аурана было отплыть к Драконьему Камню и предложить свой дом и службу Королеве Драконов. Однако к тому времени, как он собрался это сделать, Дейенерис Таргариен давно покинула остров — и уехала она отнюдь не затем, чтобы свергнуть Серсею Ланнистер с Железного Трона. Ауран вновь сел ждать и наблюдать. Он помогал племяннику стать тем, кем тот должен был быть. Монтерису, как он понял, просто нужна была семья рядом и направляющий голос. В этом нуждались теперь оба — что и подтверждал свиток ворона у него в руке.       — Ты думаешь, это правда, дядя? — спросил Монтерис, пока они сидели в солярии в Дрифтмарке.       — Твой отец никогда не верил в ту чушь о Рейегаре и Лианне Старк, племянник. Я тоже. Принцу не было нужды похищать или насиловать кого-либо. Стоило ему лишь взглянуть на женщину — и он мог взять любую или всех сразу, каких пожелает.       — И всё же скрытый принц… разве это не…?       — Неправдоподобно, — ответил он, и Монтерис кивнул. — Пожалуй. Но в то же время — логично. Отчего Королевская Гвардия стояла у какой-то башни в Дорне, пока принц сражался на Трезубце? Отчего там был Эртур Дейн? Ведь не было человека ближе к принцу Рейегару, чем он, и не было человека искуснее с клинком в руке. Мы с твоим отцом говорили об этом много лет назад и ни один из нас не мог найти объяснения.       — А теперь можешь?       — Теперь всё объясняется, — сказал Ауран, глядя на свиток.       Монтерис смотрел на него; племянник жаждал, чтобы дядя взял на себя инициативу и направил его на верный путь. Ауран же хотел, чтобы тот сначала высказал больше сомнений и задал больше вопросов. Чтобы племянник сам поставил под сомнение собственные суждения, прежде чем получит ответы, которых добивается. В том, что они поддержат Джекейриса Таргариена, сомнений не было. Со Сломленным Королём их ничто не связывало, и лично Ауран считал оскорблением то, что подобный человек восседает на Железном Троне. Тем более с учётом того, кого тот назначил своей десницей.       — Он сам называет себя убийцей родичей, дядя, — произнёс Монтерис, вырвав его из мыслей о том, что Тирион Ланнистер сотворил в Битве у Черноводной и чего это стоило им обоим.       — Называет. Однако порой родича нужно убить, не так ли? Учитывая, что Королева Драконов сотворила с Королевской Гаванью — что она могла сотворить вновь, — разве смерть не была единственным и справедливым приговором для неё?       — Но руками её собственного племянника, — потрясённо произнёс Монтерис.       Ауран обдумывал это с того самого момента, как узнал о поступке Джона Сноу — Джекейриса Таргариена. Часть его называла этого человека предателем и желала ему смерти — хотя бы из-за их собственных уз с Домом Дракона. Другая испытывала огромное облегчение от того, что он не успел предложить свой дом и службу Королеве Драконов прежде, чем та покинула этот мир. А большая часть вспоминала, что говорил брат, когда заходила речь об Эйерисе Таргариене. Как, ненавидя Джейме Ланнистера всей душой, бывали времена, когда он всё же не мог осудить того за удар, нанесённый своему королю.       «Порой лишь один человек может подойти достаточно близко, чтобы нанести удар, брат.»       Положив свиток обратно на стол перед Монтерисом, Ауран видел, как пристально следит за ним племянник. Потянувшись к кувшину с вином, он налил себе бокал и поднёс к губам. Кисловатый вкус был приятен и давал ещё мгновение собраться с мыслями.       — Порой лишь один человек может подойти достаточно близко, чтобы нанести удар, племянник, — сказал он, и Монтерис кивнул.       Ауран вышел в море позднее тем же днём. Его корабль «Морской Конёк» был быстрее большинства и резал волны с лёгкостью. Он позволил Монтерису произнести слова клятвы и был весьма доволен тем, насколько твёрдо племянник это сделал. Их дом всегда держал сторону Драконов в первую очередь — и ныне вновь поступит так же. Пора было выяснить, верно ли это для остальных лордов Узкого Моря.       «Морской Конёк» достиг резиденции дома Селтигар за полтора дня. Со времени их последней встречи с лордом Ардианом Селтигаром прошло почти десять лет, и тогда тот был уже стар. Однако когда Ауран вошёл в Большой Чертог и увидел его за разбором прошений, Ардиан выглядел ничуть не постаревшим с их прошлой встречи. Крабий Лорд был при этом остёр умом и узнал его сразу. Ауран заметил, как Ардиан кивнул одному из стражей, и мгновение спустя тот уже шёл к нему.       — Мой лорд желает переговорить с вами в солярии, лорд Уотерс, — пробурчал суровый страж.       — Ведите.       Ждать его не заставили долго, и хотя Ардиан бывал раздражителен и желчен, встретил гостя с улыбкой — вошёл в солярий и занял своё кресло.       — Вина, Ауран?       — Благодарю, — сказал он, пока Ардиан сам наполнял ему бокал.       — Полагаю, вы здесь из-за ворона?       — Да. Все его получили? — спросил он, пригубив вино.       — Держу пари, что так. Я не посылал людей разузнать, и не ожидал, что от вашего дома явится гость, а не ещё один ворон.       — Некоторые вещи лучше говорить лично.       — Это так. Что ж, произнесём вместе наши крамольные слова. — Ардиан усмехнулся.       — Вы называете их таковыми? — спросил он с любопытством.       — Рейегар не похищал леди Лианну — лишь дурак мог в это поверить. Что касается бастарда Эддарда Старка — я не знал этого человека лично, только по репутации, но что-то здесь всегда казалось мне неправильным. Но главное — Королевская Гвардия. Эртур в особенности, — сказал Ардиан, и Ауран едва не расхохотался вслух: их мысли оказались столь схожи.       — Монфорд всегда говорил, что Эртур Дейн был истинным другом Рейегара.       — Он и был. Почти его тенью. Да, другие охраняли Рейегара, но никто не делал это так преданно, как сир Эртур. Всегда было весьма странно, что он оказался у какой-то башни в Дорне, а не на Трезубце. До тех пор, пока этот ворон не принёс то, что принёс, я всегда проклинал его за это.       — А теперь — нет?       — А теперь — нет, — сказал Ардиан, пока Ауран допивал вино и старик наполнял бокал вновь.       — А Дейенерис Таргариен? — спросил он, и Ардиан вздохнул.       — Была дочерью своего отца, и лучше, что из этого мира её забрал родич, а не чужой человек.       — Вы искренне так думаете?       — Держу пари, это была более милосердная и чистая смерть, чем любая другая, Ауран.       Они помолчали несколько минут, обдумывая дальнейшие шаги. По правде говоря, людей, которых они могли предложить Джекейрису Таргариену, было мало, а кораблей и того меньше. Всё, чем они действительно располагали, была вассальная верность — но её, пожалуй, было вполне достаточно.       — Итак, мы вновь поддерживаем Дракона? — спросил Ауран.       — Да.       Они с Ардианом обсудили численность людей и припасы, а также то, как установить связь с Джекейрисом Таргариеном. В конце концов Ауран получил из рук Ардиана письмо о намерениях, которое надлежало лично вручить их новому королю. С Острова Коготь он направился в Сладкий Порт, где лорд Гарет Сангласс принял его столь же радушно, как и Ардиан. Тот тоже был весьма готов объявить себя верным слугой нового короля — да так горячо, что отправил своего личного щита, сира Тристона с Тэлли Хилл, лично отвезти письмо о намерениях. Последним на пути был Острый Мыс и лорд Дюрам Бар-Эммон.       Когда Ауран последний раз видел Дюрама Бар-Эммона, тот был слабоумным толстым мальчишкой лет пятнадцати от роду. Человек, которого он встретил на Остром Мысу, был полной ему противоположностью. Сотворили ли это время, пережитые события или какая-то иная сила — годы обошлись с молодым лордом весьма благосклонно. Жир исчез, и теперь Ауран видел перед собой тело, закалённое долгими упражнениями на дворе. Что до слабоумия — пожалуй, то было представлением, ибо Дюрам отнюдь не был слаб умом. Никакого письма о намерениях везти с собой не пришлось: Дюрам сам пожелал ехать вместе с ним. Мало того — теперь у Аурана наконец было куда плыть.       — Старомест? Вы в этом уверены, Дюрам? — спросил Ауран.       — Да. Один из моих людей разговорился с моряками на Мысу Мэсси. Там объявился неожиданный гость луну или больше тому назад. Давос Сиворт.       — Луковый Рыцарь? Зачем?       — Не знаю. Разве что новый лорд Штормового Предела и он были когда-то близки. Быть может, король послал его попытаться перетянуть лорда на свою сторону.       — И ему это удалось? — с живостью спросил Ауран.       — Сомневаюсь. Человек он Оленей и со Старками тоже был близок. Судя по тому, что король говорит о Сломленном Короле и Красной Королеве, держу пари — Олень не хочет иметь ничего общего с этой войной. Или же, если захочет, найдём его на стороне противника.       — А Старомест?       — Туда и отплыла «Чёрная Бет».       — Значит, и мы туда.       — Хорошо, — сказал Дюрам, явно воодушевлённый этой мыслью.       При попутном ветре и без злоключений они прибудут туда меньше чем через луну, а если ветер будет добрым — и того раньше. Пока они отчаливали от Острого Мыса, Ауран почувствовал, как в груди начинает разгораться возбуждение. То самое, что охватывало его, когда он некогда отплывал в Королевскую Гавань с задуманным планом. Схожее с тем, что он испытывал, когда обратился к пиратству и копил богатство, чтобы вновь возвысить свой дом. Приключение без пределов — вот чего он всегда искал и вот что ему предстояло вновь. Но были и другие причины, отчего это приключение волновало его ещё сильнее.       Куда шли Таргариены, туда шли и Веларионы. Древние. Истинные. Отважные. Много лет назад он стремился стать мастером над кораблями — пусть даже у королевы из ненавистного ему дома. Теперь он вновь видел в этой мечте нечто вполне достижимое. Пусть даже для её исполнения потребуется война.       Винтерфелл, 306 год П.З.       Красная Королева       Она была само совершенство. Волосы сияли, а платье — безупречно белое, как снег, — выглядело незапятнанным. На голове сидел венец-диадема, лишь довершая образ, который она стремилась явить миру. Позади что-то говорила Джейна, но Санса её не слышала. Всё её внимание было поглощено отражением в зеркале. Собранная, прекрасная молодая женщина с голубыми глазами, смотревшими на неё так пристально, — женщина, давшая себе слово насладиться каждым мгновением свадебного дня и грядущей ночи.       Отойдя от зеркала, Санса направилась к двери, где её поджидала стража. Каждый стражник был облачён в ярко-синий камзол — серый цвет её дома казался чересчур унылым для почётного эскорта. Все ждали её приказа, и когда она его отдала, процессия тронулась в долгий путь к септе. По дороге служанки бросали ей под ноги лепестки зимних роз, срезанных по её велению. Казалось, будто Санса ступает по самому небу. Она упивалась взглядами, провожавшими её, — ибо прекрасно знала, насколько истинной королевой выглядит.       Выйдя во двор Винтерфелла, она на этот раз даже порадовалась холоду. Он обострял чувства и позволял замечать каждого — как женщины приседали в реверансе или пытались это сделать, как мужчины кланялись или опускались на колено. У дверей септы Санса глубоко вздохнула, собираясь с духом. Она знала, что некоторые хотели, чтобы свадьба прошла у Чардрева. Но она не позволит воспоминаниям о другом омрачить этот день. К тому же это была та свадьба, которую она всегда заслуживала. Та, которую у неё отняли или обратили в оскорбление мужья, за которых её принуждали выходить замуж.       Впервые в жизни Санса Старк делала собственный выбор — и никто не мог ей перечить. Это были решения, продиктованные лишь её собственными желаниями. Она была королевой. Сегодня её муж становился королём-консортом, а вскоре — королём в своём праве. Вместе они уже владели двумя из Семи Королевств и не намеревались останавливаться на этом. Санса больше не желала мириться с меньшим, чем принадлежало ей по праву. Кивнув стражнику, чтобы тот отворил дверь, она шагнула в септу и увидела Гарольда, который ждал её. Нареченный был так красив и статен, как ни один из знакомых ей мужчин, — и отныне принадлежал ей и только ей.       — Её милость, королева Санса Старк, Королева Севера! — возгласил герольд, и все взоры обратились к ней, когда она уверенным шагом двинулась к Гарольду.       Она чувствовала на себе их взгляды и упивалась их завистью — да, завистью, она не боялась этого слова. В септе были мужчины, желавшие заполучить её — для себя или для своих сыновей. Лорды, смотревшие на неё с вожделением, жаждавшие её тела не меньше, чем её короны. Что до их жён и дочерей — те жаждали её нареченного ничуть не меньше. Это лишь усиливало довольную усмешку на её губах, когда она заняла место рядом с Гарольдом и опустилась на колени по знаку септона.       Девичий плащ сняли и набросили на неё свадебный. Она сама его придумала. Новый герб — символ обоих их домов. То, что Гарольд с такой готовностью шёл навстречу её желаниям, сулило доброе будущее. Красный волк и белый сокол на мосту над рекой. Её дом, дом Гарольда и дом её матери — все три воплощены в одном, чтобы показать, что их союз значит в действительности. Они были мостом между Севером и Югом, и их совместные права на Железный Трон должны были склонить остальные земли Вестероса на их сторону. Стоило лишь разобраться с её кузеном-бастардом.       — Санса? — тихо шепнул Гарольд, заметив тень на её лице.       — Всё хорошо, — ответила она так же тихо, и когда одарила его самой тёплой из своих улыбок, с удовольствием увидела, как на его губах появляется ответная.       Септон произносил слова, которые она почти не слышала, и хотя ей хотелось обернуться, чтобы посмотреть, как каждый лорд, каждая леди, каждый их сын и дочь взирают на неё и мужа, — она понимала, что этого делать нельзя. Когда же она наконец повернулась к Гарольду и почувствовала, как лента обвивает её руку, — уж тогда точно не могла думать ни о чём ином. Её взгляд был прикован только к нему, пока они готовились произнести клятвы.       — Пред светом Семерых скрепляю я две эти души, связав их воедино на вечные времена. Взгляните друг на друга и произнесите слова своей преданности, — промолвил септон, и они с Гарольдом заговорили вместе.       — Отец, Кузнец, Воин, Матерь, Дева, Старица, Неведомый. Я его, и он мой — с этого дня и до конца моих дней.       Они потянулись друг к другу, и она закрыла глаза, когда его губы коснулись её. Поцелуй пробежал дрожью по всему телу — она знала, что сегодня, этой ночью, им предстоит ещё немало таких. Когда они разомкнулись, до неё долетели радостные возгласы, и она наконец взглянула на тех, кто пришёл разделить с ней этот день. Гостей было меньше, чем хотелось бы, — но те, кто не явился, не были её друзьями и со временем займут подобающее им место. Отогнав эти мысли, чтобы вернуться к наслаждению праздником, Санса приняла руку мужа и позволила ему вывести её из септы.       Пир вышел самым роскошным в Винтерфелле за долгие годы. Почти таким же, как тот, что её отец и мать давали в честь Роберта Баратеона и Серсеи Ланнистер, когда те впервые прибыли в замок. На столах теснились бесчисленные блюда, а некоторые угощения и вовсе приберегали специально для этого дня. Санса отведала понемногу от каждой из шестнадцати перемен и отослала остальное тем из своих лордов, кто поддерживал её более всего. Время от времени она оборачивалась, чтобы услышать, что Гарольд шепчет ей на ухо, — и кое-что из сказанного было дерзким и бесстыдным. Это разжигало искру желания, копившуюся в ней все те дни и недели, что она его знала. Как и то, что он пил умеренно и целовал её щёку, ухо, шею — а особенно губы, когда она их подставляла.       К моменту, когда подали десерты, Санса была более чем готова отправиться в постель и страстно желала остаться с мужем наедине. Пусть эта мысль и вызывала некоторую тревогу. Она молилась Матери, прося, чтобы ей было дано познать радость супружеского ложа. Надеялась из последних сил, что когда они лягут вместе по-настоящему, перед ней будет лишь Гарольд — и только Гарольд. Что все мысли о Рамси останутся в запертом сундуке, куда она их упрятала, и ни одна не вырвется в её свадебную ночь — ни в эту, ни в любую другую.       — Санса? — спросил Гарольд с беспокойством, и это беспокойство лишь сильнее разжигало огонь внутри неё.       — Я в порядке, муж.       — Боги благи. Я бы не хотел, чтобы моя жена чувствовала себя иначе. Особенно сегодня ночью.       Санса наклонилась и поцеловала его — поцелуй, грозивший перерасти в нечто совсем неподходящее для столь многих глаз. Она прошептала ему на ухо, спрашивая, когда они смогут покинуть пир, и его ответ её и обрадовал, и огорчил разом. Им нужно остаться ещё ненадолго — чтобы никто не почувствовал себя обиженным. Час, а то и два. Того требовала политика, и Санса понимала это, пусть ей очень хотелось обратного — и в каком-то смысле она надеялась, что Гарольд чувствует то же самое.       Позже, когда они наконец ушли — и она встала, чтобы поблагодарить всех пришедших и пожелать им хорошего вечера, — Санса узнала, что Гарольд тоже желал иного. Он хотел остаться с ней наедине не меньше, чем она. Она засмеялась, когда он признался: хотел бы отправить политику ко всем семи чертям, и единственное, что его удержало, — то, что, узнав её так, как начинал узнавать, он понял: после она бы корила себя за это.       — Ты правда думал обо мне? — спросила она, нервно стоя перед ним.       — Там, снаружи, мы король и королева, Санса. Как бы горько это ни было, мы принадлежим другим не меньше, чем самим себе.       — Это так, — твёрдо сказала она.       — Но здесь… — его руки обвили её и притянули к себе. — Здесь мы принадлежим только друг другу.       — Только друг другу… — произнесла она — и смолкла.       Когда он раздевал её, сердце стало биться быстрее, а тревога — нарастать. Её тело было изборождено шрамами. Тело, которое должно было быть безупречным, таковым не было. Гарольд смотрел на неё, и она боялась, что увиденное его оттолкнёт. Боялась — едва не до паники.       — Прекрасная, — произнёс Гарольд, снова целуя её; его пальцы мягко скользили по её шрамам, и Санса едва не расплакалась у него на груди.       Расплакалась бы — если б его пальцы не добрались до её груди и не творили там столь невероятного с её затвердевшими сосками.       — Гарольд…       Санса засмеялась, когда он поднял её на руки и отнёс в постель. Она лежала обнажённой, пока он был ещё полностью одет, и прежде чем стыд успел её захлестнуть, муж начал раздеваться сам. Медленно, чувственно — он делал из этого представление для неё, и к тому моменту, когда стоял перед ней таким же обнажённым, Санса думала лишь о желании, которое сжигало её изнутри и требовало утоления.       — Иди ко мне, — сказала она — и её собственные пальцы начали своё исследование, пока его делали то же самое.       Проснувшись на следующее утро, она чувствовала лёгкую боль и некоторое неудобство. Но это было приятно — как и почти всё, что Гарольд пробудил в ней прошлой ночью. Санса нашла в супружеской постели то наслаждение, о котором молила. Не раз он подводил её к самому краю — и за него. Если не считать небольшой неловкости, когда он был сверху, она наслаждалась каждым мгновением.       Глядя на него спящего, она надеялась и верила, что он тоже наслаждался. Он сказал ей это, когда она спросила. Пошутил, что он не такой уж хороший притворщик. Потом тихо заговорил с ней о её шрамах и держал её, когда она плакала из-за них. Гарольд сказал, что лишь потому, что расправилась с Рамси она сама, он вынужден смириться — иначе сам хотел бы стать тем, кто лишил бы его жизни. А потом пообещал, что позаботится о том, чтобы больше никто никогда её не обидел, и убьёт каждого, кто осмелится попробовать. Начиная с её кузена-бастарда.       Это привело к ещё одной близости — не менее восхитительной, чем первая. Она смотрела, как он открывает глаза — ясная синева смотрела на неё снизу вверх и принимала поцелуй, который она ему подарила, — и Санса задалась вопросом, не бесстыдно ли желать мужа средь бела дня.       — Санса, — произнёс Гарольд, а потом простонал её имя так, что она вся затрепетала.       Её пальцы коснулись его мужского естества, и то, как оно твердело у неё в руке, говорило само за себя: стыдно это или нет, но этим утром они снова будут вместе.       — О боги, Санса.       Все прочие мысли растаяли, пока они вновь предавались наслаждению. Потом Гарольд помог ей одеться, и они вместе пошли завтракать. Позже тем же днём оба сидели в её солярии, разбирали цифры и обсуждали планы по борьбе с Джоном и теми глупцами, кто решится к нему примкнуть. За ужином говорили о более приятных и отвлечённых вещах, а когда пришло время отходить ко сну, оба удалились с огоньком в глазах.       Королева — истинная королева — вот кем она была. И наконец-то нашла своего истинного короля. Никто и ничто не встанет у них на пути, и Вестерос будет их. В этом Санса не сомневалась ни капли.       Королевская Гавань, 306 год П.З.       Сломленный Король       Пока вокруг него Тирион отправлял воронов, взывал о помощи и готовил войско, Бран оставался один в своих покоях, плывя по рекам времени. Он искал ответы на вопросы, которые надеялся никогда не задавать. Проклинал себя за то, что не действовал раньше и не поступил с Джоном так, как следовало. Сам Бран и не мог понять, почему просто не потребовал его головы — разве что потому, что всё ещё притворялся, что ему не всё равно на своего так называемого брата.       Не оттого ли, что боялся зайти слишком далеко?       Что слишком многие встанут на сторону кузена, если того приговорить к смерти?       Или он боялся самого Джона?       Он не знал — и это его мучило. Как и отсутствие ясного видения того, что происходит в королевствах, которыми он правит. Всякий раз, когда он пытался смотреть, зрение оказывалось ограниченным до бесполезности. Винтерфелл он видел ясно и прекрасно понимал, чего хочет Санса и к чему будет стремиться — хотя о Долине он не знал ничего, и это его раздражало. Штормовой Предел был виден ему, как и то, что Джендри созвал войско. Равно как и то, в каком направлении это войско двинется по его просьбе. В Речных Землях он видел своего дядю, скачущего в Риверран, чтобы отправить воронов по велению Тириона и Брана.       Но Железные Острова, Простор, Запад и — что беспокоило не меньше — лорды Узкого Моря были скрыты от его взора. По крайней мере в настоящем. Прошлое их он видел как на ладони. Мог плыть по реке времени вплоть до самого основания домов. Мог наблюдать их величайшие и наихудшие мгновения — словно глядя из окна на земли внизу. Но стоило заглянуть в их будущее — всё становилось туманным. Неизвестным, размытым, и хотя не скрытым целиком, скрытого было достаточно, чтобы сомневаться в увиденном.       Что до его птиц — они оказывались бесполезными всякий раз, когда он пытался смотреть их глазами на то, что хотел увидеть. Всякий раз связь обрывалась с жестокой резкостью, и сомнений не оставалось: это делалось намеренно. Поначалу он не понимал, для чего. Теперь знал: чтобы скрыть от него передвижения Джона. Что порождало ещё более тревожные мысли и вопросы.       Как?       Кто?       Зачем?       И можно ли этому помешать?       Ответ на первый из них был достаточно прост. Где-то был ещё кто-то, наделённый силами, подобными его собственным. Это заставило Брана думать о Короле Ночи и о том, не сумел ли кто-нибудь похитить его силы, когда тот пал. Что в свою очередь вынудило вернуться к тому мгновению, когда Арья вонзила клинок в его ледяное сердце, — и убедиться: Король Ночи и его силы покинули мир одновременно. Отбросив эту возможность, Бран был вынужден обратиться к тому, кто даровал ему его собственные силы, — и не нашёл там радостного ответа.       Он видел Кровавого Ворона в пещере ещё до своего прихода. Видел его тысячу глаз и один — как они искали именно его и только его. Бран даже ощущал нетерпение, которое испытывали Кровавый Ворон и Дети Леса, когда он приближался к пещере вместе с Жоженом, Мирой, Ходором и Летом. Не было ни малейшего намёка на то, что Кровавый Ворон искал кого-то другого или что-то скрывал, — и всё же Бран чувствовал: скрывал.       — Должно быть, так и было, — произнёс он, и голос его разошёлся по пустым покоям.       Глядя за Стену, он видел своих птиц, парящих высоко в небе. Они летели к Простору — с самых разных сторон, столько, сколькими он только был в силах управлять. Всего более ста птиц. Все связаны с ним — пока ещё слабо. Напоследок Бран скользнул по реке времени и оказался у Стены — в тот миг, когда Джон прибыл туда после вынесения приговора. Он видел, как тот радовался встрече с Торандом и Призраком, — хотя печаль, которую нёс в себе Джон, почти осязаемо исходила от него волнами. Следуя за ним на пути на Север, Бран снова почувствовал бессилие: ему позволили видеть лишь ненадолго. Что-то вновь лишило его возможности видеть что-либо полезное.       — Как?! — воскликнул он в бессилии.       Дверь отворилась, и вошёл Подрик — с встревоженным лицом, взгляд устремлён на Брана.       — Ваша милость?       — Всё хорошо, Подрик.       — Конечно, ваша милость. Если вам что-нибудь потребуется… — Бран прервал его слова небрежным взмахом руки. Он не имел обыкновения тратить время на любезности — а сегодня тем более.       Дождавшись, пока снова остался один, он обратил взор не в прошлое и не в будущее — а в настоящее. Нашёл своих птиц и с удовольствием обнаружил, что они почти достигли мест назначения. Потом одна за другой связи стали рваться — словно в него вонзали сотню ножей.       Птица летела над морем к Староместу — в виду был Хайтауэр, когда она стремительно рассекала небо. Но она была не самой быстрой и не самой высокой из того, что летело в тот день. Сверху камнем упал Кречет — его когти разодрали плоть чёрной птицы прежде, чем та рухнула вниз и не увидела больше ничего.       Над землями Простора, мимо замков, в которых почти не было видно движения, ворон летел ниже обычного. Нырял среди ветвей, укрываясь за ними, а выбравшись на открытое место, тут же набирал скорость. Но смерть пришла не сверху — она пришла с боков. Когда чёрная птица повернула голову и попыталась изменить курс, ястреб, которого она увидела, оказался не тем, что оборвал её жизнь.       Впереди был Хайгарден, и запах смерти питал вороньи чувства. Там ждала богатая добыча, и потому, несмотря на голос внутри, призывавший к осторожности, голод взял верх и определил скорость. Едва запах стал нестерпимым, за ним тотчас последовала собственная гибель ворона.       Лодка — в лодке, плывшей по реке, было что-то, что нужно было разглядеть. В голове птицы голос требовал лететь — и лететь быстрее. Требовал показать ему то, что он хотел увидеть. Рядом летели ещё два ворона — их задача состояла не в том, чтобы смотреть, а в том, чтобы пожертвовать собой и выиграть нужное время. Ворон почуял это задолго до того, как достиг их. Шестое чувство говорило: впереди опасность и смерть.       Он слышал крики двух других воронов, летевших рядом, чувствовал их страх — и тот усиливал его собственный. А потом почувствовало только огонь: пламя поглотило его. Образ красной гибели и громовой рёв — последнее, что оно увидело и услышало, прежде чем покинуло этот мир.       Брана захлестнула паника. Он чувствовал боль — настоящую, не только в голове. Каждый разрыв связи причинял боль, но не такую, как последний. Эта боль была столь осязаемой, что теперь он смотрел на свои руки, предплечья и ноги, наполовину ожидая увидеть их в огне. К его облегчению, нигде на теле не было ни следа пламени. Он не горел — пусть и казалось, что горел. Его птицы сгорели, и потому облегчение было лишь мимолётным.       — Дракон. У него есть дракон, — воскликнул Бран. — Как он раздобыл дракона?       Ни Подрик, ни Тирион, за которым послали, не могли его успокоить. Страх был настоящим — и унять его могла лишь смерть Джона Сноу. Если бы не встревоженные слова и ещё более встревоженные взгляды тех, кто ему служил, Бран, пожалуй, потерял бы себя надолго. Но позволить себе этого было нельзя, и потому он притворялся — изображал спокойствие, которого не чувствовал.       — Ваша милость? — тревожно спросил Тирион.       — Я потерял одного из своих фамильяров, Тирион. Несчастный случай, не более. Хотя внезапный разрыв связи способен выбить из равновесия и причиняет немалое неудобство.       — Только и всего, ваша милость? — переспросил Тирион, и подозрение явственно читалось в его лице.       — Истинно так. Что слышно о лорде Бронне? — спросил Бран, меняя тему.       К его облегчению, ничего нового. Тем более когда Тирион сообщил, что отправил в Хайгарден приказ вернуть Бронна в Королевскую Гавань. Хотя Бран тревожился: смогли ли даже эти вороны миновать то, что останавливало его собственных. Он слушал, как Тирион рассказывал об отданных приказах собирать войско, и делал вид, что слышит об этом впервые — хотя прекрасно знал всё, что тот делал и планировал.       — Если бы моё видение Джона было таким же ясным, как Тириона, — вздохнул он.       Весь остаток дня Бран делал вид, что всё идёт своим чередом, тщательно скрывая тревогу. Лишь поздно ночью позволил себе снова поддаться панике. Мысль о том, что Дрогон и Джон вместе и что именно с ними ему предстоит столкнуться, не давала покоя. Закрыв глаза, он снова устремился на поиски чёрного дракона. Искал пути через птиц далеко за пределами Вестероса — и впервые видения принесли ему утешение. Впервые с тех пор, как он по-настоящему начал разыскивать его, Бран нашёл дорогу к чёрному дракону — дорогу, открывшую ему, где тот находится сейчас. Дрогон был далеко отсюда, и хотя Брану следовало бы встревожиться — дракон устроился на ночлег в Волантисе, а тела Дейенерис в его когтях больше не было, — он сосредоточился на другом: с плеч его свалилась куда более тяжёлая ноша. Ну и на возможности заполучить дракона для себя.       — Впусти меня, — прошептал он, прежде чем темнота поглотила его до утра, и проснулся на полу, залитый собственной кровью.       Утерев нос и позвав Подрика или кого угодно, кто помог бы вернуться в кресло, Бран улыбнулся — впервые за недели.       — Ты будешь моим. Я тебя получу, — произнёс он вслух, и слова эти предназначались одному лишь чёрному дракону.       Пока его поднимали обратно в кресло, он думал о том, что сделает с Дрогоном, и о том, как Джон окажется бессилен против него, едва дракон окажется в его руках.       Стоунхелм, 306 год П.З.       Забытый Волк.       Торрен никогда не верил, что именно ему суждено вести их домой. Даже когда до него — с запозданием — дошли все вести из Вестероса. Война, независимый Север, предательство, убийства, драконы и мертвецы. В этих историях было всего понемногу, и лишь некоторые из них давали Торрену и его людям повод для улыбки. Если бы Король Севера призвал их, Дружина Розы присоединила бы к нему свои мечи. Служить сыну Старков, который правит и не гнёт колено, — вот единственное, что могло вернуть их на земли предков.       Но тот король погиб, а его преемник так их и не призвал. Хуже того — снова преклонил колено перед драконами. Торрен и его командиры поначалу не скупились на проклятия в его адрес. Но позже, когда до них дошли правдивые рассказы о битвах на Севере и о враге, которому им пришлось противостоять, Торрен перестал осуждать этого человека. В конце концов, есть вещи важнее короны. То, что теперь он смотрел на Коленопреклонённого Короля несколько иначе... что ж, это Торрен оставил при себе. Как и раздражение от того, что даже когда была названа королева, их так никто и не призвал.       Север их забыл. Другого объяснения Торрен придумать не мог, и от этой мысли на душе становилось горько. Потому он смирился с тем, что не ему вести их домой, и задавался вопросом — а доведётся ли это кому-нибудь вообще. Задавался вплоть до того дня, когда явился банкир, и он вместе с командирами выслушал историю, равной которой никто из них прежде не слышал. Историю о расторгнутой помолвке, о слишком многих смертях и о мальчике, который был куда больше, чем кто-либо — кроме одного человека — знал на самом деле.       Луны тому назад.       Торрен смотрел из окна, как всадники въезжают в ворота казармы. Банкир в сопровождении двух охранников — само по себе зрелище необычное. Как правило, они путешествовали в одиночку, если только не везли выплату или не приезжали её получить. Человеку из Железного Банка нечего бояться ни в одной земле: если таковых задирали, чинили им препятствия или — того хуже — причиняли вред, гнев нанимателей обрушивался на глупцов сторицей.       Нохо Димиттис уже имел дело с Дружиной прежде. Человек, к которому Торрен не питал симпатии и ещё меньше — доверия. Однако всегда действовавший с ними честно. Именно он дал им контракт служить Банку, когда Золотые Мечи покинули Эссос и больше не называли его своим домом. Судя по всему, их услуги снова потребовались, и если говорить честно — Торрен был рад возможности снова пустить меч в дело. Слишком долго он прозябал в безделье, а это ему не нравилось.       Торрен занял своё место и стал ждать. Поначалу он был один, но ненадолго — вскоре к нему присоединились Брандон и Артос.       — Хьюго?       — Ведёт сюда банкира, — ответил Брандон, и Торрен кивнул.       Разлили эль — четыре кружки, — и послали за едой и вином. В прошлый раз Нохо отказался пить и, скорее всего, откажется снова — но предложение всё равно сделают. Банкир явился раньше еды и занял своё место, пока Хьюго устраивался на своём. Едва Торрен сделал первый глоток из кружки, как явился Рикард с едой и вином. К удивлению хозяина, Нохо принял бокал, когда ему предложили.       — Кого нам убивать? — нарушил молчание Артос.       — Никого. По нашему приказу — во всяком случае, — ответил Нохо. — Похоже, нам нужно изменить условия контракта, лорд-командующий. Мы хотим, чтобы ваши мечи были доступны другому человеку. Тому, кому вы, без сомнения, служить будете с куда большей охотой, чем нам, — произнёс он, почти усмехнувшись, и сделал ещё один глоток.       — Кому? — спросил Брандон.       — Сыну Старков, Единственному Истинному Королю. Бастарду, который вовсе не бастард. Белому Дракону — Джону Сноу, — произнёс Нохо.       Дракону?       Что он имеет в виду — дракону?       Неужели он не понимает, кто они такие?       Торрен поднял руку, останавливая неизбежную перепалку. Брандон, Артос и Хьюго посмотрели на него, молчаливо прося высказаться за них всех.       — Мы не служим драконам, — твёрдо произнёс он.       — Даже тому, кто столь же волк, сколь и дракон, — ответил Нохо. — Что вам известно о Лианне Старк?       — Что её изнасиловал и убил Драконье Отродье, — выплюнул Хьюго.       — Вот как? — спросил Нохо.       Все четверо слушали, как им открывали правду о Харренхолле. О тайном венчании и младенце, мать которого умерла при родах. О том, как этого младенца растили бастардом, чтобы защитить от тех, кто убил бы его, узнай они правду. Им поведали историю, которую некоторые из них знали в общих чертах — ибо вести о Джоне Сноу и событиях на Севере добрались до них даже здесь, в Эссосе. Затем рассказали то, чего они не знали: как Джон Сноу, после того как Королева-Дракон разрушила город, забрал её из мира живых.       — Воздали ли ему за это честь? Назвали ли его тем, кем он был, и посадили ли на трон, принадлежавший ему по крови? Если бы только мир был устроен так, и родня ценила бы родню... — произнёс Нохо с грустью.       — Если он дракон — значит, он убийца родичей, — произнёс Артос.       — Так и есть, и я сомневаюсь, что он назовёт себя иначе. Слишком достойное воспитание он получил, — сказал Нохо.       — Вы хотите, чтобы мы служили убийце родичей? — спросил Брандон.       — Я хочу, чтобы вы служили сыну Старков, который правит и не гнёт колено, — ответил Нохо.       — Он наполовину дракон, — раздражённо бросил Хьюго.       — Да, и наполовину волк, — ответил Артос.       — Торрен? — спросил Брандон, и все взгляды обратились к нему.       — Вы говорите, что мальчик — сын Лианны Старк? Что он не бастард своего дяди? Вы называете его Единственным Истинным Королём? — спросил Торрен.       — Именно так. Как и Железный Банк, — подтвердил Нохо.       — А его сестра и брат, что на деле его кузены? — спросил Торрен.       — Не волки, лорд-командующий. Вам известна история о лютоволках дома Старков? — спросил Нохо.       Торрен покачал головой. Он знал её — как и остальные, хотя бы в общих чертах, — однако хотел понять, к чему клонит Нохо, и потому предложил тому продолжать.       — На охоте лорд Старк, его сыновья, Теон Грейджой и Джон Сноу наткнулись на тело лютоволчицы, пронзённой рогами оленя, — произнёс Нохо.       — Знак Старых Богов, — тихо сказал Брандон.       — Который не услышали, — добавил Артос.       — Воистину, — согласился Нохо. — Они нашли пятерых щенков, тянувшихся к материнской груди. Трёх самцов и двух самок. Лорд Старк решил, что лучше всего прикончить их на месте — и тем самым оказать им милость.       — Убить символ своего дома — да разве не безумец он! — едва не вскричал Хьюго.       — Именно Джон Сноу указал, что они — символ дома Старков. Он заметил, что щенков пятеро — по одному на каждого законнорождённого ребёнка лорда Старка, — произнёс Нохо.       — Но ни одного для него самого, — произнёс Торрен.       — Нет. Он убедил лорда позволить Старкам взять их на воспитание, и тогда боги явили свою милость, даровав ещё одного щенка. Белого, немого, самого маленького в помёте — волка, которого иной счёл бы вполне достаточным для бастарда. Волка, которого он назвал Призраком. Через все невзгоды и странствия каждый из Старков в конце концов потерял своего волка. Все, кроме одного. В этом мире живы трое законнорождённых детей Старков. Один пустился в плавание в погоне за безрассудной затеей, двое сидят на тронах, на которые у них нет истинного права. Ни у кого из них нет лютоволка, — произнёс Нохо.       — А у Джона Сноу есть? — спросил Брандон.       — Нет. Он есть у Джейса Таргариена, — твёрдо произнёс Нохо.       Теперь.       Когда вдали показался берег, Торрен повернулся и прошёл по палубе. Флот насчитывал семьдесят пять кораблей — нанятые паруса, взявшиеся доставить их в одну сторону и только в одну. Что бы ни случилось дальше, Торрен не верил, что кто-то из них вернётся в Эссос. Их ждала либо смерть, либо Север — хотя прежде им предстояло немало поработать клинками. Направляясь в каюту, он думал о письме, что носил близко к сердцу. Письме, написанном драконом, который был волком.       Обещания были даны — и одно из них превыше всех радовало его самого и командиров. Земли Дара будут возвращены Северу, ибо Ночного Дозора больше нет. Эти земли нуждаются в новых лордах — так говорилось в письме. И не было бы людей лучше и вернее, чем тех, кого Джейс Таргариен мог бы назвать правителями тех земель, — людей из Дружины Розы. Торрен поклялся иной клятвой, нежели та, что произнёс Брандон Сноу столько лет назад. Поклялся, что сам он, его люди и их потомки будут знать иную жизнь, нежели те, кто шёл до них. Они познают земли предков и снова назовут их своими.       Войдя в каюту, он ждал, пока корабль не причалит, а когда тот причалил — Торрен оказался среди первых, кто ступил на землю Вестероса. В течение следующих трёх дней каждый корабль был разгружен, и на борту остались лишь нанятые паруса, доставившие их сюда. Лагеря разбили, и все принялись ждать приказов. Ждать долго не пришлось, и когда приказы наконец явились, Торрен был удивлён ничуть не меньше Брандона, Артоса или Хьюго тем, кто принёс их ему. Кречет появился у его шатра тем же утром — и едва ли не сам позвал к себе.       — Он несёт послание? — спросил Хьюго, указывая на Кречета.       — Да. Только кто из нас достаточно смел, чтобы снять его с лапки? — спросил Брандон с полуусмешкой — он знал, что Артос ненавидит птиц всех мастей.       Торрен подошёл к птице, снял записку и развернул её — и улыбнулся, прочитав. Другой, возможно, задался бы вопросом, как Кречет нашёл их, или встревожился бы тем, что их прибытие не столь тайно, как хотелось бы. Но зная, кто послал эту птицу, и помня, кому они пришли служить, Торрен не тревожился.       — Белый Дракон велит нам выступать к Летнему замку.       — Конечно же, — сострил Брандон, вызвав несколько смешков.       Торрен с нетерпением ждал встречи с Джейсом Таргариеном лицом к лицу — и возможности составить о нём собственное суждение. Как и грядущих сражений. Земли, которые должны были принадлежать ему и его людям, куда лучше заработать, чем получить в дар, — и Дружина Розы заработает их. В этом у него не было ни тени сомнения.       Старомест, 306 год П.З.       Белый Дракон.       Эйегаракс жаждал внимания. Красный дракон был похож на ребёнка, жаждущего отцовской любви. Что бы он ни сделал, каждый раз бросал взгляд на Джейса — заметил ли тот. Взгляд, молящий о похвале, — и Джейс хвалил его. Когда тот поджаривал себе мясо, летел дольше прежнего или взмывал в небо выше, чем когда-либо, — хвалил. Как и за каждого ворона, которого тот сбивал с неба, — и в этом Эйегаракс оказался весьма прилежным учеником.       Сиракс ясно показала, как ненавидит этих зловещих птиц, и Эйегаракс наблюдал, учился и запоминал. Порой казалось, что они оба соревновались за внимание и одобрение Джейса, а красный дракон нуждался в них куда сильнее, чем Сиракс. В каком-то смысле это напоминало ему времена, когда Призрак был ещё щенком, а Сиракс — совсем птенцом. Но в отличие и от того, и от другого, на этот раз он ощущал к красному дракону нечто близкое к собственническому чувству. Тот казался его ребёнком — не просто ребёнком. Это напоминало ему Дени и то, как она относилась к своим драконам, — и если бы он позволил себе эту мысль, то начал бы бояться за Эйегаракса.       Потому Джейс делал всё возможное, чтобы не позволять. Не было Короля Ночи, чтобы метать ледяные копья и забирать Эйегаракса из этого мира, а прежде чем его время истечёт, Джейс позаботится о том, чтобы не осталось и скорпионов, способных причинить ему вред. Когда показался Старомест, Джейс закрыл глаза и позвал красного дракона, и тот быстро откликнулся, показав, чем занимался. Улыбка сама собой появилась на его лице при виде чёрных птиц, объятых пламенем.       — В следующий раз повезёт, кузен, — бросил он сквозь зубы, протянув руку, чтобы Эйегаракс мог сесть на неё.       Оказавшись на ней, красный дракон издал трель, затем едва ли не побежал по руке, чтобы устроиться на плече Джейса. Тот повернул голову — и встретил глубокие фиолетовые глаза своего дракона. Взгляд, который он знал слишком хорошо. Протянув руку, мягко провёл пальцами под мордой дракона, слыша, как тот громко трелит.       — Да, ты хорошо постарался, Эйегаракс. Им было до тебя далеко, — сказал он, и трели стали ещё громче.       Несколько мгновений спустя приземлилась Сиракс, и Джейс подошёл к поручню носового борта, чтобы погладить её перья и тоже похвалить. Когда Призрак ткнулся влажным носом в его другую руку, Джейс обернулся и невольно задумался, как выглядел со стороны, проводя рукой по мягкой белой шерсти.       — Идём, скоро причалим, — сказал он. Сиракс полетела к двери его каюты, и Призрак стремительно пересёк палубу следом.       Менее чем через час он сходил на берег. Сиракс уже парила в небе, направляясь к Хайтауэру, чтобы встретить его там. Их встречал Гарт, брат сира Хамфри. Джейс кивнул ему и обменялся парой слов, но подробнее рассказывать о битве и её исходе было предоставлено Малоре. Сир Хамфри и Сигорн шли у него за спиной, белые плащи сверкали в утреннем свете. Джейсу предложили немало других людей, и ещё больше было рекомендовано для включения в его Королевскую Гвардию. Пока он отказал. Пусть они и казались достойными и верными — он их не знал. Он также понимал, что, возможно, стоит оставить места незанятыми — чтобы предложить их представителям других областей Вестероса. Возможно, он и поздно вошёл в мир политики, но теперь его в ней слабым не найдут.       «Я не могу себе этого позволить», — думал он, пока они шли по улицам Староместа к Хайтауэру.       Сир Гарт шёл рядом со своей сестрой. Леди Малора одновременно слушала брата и думала о чём-то своём — или так Джейсу казалось, судя по тому, как она время от времени закрывала глаза. Тормунд, Вель и прочий вольный народ, быть может, и заявляли, что ненавидят чистоту и многолюдность Староместа, — однако каждый из них по-своему выказывал радость от возвращения. Хотя задержаться им здесь надолго не придётся.       Лорд Лейтон встретил их у Хайтауэра, и выражение его лица при виде Эйегаракса было бесценным. Когда Джейс велел красному дракону взлететь и изрыгнуть пламя — стало ещё лучше.       — Совес, Эйегаракс, — произнёс Джейс (лети, Эйегаракс), и в мгновение ока красный дракон завис в нескольких футах над его головой. — Дракарис, Эйегаракс, — добавил он, и дракон изверг пламя в пустоту перед собой. — Мазис. — (Ко мне.)       Красный дракон тут же взлетел к протянутой руке и вернулся на плечо Джейса. Фиолетовые глаза снова встретились с серыми, и Джейс опять его похвалил.       — Боги мои, ваша милость. Зрелище, которое я и не чаял увидеть при жизни, — с радостью произнёс лорд Лейтон, и прежде чем Джейс успел ответить, он увидел её — стоящую там с невероятным выражением лица.       Это было больше, чем восхищение или изумление, и Джейс на мгновение не мог подобрать ему названия. Когда наконец понял — в горле встал ком, который пришлось унять усилием воли. Леди Десмера беспокоилась о нём, и в её глазах стояло великое облегчение. Это удивило Джейса — как и собственная его реакция на это. Настолько, что даже когда леди подошла и произнесла приветствие, он молчал. Негромкий крик Эйегаракса вывел его из задумчивости, и он одарил леди лёгкой улыбкой, прежде чем ответить на приветствие.       — Рад снова видеть вас, леди Десмера. И рад, что вы в добром здравии.       — Взаимно, ваша милость.       Хотя ему хотелось поговорить дольше, нужно было зайти внутрь. Лорд Лейтон объявил, что Старомест и Хайтауэр в его распоряжении, Джейс велел встречавшим его подняться — и все вошли в сам Хайтауэр. Сначала он направился в свои покои. Снял доспехи и оделся уже не как воин, готовый к сражению, а как человек, которому предстоит биться на иной арене. Всё ещё при оружии, прошёл в свой солярий и послал за лордом Лейтоном, сиром Бейлором и леди Десмерой. Когда те явились, к ним вскоре присоединилась леди Малора, отлучавшаяся по своим делам.       — Без сомнения, вы все уже слышали о Битве при Хайгардене? — спросил он, когда все занимали свои места в солярии.       — Слышали, ваша милость. Истинная и славная победа, — произнёс лорд Лейтон с тёплой улыбкой.       — Лорд Джон и леди Яна обосновались в самом Хайгардене и займутся его обороной и охраной казны. Что до его прежнего лорда... — Джейс взглянул на Десмеру — та смотрела на него с нетерпением. — Он больше не дышит, — произнёс он и увидел облегчение, разлившееся по лицу леди при этих словах.       — Мы получили следующие ответы на ваши предложения, ваша милость, — произнесла леди Малора, передавая ему несколько свитков.       Джейс жадно читал их один за другим — изумлённый и всё же не удивлённый уровнем полученной поддержки. Запад уже начал выдвигать своих людей ему навстречу. Под командованием сира Давена Ланнистера крупный отряд выступил из Утёса Кастерли и теперь двигался на юг по Океанскому Тракту. Яра Грейджой предложила Железный Флот и плыла в Старомест для личных переговоров. Лорды Узкого Моря все поголовно объявили о своей поддержке, и дом Веларионов тоже присылал кого-то для переговоров. Что до Севера — к дому Ридов и дому Мандерли присоединились дом Флинтов и дом Уллов. Возможно, и другие горные кланы примкнут, как только услышат его слова из собственных уст.       Сегодня вечером нужно отправить ещё немало посланий и в ближайшие дни доработать планы. С Речными Землями и Штормовыми Землями следует разобраться прежде, чем он обратит внимание на Брана, Тириона, Сэма и Королевскую Гавань. Затем — Долина и особенно Север: именно с трона Сансы его собственный кузен искал помощи. Джейс знал: всё больше домов встанут на его сторону, когда правда о масштабах его поддержки станет известна. Людей для того, что было нужно, у него с лихвой, и эта мысль почти вызывала у него смех. Это было не отвоевание Севера и не Битва Бастардов, где он уступал числом. Совсем не то.       — Мы уточним наши планы в ближайшие дни. Лорд Лейтон, нас ждёт немало гостей, прежде чем мы снова выступим в поход. Хотя день истинного похода становится всё ближе, — произнёс Джейс.       — Разумеется, ваша милость. Старомест готов.       Затем они говорили о делах менее значительных. Или о том, что казалось менее значительным Джейсу. Наконец он отпустил их и направился туда, где отдыхали Сиракс и Эйегаракс. Сиракс сидела на насесте, Эйегаракс лежал у огня и не шевельнулся, пока не почуял присутствие Джейса. Лишь тогда красный дракон вспорхнул и оказался у него на руках, и Джейс наконец засмеялся, укладывая его на собственную постель. Совсем как малое дитя, Эйегаракс забрался под одеяло и устроился поудобнее.       Уходя на вечернюю трапезу, Джейс выставил у двери несколько стражников — людей вольного народа и воинов Простора, проливших кровь в Битве при Хайгардене. Лорд Лейтон устроил нечто вроде победного пира, и на нём Джейс не раз поймал на себе взгляд леди Десмеры. Та с радостью приняла его приглашение на танец, и Джейс едва не завёл разговор о том, чтобы сделать её своей женой и королевой. Но решил, что место и время выбраны неверно.       Случай представился позже той же ночью, когда пир закончился. Джейс проводил леди Десмеру до её покоев — к своему удовольствию, они по-прежнему располагались рядом с его собственными. Переговорив с Призраком, Сиракс и Эйегараксом, он вышел на балкон и застал там Десмеру — будто она ждала его. В лунном свете она казалась почти нездешней. Рыжина её волос то темнела, то вспыхивала — казалось, они искрятся, — и глаза её светились не менее ярко, когда она смотрела на него.       — Благодарю вас за то, что вы сделали с наёмником, ваша милость. Я боялась…       — Джейс, — сказал он, глядя на неё.       — Джейс, — улыбнулась она.       — Я обещал, что это не будет вашей участью, Десмера, — произнёс он и к собственному удивлению добавил: — Вас не заставят выйти замуж за человека, которого вы сами не выбрали.       — Я вам очень признательна.       — Я…       — Джейс?       Джейс сделал глубокий вдох и велел себе не вести себя как зелёный юнец. Опыта с женщинами у него было немного — это правда, — но всё же кое-какой был. Когда решимость вернулась к нему, он уже было собрался произнести нужные слова — и произнёс совсем другие.       — В своей жизни я знал и любил лишь двух женщин. Обе умерли у меня на руках. Одна — от стрел мальчишки, который после вонзил мне кинжал в сердце. Другая — от кинжала, который вонзил я сам. — Джейс попытался обратить это в шутку — и не смог. — Торунд бы сказал, что мне до смерти не везёт с женщинами. И потому, быть может, простите мне то, что слова мои не слишком поэтичны.       — Прощать тут нечего, — тихо произнесла Десмера.       — Я не знаю, осталась ли в моём сердце любовь, Десмера. Страх ли потерять ещё кого-то, или нечто иное удерживает меня от того, чтобы снова открыть его — я не знаю. Потому я и жажду любви, и страшусь её в равной мере.       Он отвернулся, чтобы собраться с духом, а когда это ему удалось, продолжил:       — Я последний в своём роду, единственный оставшийся из дома, пережившего Рок Валирии и бесчисленные заговоры и предательства. Как последний своего рода — и как король — у меня нет иного выбора, кроме как взять жену и дать жизнь наследнику.       — Это так.       — Я не могу обещать, что полюблю ту, кто станет моей женой, Десмера. Надеюсь на это. Молюсь об этом. Но страх потери — тот страх, от которого я пока не в силах избавиться. Зато могу обещать с полной уверенностью: я не буду близок ни с кем другим, кроме своей жены. Я не лягу ни с одной другой женщиной, а в моём сердце никто не займёт места выше неё.       Джейс посмотрел на Десмеру, пытаясь понять — нетерпение, тревогу или растерянность — что именно написано у неё на лице. Но прочитать его было почти невозможно.       — Ваше желание самой выбрать, за кого выйти замуж, — я уважаю его и разделяю всем сердцем. Потому хочу, чтобы вы знали: вы ни к чему не обязаны и должны ответить лишь так, как велит вам душа.       — Ответить?       — Леди Десмера Редвин, я почту за великую честь назвать вас своей будущей женой и королевой. Я прошу вас выйти за меня замуж.       На её лице промелькнуло что-то — то ли мягкая улыбка, то ли игра лунного света.       Ответа долго не было — по крайней мере, так казалось Джейсу. Ночная тишина делала молчание бесконечным, и к тому моменту, когда Десмера наконец собралась заговорить, он был уверен, что это будет отказ.       — Благодарю вас за честность, Джейс. Не стану лгать: я надеялась, что когда настанет день и достойный мужчина попросит моей руки, он сделает это куда более романтично.       — Я…       — Неважно, — сказала Десмера, останавливая его. — У меня нет желания быть королевой, Джейс. И нет желания выходить за человека, который меня не любит, но…       Джейс засмеялся — искренне и от всей души. Десмера умолкла — удивлённая, растерянная.       — Простите меня, Десмера. Мой дядя Нед любил повторять, что всё, сказанное до слова «но», — полная чушь.       Десмера засмеялась не менее искренне — и даже дольше. В ночной тишине балкона её смех звучал восхитительно.       — Ваш дядя, пожалуй, был прав, Джейс, но… — произнесла Десмера и подмигнула ему, отчего Джейс снова усмехнулся. — Я верю, что любовь всё ещё живёт в вашем сердце, Джейс, — и не все браки начинаются с неё. Мои мать и отец поженились не по своей воле, а по воле моей бабушки, леди Оленны Тирелл. Но они нашли большую любовь друг в друге, и я верю, что мы с вами тоже можем её обрести.       — Я надеюсь на это, Десмера, — искренне произнёс Джейс.       — Все браки должны стоять хотя бы на надежде, Джейс. Так что — да. Я почту за великую честь стать вашей женой.       Он подошёл к ней, положил руки ей на плечи и почувствовал, как она чуть вздрогнула под его прикосновением. Наклонившись, чтобы заглянуть ей в глаза, он подался вперёд и коснулся её губ своими. Кто из них превратил это лёгкое прикосновение в настоящий поцелуй — Джейс не знал.       Образов, которых он страшился — тех, что могли нахлынуть, стоило ему снова поцеловать или обнять женщину подобным образом, — не было. Слава Старым Богам.       Вместо них пришли те же видения, что посетили его во сне в Хайгардене. Он и Десмера рядом, на тронах в Тронном Зале Красного Замка. Трое их детей стоят перед ними, пока родители говорят о полёте на драконах — позже, в этот же день. Это были образы будущего, к которому он только что сделал первый шаг. Образы семьи, которой ещё только предстояло стать. Надежда на грядущие годы прочно обосновалась в его сердце — в сердце, что освобождалось от ледяного панциря, которым он сковал его с того самого дня, когда в последний раз стоял в Тронном Зале. Ведь Джейс лучше многих знал: даже льду не устоять перед пламенем дракона.