Глава 12: Сломить Короля по-настоящему

      Королевская Гавань, 306 г. п.З.       Трусливый Мейстер       Даже ложе с Лилли не прогоняло тревог. Страх, всю жизнь правивший им, лишь вырос и всё сильнее сковывал его по мере того, как войско Джона приближалось. Теперь этот страх отравил каждую мелочь повседневной жизни, лишив заодно и аппетита. Будь Сэм способен мыслить хоть сколько-нибудь ясно, он бы посмеялся над иронией судьбы: наконец-то нашлось средство от лишнего веса. Вот только думать ясно он не мог, да и средство это — отказ от еды и непрестанное расстройство желудка — трудно было назвать благом.       Когда мысли всё же слушались, он обращался к числам. Прикидывал, сколько воинов, по его расчётам, собрал под своё знамя Джон. Считал собственные силы и взвешивал, что это означает накануне грядущей битвы. Но больше всего — подсчитывал дни до осады города и то, сколько тот сможет продержаться. Ни одно из этих чисел не утешало этим утром. Утешало другое: разговор между Браном и Тирионом, который Сэм невзначай подслушал. Мысль о том, что в разгар битвы на их стороне, быть может, окажется дракон. А позже, тем же днём, душу согрело зрелище кораблей, везущих Безупречных: Железный Флот пропустил их, и они неспешно вошли в гавань.       Сэм стоял и смотрел, как Серый Червь со своими людьми сходит на берег, и почувствовал, как в груди поднимается надежда. Настолько живая, что он думал только о ней и потому не стал ни разглядывать состояние воинов, ни считать их. Сделай он это — тревога бы лишь удвоилась. Вместо этого он позволил мысли о том, что значит иметь этих людей на своей стороне, вновь разжечь в нём аппетит. Наелся и напился вволю, а поздним вечером даже попытался разделить ложе с Лилли. Но хмель не помог ему и в этом.       — Прости… Прости-и-и-и… — бормотал он, проваливаясь в сон. Лилли не ответила — или ответила, но Сэм уже не слышал.       Проснувшись на следующее утро, он почувствовал себя бодрым — настолько, насколько вообще может чувствовать себя бодрым человек, объевшийся накануне и страдающий теперь от жестокого похмелья. В покоях он был один, едва мог оторваться от постели и отчаянно нуждался в нужнике. Не имея Лилли, которая помогла бы ему встать, Сэм попросту скатился с кровати и поморщился, ударившись об пол. Добравшись до нужника, он провёл там следующий час, после чего оделся и отправился на поиски завтрака.       К его досаде, аппетит снова пропал. Едва он собрался было поесть, как до него долетели слухи о поражении лорда Штормовых земель и, по всей видимости, гибели Джендри Баратеона. Кому принадлежала рука, отнявшая бывшего кузнеца у живых, — об этом Сэму не нужно было ничего объяснять. Равно как и подробностей о том, сколь чистой или нечистой была эта смерть. Если уж делать ставки, он поклялся бы: куда чище той, что ждала бы его самого в руках у Джона Сноу.       Покинув зал, Сэм направился в Башню Десницы — в одно из многочисленных укромных мест, которые он отыскал после того, как стал Великим Мейстером. Проход был тесен и явно рассчитан на кого-то куда стройнее, однако Сэм кое-как протиснулся и устроился у глазка. Затем принялся ждать, когда Тирион станет пить и говорить — а это было у него в обыкновении. Ждать пришлось долго и мучительно, и в какой-то момент Сэм задремал. Но кошмар быстро вырвал его из сна. Очнувшись, он всё ещё чувствовал на коже холод ветра, что гулял в его сновидении, и на миг почти поверил, что снова стоит у Стены. Тряхнув головой, Сэм приник к глазку и принялся слушать двух мужчин.       — Ваших людей меньше, чем я ожидал, — произнёс Тирион, пока Серый Червь стоял перед ним. Презрение на лице Серого Червя было отчётливо видно даже из укрытия.       — Люди умерли от лихорадки, — коротко ответил тот. Сэм невольно восхитился его умением сказать столь многое столь малым числом слов.       — А те, кто не умер?       — Будут сражаться, чтобы отомстить за королеву Дейенерис.       — Дотракийцы? — спросил Тирион, и Серый Червь шагнул вперёд, протянув ему запечатанное письмо. — Что это?       — Условия.       Тирион был удивлён — и Сэм вместе с ним. Он бы многое отдал, чтобы узнать, что именно потребовали дотракийцы. Как и Тирион, он полагал, что они явились просто отомстить за павшую кхалиси. Хотя, быть может, они просто вернулись к тому, чем были прежде: бродячее племя диких наездников, требующих дань или сжигающих города.       — Принято, — сказал Тирион, после чего Серый Червь протянул ему ещё одно письмо.       — Наши условия, — произнёс Серый Червь. Тирион сломал печать, прочитал — и кивнул, соглашаясь на всё, о чём бы там ни просили Безупречные.       Когда оба вышли из комнаты, Сэм был искренне благодарен судьбе: это позволило ему с шумом выбраться из укрытия. Однако услышанное не давало покоя, и он отправился искать Безупречных — посмотреть на них своими глазами. Хотя какой из него судья в воинском деле — другой разговор. Даже несмотря на то, что в жизни ему доводилось встречать нескольких настоящих бойцов.       В казармах, которые они с Тирионом отвели Безупречным, ответов он нашёл немного. Ещё меньше — пытаясь выяснить, сколько именно дотракийцев высадилось близ Росби. Зато в тот день ему попалось ещё несколько свитков с вестями об армии, которую вёл Джон Сноу, — и о том, насколько она велика на самом деле. Ночь Сэм провёл за подсчётами, а когда наконец добрался до постели, Лилли уже спала.       Забравшись рядом и пытаясь её разбудить, он убедился, что спит слишком крепко — не добудиться без встряски. Сунув руку между ног и не обнаружив никакого движения, он оставил Лилли в покое и сам попытался заснуть. Но кошмары не дали ему даже этого.       Во сне его лупили на тренировочном дворе Чёрного Замка — Раст, Гренн, Пип и остальные. Сэм слышал, как Торн подбадривает их, требуя бить сильнее. Краем глаза он увидел его — Джона в чёрном, как всегда, — наблюдающего за происходящим. Только на этот раз выражение лица у него было совсем другим.       Там была радость, которой Сэм раньше не замечал. Злорадство от его страданий — то, чего он никогда не видел прежде. И всё же, когда Джон двинулся вперёд, в груди Сэма вспыхнула надежда. Только чтобы тут же угаснуть: Джон просто рассмеялся и ушёл прочь, бросив его на произвол судьбы.       Он оказался один у Стены — без друзей, избитый и истерзанный. Каждый день его лупили, и сколько бы он ни плакал, ни умолял оставить его в покое, ни взывал о помощи — ни один крик не был услышан. Но этой ночью он был бы рад даже простой трёпке. Глядя на факелы, уходившие вдаль бесконечной цепью, Сэм готов был с радостью выслушать оскорбления Торна. Учитывая, что грядёт для них всех, побои — наименьшая из его бед.       Когда началась атака, он поступил так, как поступал всегда. Бежал, прятался, съёжился и плакал. Им было не совладать с одичалыми, грозившими захлестнуть Чёрный Замок, и Сэм был бесполезен в этой схватке. Зажав уши, чтобы приглушить шум, он молился любому богу, готовому слушать, умоляя, чтобы его убежище осталось незамеченным. Молитва не была услышана, и куда быстрее, чем он ожидал, Сэма бесцеремонно поволокли по коридору и вытащили на промёрзший воздух.       — Что у нас тут? — крикнул лысый со шрамами, разглядывая его.       — Нашли в нужнике.       — Здоровяк, — хохотнул лысый. — С него мяса хватит.       И тут Сэм увидел его — стоящего одного на стене. Чёрная одежда делала его почти невидимым в темноте, и всё же Сэм видел его так же ясно, словно тот был одет во всё белое. Джон выглядел невредимым, без единой царапины, и пока Сэм чувствовал, как ножи вспарывают его живот, думать он мог только об одном — об улыбке на лице Джона Сноу.       Картины начали расплываться, пока мертвецы рвали его на части. Он видел, как Джон Сноу едет бок о бок с человеком, который мог быть только его братом, — оба смеются и переговариваются, а их волки трусят рядом с конями. Вот Джон в пещере снимает одежду, пока рыжеволосая женщина манит его в тёплый источник. Потом он стоит рядом с Королевой Драконов, и оба произносят клятвы перед сердце-деревом. И наконец — скачет во главе огромнейшего войска, какое Сэм когда-либо видел, а впереди, громадные, но всё же недостаточно громадные, возвышаются стены Королевской Гавани.       Сэм вскочил с криком и пополз к нужнику на четвереньках. Хорошо ещё, что его вырвало. Он плакал, рыдал как дитя, и почти не заметил, когда рядом появилась Лилли. Даже когда она попыталась утешить его руками, он едва осознавал её присутствие. Всё, что видели его глаза, всё, чем были заняты его мысли, — тёмная фигура за её спиной. И слова, которые произносила эта фигура, — слова, слышные только Сэму.       — Я иду за тобой, Сэмвелл. Твои дни в укрытии наконец сочтены, — произнёс Джекейрис Таргариен, а Сэм кричал и умолял оставить его в покое.       Королевский Тракт, 307 г. п.З.       Несбывшийся Рыцарь       Она назвала это похищением. Сказала, что таков обычай её народа — тех, кто живёт За Стеной. Что он теперь её, а она его, и разлучить их могут только сами боги. Вель дала ясно понять: речь о её богах, а не о его. Хамфри смеялся над мыслью о том, что его «похитили», — поначалу, во всяком случае. Чем больше времени он проводил рядом с ней, тем менее нелепой казалась ему эта идея.       Когда он пришёл к королю говорить о Вель, то с облегчением и благодарностью обнаружил: Джекейрис не только не желал мешать им быть вместе, но и пожелал им счастья. Хамфри запомнил наказ короля — не говорить Вель о том, что спрашивал у него позволения. Его величество объяснил: Вель — свободная женщина, и для неё это значит очень много.       — Свобода самой совершать свои ошибки, — сказал Джекейрис. — Мне сказал это Король За Стеной, сир Хамфри, и в этом — вся суть вольного народа. Вель свободная женщина; ей не нужно ничьего позволения, кроме того мужчины, которого она сама выбрала.       — Я рыцарь Королевской Гвардии, ваша милость.       — Да, и старые клятвы были дерьмом. Вот почему я заставил вас всех принести новые.       Хамфри улыбнулся, глядя на женщину, что лежала рядом с ним на его постели. Он был рад, что послушался совета короля. И рад, что его «похитила» такая удивительная женщина, как Принцесса Одичалых. Он поднял руку и мягко убрал золотые пряди с её щеки, наблюдая, как она тянется к его ладони. Ничего мягче и нежнее её кожи он не знал — и ничто не дарило ему такого покоя, как просто смотреть на неё во сне.       Хотя ему хотелось сидеть и смотреть на неё весь день. Или позволить ей спать, сколько душе угодно. Но Хамфри всё же поднялся, оделся, наклонился и нежно коснулся губами её щеки, а потом осторожно потряс за плечо. Усмехнулся, когда её рука шлёпнула его, отгоняя, и встал, чтобы дать ей перевернуться. Это давно вошло в их утренний ритуал.       — Сегодня? — спросила Вель, садясь, и Хамфри отвернулся от зрелища сползающего одеяла, открывающего её грудь. Он прекрасно знал: не отведи он взгляда — день пропадёт для них обоих.       — Завтра, — ответил он.       Надевая доспехи, он слышал, как она движется за его спиной, и одновременно благодарил и клял богов за то, что в шатре нет зеркала. Будь оно здесь, перед его взором предстала бы Вель во всей нагой красе — зрелище, которое он уже не раз называл лучшим из всех даров богов. К счастью, Вель оделась даже быстрее него, и они вышли из шатра вместе. Хотя снаружи разошлись — по крайней мере пока.       Хамфри направился к шатру короля и королевы и с улыбкой обнаружил, что на этот раз поднялся раньше Джекейриса. Обычно его величество вставал спозаранку и с утра непременно упражнялся на мечах. Правда, с прибытием королевы это случалось всё реже. Кивнув товарищам по Королевской Гвардии, Хамфри занял свой пост и велел им позавтракать и отдохнуть. Сир Сигорн и Тристон сегодня поедут в крытой повозке — как он сам и сир Ашер накануне.       — Лорд-командующий, — произнёс сир Ашер, появившись несколько мгновений спустя, и Хамфри уже было открыл рот, чтобы ответить чем-то большим, нежели кивком, — как вдруг полог шатра откинулся, и оттуда вышли король, королева и Белый Волк.       — Ваша милость, — поклонился Хамфри — сначала королю, потом королеве.       — Вы позавтракали, сир Хамфри? — спросила королева Десмера, и он покачал головой. Сир Ашер, когда и его спросили, ответил так же. — Отлично. Тогда составьте нам компанию.       Они завтракали вместе — к ним присоединились леди Малора, сир Давос, Матис Рован и другие лорды Простора. Хамфри уделял окружающим не меньше внимания, чем собственной тарелке. Стоял и ел, невзирая на укоризненный взгляд королевы. В разговор между Джекейрисом и Десмерой он не вмешивался, но находил в нём удовольствие — беседа была лёгкой и непринуждённой. Как и в тёплой, искренней улыбке короля, которая всё чаще появлялась на его лице с тех пор, как приехала королева.       Особенно если вспомнить, как Джекейрис расправился с Наёмником и сколько, казалось, удовольствия получил от этой смерти, — видеть короля таким радостным было особенно важно. Тьма, которую Джекейрис явил в тот день, была чем-то таким, чего Хамфри не мог ни понять, ни объяснить. Ни слова сира Давоса, ни слова Тормунда Великанья Смерть о предательствах, что выпали на долю Джекейриса, ни рассказы о потерях, которые тот перенёс, — ничто не могло вытравить из памяти картину того, как человека рвут на части и сжигают заживо. Лишь собственные слова Джекейриса — и слова Вель — обладали такой силой.       — Ножи в темноте — вот что встретил Король Ворон, и они отправили его из этого мира в следующий, — говорила Вель, когда они лежали в постели. — Он редко говорит об этом — о том, что видел, когда умер. Но в те редкие разы, когда он выпивал лишнего, я видела, как сильно это его пугало.       — То, что он сделал с тем человеком… убить его — это я понимаю. Сам бы опустил клинок, попроси меня об этом. Но вот так… со зверями…       Он почувствовал её руку в своей — мягкое прикосновение её пальцев, сомкнувшихся с его, — и этого оказалось достаточно, чтобы отогнать мысли от той ночи, когда Наёмник встретил свой конец. И выражение её лица, когда она пыталась утешить его.       — Тот человек хотел отнять у него жену, любовь моя. И дитя. Смерти никогда не было бы достаточно для того, кто осмелился на такое.       Когда Вель велела ему поговорить с королём о том, что он видел, Хамфри поначалу отказался. Но кошмары, в которых снова и снова звучали последние мгновения Наёмника, в конце концов вынудили его сделать это. Он дождался, пока король закончит молитву, и попросил позволения говорить откровенно.       — Ты хочешь знать, почему я был так жесток с ним. Почему мне было мало просто его конца.       — Мне нужно понять это, ваша милость, — сказал Хамфри, сглотнув. — Тот человек должен был умереть — я не сомневаюсь в этом и не ставлю под сомнение желание вашей милости, чтобы он страдал.       — Но тебя смущает природа этого страдания? — спросил Джекейрис, и Хамфри кивнул. — Мои предки использовали пламя и кровь, чтобы донести свою волю, лорд-командующий. А те, что шли по другой линии моей крови, нередко приносили врагов в жертву Старым Богам. И всё же людей, что лишили меня жизни, после моего возвращения просто повесили.       Хамфри смотрел на короля и не видел на его лице никакого выражения — никакой живой памяти о том, что он сделал с предателями, поднявшими на него клинки в ночи. Он прекрасно знал, что Джекейрис помнит об этом. Что эти воспоминания всегда с ним. Но сейчас они были заперты где-то глубоко внутри, и Хамфри невольно дивился этому умению.       — Когда я узнал о гибели брата, я мечтал лишь об одном — чтобы виновные страдали. Не будучи от природы жестоким человеком, я думал о самом жестоком, когда дело касалось их. С тех пор как я узнал правду о том, кто я есть на самом деле, — думаю так же о Тайвине Ланнистере. Об Амори Лорхе. О Горе, что больше не скачет. — Джекейрис всё так же оставался бесстрастным, однако на мгновение всё же закрыл глаза, собираясь с духом.       — Тот человек хотел отнять мою жену. Только потому, что мы повенчаны. Если бы ему это удалось…       Хамфри смотрел, как Джекейрис сжимает и разжимает кулаки, прежде чем заговорить снова.       — Моя жена носит дитя, лорд-командующий, — произнёс он — тихо и тепло, и Хамфри оказался совершенно застигнут врасплох. — Наш ребёнок растёт в ней, а кто-то был послан, чтобы убить их обоих. Можете ли вы представить гнев, который я испытываю? Ужас? — Джекейрис горько усмехнулся. — Я думал, что не боюсь смерти, — и обнаружил, что боюсь лишь чужой.       Он шагнул к Хамфри, глаза в глаза.       — Мой гнев. Мой ужас. Призрак, Сиракс, Эйегаракс — они чувствовали их так же остро, как я, и хотели прогнать их прочь. Ибо не сделай они этого — я был бы таким же сломленным, как Сломленный Король. Не жестокость убила Наёмника, лорд-командующий, — доброта. — Джекейрис улыбнулся. — Только не моя.       Хамфри так и не понял этого по-настоящему. Но он задал свои вопросы и получил на них честные ответы. И всё же он куда больше любил смеющегося и шутящего Джекейриса Таргариена, чем того, кого видел той ночью в шатре. И очень надеялся, что никогда больше не увидит эту сторону своего короля.       Час спустя король укладывал его наземь. Его самого, сира Ашера и Торрена Сноу — всех троих его величество без труда одолевал на тренировочном дворе. Ещё через час они снова ехали во главе войска. Королева сидела на своём белом коне рядом с королём, сияя в дорожных штанах и плаще, подобранном в тон королевскому.       К ним присоединились Золотой Орёл и красный дракон — оба кружили у них над головами, и король то и дело указывал на них. Пара явно соперничала в лихачестве. Слушая смех, видя, как время от времени король наклоняется к жене и касается губами её щеки, губ, а порой и руки, — Хамфри понял, что не сомневается: он служит доброму и истинному человеку. Человеку, умеющему быть добрым, — и знающему, что порой необходимо быть и жестоким.       — Мой король, — прошептал он, и все его сомнения наконец развеялись.       Королевский Лес, 307 г. п.З.       Лазурная Леди       Она выкрикнула его имя, когда он снова довёл её до края. Муж наконец нашёл в ней успокоение — не отрывая взгляда от её глаз и снова и снова целуя её. Приняв поданную кружку с водой, Десмера пила так жадно, что расплескала и на себя, и на него. Смех мужа смешался с её собственным, когда Джейс стёр воду с её груди и назвал её дикаркой — не подобающей настоящей леди из Простора.       Слова уже были готовы сорваться с языка, но она удержала их. По правде говоря, особой нужды в них не было: она произносила их ему уже не раз. Джейс пробуждает в ней дикарку — так она сказала ему в первый раз, когда он назвал её так. То, что он делает с ней, разжигает внутри пламя, которому нужен выход. К тому же он единственный, кто видит эту её сторону, — и сам говорил, что ему очень нравится её пробуждать.       — Хочешь есть? — спросил Джейс, возвращая её к действительности.       — Не сейчас.       — «Не сейчас» — моя жена уже говорит, как я. — Джейс засмеялся и попытался увернуться от шутливого шлепка, который она послала в его сторону.       Увидев, как его рука потянулась к её подушке, Десмера легла рядом и с радостью поддалась объятиям, когда он притянул её ближе. Близость с ним доставляла ей подлинное наслаждение, однако именно этих мгновений — тихого покоя после — она ждала больше всего. Только они двое, наедине, без забот. Или хотя бы до тех пор, пока мир снова не вторгнется в их покой.       — Уже заметно, — сказал Джейс, и Десмера опустила взгляд на живот, не видя того, что видел он.       — Ты и правда думаешь? — спросила она с любопытством.       — Да. Или, может, я просто вижу то, на что надеюсь.       — Тебе это радостно? — спросила она с тревогой. — То, что я в положении? — добавила она, когда Джейс взглянул на неё с лёгким замешательством.       Его пальцы развернули её лицом к себе, но Десмера тут же забыла об их прикосновении — на смену пришли его губы. Нежный, бережный поцелуй, говоривший так много, закончился прежде, чем она была готова его отпустить.       — У меня нет слов, чтобы выразить, как я счастлив, — улыбнулся Джейс. — И как полно сейчас моё сердце. Ты, наш ребёнок... вы оба — больше, чем я когда-либо считал себя достойным, и всё, о чём я когда-либо мечтал.       Сердце у неё замерло — не только от слов, но и от выражения его лица, пока он их произносил. Десмера верила, что в сердце Джейса ещё живёт любовь. Что со временем та любовь, которую она искала всю жизнь, наконец достанется и ей. Но мечтать о том, что это случится так скоро, она не смела никогда. Она сама потянулась к нему и поцеловала, а потом легла обратно и вновь отдалась теплу его крепких объятий. Покой, защищённость, любовь, счастье — всё то, что, как ей казалось, мать нашла с отцом, — муж принёс это в её жизнь, и за это она была в долгу перед богами.       Сну, однако, было не суждено прийти к ним. Час подъёма настал слишком быстро, однако Десмера не чувствовала ни страха, ни тревоги перед грядущим. Битва будет дана на условиях Джейса — продуманная до мельчайших деталей. Леди Малора тоже обратила в дело свои немалые способности — Десмера наконец узнала, какими дарами обладает Леди в Башне, — и каждый шаг, что враги могли предпринять против них, был предугадан заранее. Они знали замыслы врагов лучше, чем те сами, — так говорил ей Джейс.       — Ты будешь биться? — спросила она, заканчивая одеваться и тянувшись помочь ему с доспехом.       — Думаю, Серый Червь сам меня найдёт, — ответил Джейс, и Десмера невольно поёжилась при этой мысли. — Хорошо бы до того, как начнётся настоящая битва.       — Что же в этом хорошего? — спросила она, не понимая, как поединок с командиром Безупречных может быть чем-то иным, кроме смертельной опасности.       — Он человек чести. Если мне выпадет возможность вызвать его один на один, остальные Безупречные могут сложить оружие.       — Ты веришь, что они отступят?       — Я на это надеюсь, — ответил Джейс, оборачиваясь к ней. — Угроза с их стороны заканчивается сегодня. Смертью или соглашением — мне по душе соглашение.       — Почему? — спросила Десмера.       Джейс вздохнул.       — На поле боя узнают истинных друзей. А эти люди сражались рядом со мной против мертвецов.       Она чувствовала, что за этим кроется нечто большее, но пока что Джейс больше не говорил ни о Безупречных, ни о предстоящей битве. Когда он протянул ей руку, она взяла её и позволила вести себя из шатра. Они позавтракают, а потом войско двинется к воротам Королевской Гавани. Когда завтра зайдёт солнце, город будет их, и их правление по-настоящему начнётся. Стоило ей позволить себе думать о грядущем, как тревога и предвкушение охватывали её одновременно. Впрочем, весь этот день мысли Десмеры будут заняты битвой и тревогой за мужа.       Надо отдать Джейсу должное: он допускал её на все совещания и заседания военного совета. Десмера, леди Малора и Вель — единственные женщины, которых туда допускали. Она слушала, как ставились вопросы и обсуждалась тактика, а после, когда они оставались наедине в шатре, Джейс отвечал на каждый её вопрос. Он даже позволял ей искать слабые места в его планах и высказывать сомнения, терпеливо объясняя, почему одно сработает, а другое — нет, и почему он избирает тот или иной путь. Это не избавляло её от всех страхов, но значительно уменьшало их число. То же самое сделало обещание, которое Джейс дал ей, когда он и его люди наконец покинули лагерь и двинулись к месту битвы.       — Я знаю, каково расти без отца или матери. Мой дядя был мне отцом большую часть жизни, но он не был моим настоящим отцом, а моя мать... — Джейс помолчал. — Я даю вам лишь один обет — тебе и нашему ребёнку: я увижу его рождение. Я буду рядом, когда он сделает первый шаг или скажет первое слово. Буду рядом, когда он вырастет в мужчину или женщину, которыми ему суждено стать. — Джейс поцеловал её — долго, страстно, до головокружения. — Я принадлежу вам обоим. Сейчас и всегда.       Она зажгла свечи у каждой из семи статуй. Затем вместе с сиром Тристоном и сиром Сигорном, оставленными охранять её, Десмера направилась к сердце-дереву — помолиться богам мужа о его благополучном возвращении. Помолившись, она вернулась в лагерь, и началось ожидание. День тянулся бесконечно — до тех пор, пока наконец не закончился и ей не сообщили об исходе битвы.       Битва за Королевскую Гавань, 307 г. п.З.       Сломленный Король       Сказать, что он не боялся, не тревожился и порой не впадал в панику, значило бы солгать, а Бран никогда не лгал — по крайней мере, самому себе. Временами он боялся, что силы, на которые привык полагаться, наконец начинают его покидать. Что обещание Кровавого Ворона — однажды он полетит — окажется ещё одной ложью. Не увидь он мира глазами Дрогона, Бран до сих пор опасался бы именно этого.       Теперь он ни о чём не тревожился. Страха не было — лишь возбуждение и нетерпение. Сегодня Бран Старк не просто победит Джона Сноу в битве — он докажет, кто из них двоих в действительности дракон. Закрыв глаза, Бран потянулся и без труда нашёл Дрогона. Тот был уже так близко. Совсем близко к тому, чтобы наконец полететь по-настоящему. Час, два, самое большее три — и Чёрный Дракон будет здесь. Как и тот, кого он когда-то называл братом.       В ожидании Бран размышлял о том, как изменились его отношения с Джоном за эти годы. Мальчиком он боготворил и Джона, и Робба — именно на них равнялся по-настоящему. Да, он преклонялся перед прославленными рыцарями Королевской Гвардии и мечтал стать следующим Барристаном Отважным или Мечом Зари — но то были лишь грёзы. Явью для Брана были два старших брата, побеждавшие любого из стражей, любого мужа в замке и отцовского воспитанника, и находившие равного только друг в друге. Ими он хотел стать — и никогда не смог бы.       — Я лучше вас обоих.       Слова словно прокатились эхом по покоям, хотя произнесены были без особой уверенности. Корона украшала его голову, шесть королевств называли его своим королём — но Бран лучше, чем кто-либо, знал: он просто самозванец. Его правление до сих пор было фарсом, и лишь победа над Джоном Сноу могла это изменить. Только тогда он мог бы поступить как другие победители — переписать историю в удобную истину. Рассказать её так, чтобы, как это случилось с Восстанием Роберта, в грядущие годы говорили об имени Брана, а не Джона Сноу и уж тем более не Джекейриса Таргариена.       Для этого ему сначала нужно было победить Джона Сноу — и убить его. Первое казалось невозможным — до тех пор, пока не появился Дрогон. Второе же не вызывало в нём ни малейших колебаний. В конце концов, единственный способ покончить с угрозой — уничтожить её. Теперь, когда Дрогон был у него под контролем, Бран намеревался уничтожать любую угрозу, какая только встанет на его пути.       — Огонь и Кровь, — усмехнулся он. Смех был редкостью для Брана, и всё же в последнее время наедине с собой он позволял себе его всё чаще.       Убедившись, что Дрогон достиг Ступеней, Бран на время покинул чёрного дракона и перешёл в другие глаза. Дотракийцев он нашёл там, где им и надлежало быть. Росби давно остался позади, и когда битва разгорится, они ударят по силам Джона с тыла. Безупречные выстроились так же, как некогда Золотые Мечи, — вот только на этот раз не найдётся дракона, чтобы обрушить на них огонь, как Дрогон обрушил его на прославленных наёмников.       Тирион был занят организацией обороны доков и самого Красного Замка: Золотые Плащи должны были расправляться с теми, кому удастся проскользнуть мимо Железного Флота, не вступая с ним в бой. Сэмвелл Тарли, судя по всему, искал, где бы спрятаться, — и Бран едва не пожелал победы Джону, лишь бы посмотреть, что тот сделает с трусливым мейстером. Едва не пожелал — ибо прекрасно понимал: победи Джон, его собственная судьба окажется не менее горькой, чем участь Сэмвелла или Тириона.       — Похоже, тебе удастся прожить ещё один день, Сэмвелл, — ухмыльнулся Бран.       Наконец он обратил взгляд на Север и увидел, как Санса пирует, танцует и веселится с новым мужем. Сестра мнила себя весьма хитрой и даже строила планы захватить его престол, как только с Джоном будет покончено. Однако Бран знал многое такое, чего Санса не знала: замыслы, запущенные в ход якобы в интересах Джона, — которые на самом деле послужат ему самому ещё лучше, когда придёт время.       — Король Севера, — засмеялся он. Ещё одна корона — и он превзойдёт и Робба, и Джона.       Услышав стук в дверь, Бран велел Подрику войти и дал вывезти себя на широкую открытую площадку у крыши — чтобы наблюдать за ходом сражения. Впрочем, самого его там не будет, когда битва по-настоящему начнётся: Дрогон уже летел над Черноводным Заливом, а сир Бриенна со своим отрядом заняла место рядом с ним.       — Пора лететь, — произнёс Бран, закрыл глаза и шагнул в разум Чёрного Дракона.       Честный Контрабандист       Он хотел быть рядом с Джейсом. Мечтал выехать в битву — хотя никогда не был человеком, который по-настоящему умел воевать. Однако порученное ему дело куда лучше соответствовало его особым способностям.       И вот Давос вышел в море на «Чёрной Бете» во главе флота, который посрамил бы тот, что некогда входил в Черноводный Залив. Почти сотня кораблей — и около пяти тысяч человек на борту. Будь у Станниса столько людей — кто знает, как всё обернулось бы.       «Больше сгорело бы заживо», — возразил голос в его голове, и Давос не был уверен, что смог бы с этим поспорить.       Но на этот раз дикого огня им бояться не придётся. Леди Малора разведала: весь запас сгорел во время нападения Дрогона на Королевскую Гавань, и даже люди, умевшие его изготавливать, погибли. Книги, записи и рецепты — всё ушло в зелёный огонь вместе с ними.       Давос полагал, что в Цитадели рецепт всё же сохранился и что на Востоке найдутся люди, способные сварить новую партию. Пока что об этом можно не беспокоиться — и он был рад хотя бы этому.       — Пока что, — тихо произнёс он.       Со временем Джейс обещал позаботиться о том, чтобы каждое упоминание о нём, каждый человек, способный его изготовить, и каждый оставшийся запас проклятого противоестественного огня был уничтожен. Это была милость, которую его король даровал ему, не дожидаясь просьбы — зная, как Давос ненавидит зелёный огонь и чего тот ему стоил.       Это означало, что когда они с десятью кораблями, которым было поручено исполнить волю короля, отделились от остального флота, страха сгореть заживо не было — во всяком случае, страха перед огнём, которого нельзя было бы избежать. А значит, войти ночью в Черноводный Залив было куда более приятной перспективой, чем это было много лет назад.       Тысяча бойцов из Дружины Розы. Лучники, копейщики, мечники и люди, умевшие делать такое, о чём Давос и сам толком не знал. Вот что везли его десять кораблей. И пока они шли мимо Железного Флота, Давос задавался вопросом: прошли они и правда незамеченными — или всё же, как настаивали Джейс и леди Малора, их видели, но не тронули и не остановили? Железный Флот должен был стоять в стороне и разыгрывать представление, когда их собственный флот войдёт в залив и начнутся показные стычки.       Даже зная это, Давос не стал рисковать. Они шли под чёрными парусами, укрываясь от лунного света. Корабли прокладывали путь сквозь Железный Флот так, чтобы держаться подальше от любого взгляда, вздумай кто посмотреть в их сторону. Его корабль первым бросил якорь, и Давос сам повёл первую шлюпку к берегу. Рад был убедиться, что, как и прежде, этот путь оставался надёжным, безопасным и тайным входом в город.       — Дай знать остальным — пусть торопятся, — сказал он своему помощнику, сам готовясь к долгой ночи впереди.       Десница-Родичеубийца       Увидев Арборский флот через мириский глаз, Тирион сглотнул. Он ожидал, что флот окажется велик, — но не настолько, и вновь возблагодарил богов за договор с Ярой Грейджой. Не заключи они его, флот прошёл бы Черноводным Заливом беспрепятственно, а люди, которых он оставил разбираться с теми, кто проскользнул мимо Железнорождённых, оказались бы в безнадёжном меньшинстве.       Но этот страх был ничто по сравнению с тем, что поднялось в нём при виде армии, окружившей город. Никогда Тирион не думал, что Джон Сноу способен собрать такую поддержку. Даже прочитав всё написанное и выслушав рассказы Яры Грейджой, он не верил, что людей окажется так много. И что среди них будут уроженцы Запада.       Почти весь Простор встал на сторону Джона. Старые союзы устояли — как всегда, едва находился дракон, за которым стоило пойти. Это заставило Тириона думать о давно ушедших днях. Мысли его обратились к войне, выигранной самыми грязными средствами, и в памяти всплыли слова отца — рассуждение и оправдание, которые в своё время он отвергал, а теперь видел их правду собственными глазами.       — А что скажешь о жизнях, которые будут потеряны, продолжись война? О добрых и преданных людях Запада, смотрящих на своего сюзерена как на защитника? Должен ли я заботиться о северных дикарях больше, чем о них?       — Это бесчестно, отец.       — Честь — роскошь мертвецов, Тирион. Не живых.       Спускаясь по нескончаемым ступеням к ожидавшей его лошади, Тирион проклинал себя за недостаточное бесчестие. Ему следовало потребовать головы Джона Сноу сразу после того, как тот убил Дейенерис. Добиваться его гибели — и, быть может, добился бы, если б не боялся так сильно, что вслед за ней последует его собственная. Потом стоило послать людей в ночи и убрать его из этого мира. Дурак, он счёл Бастарда из Винтерфелла не более чем человеком чести.       «Ты забыл, что он никогда и не был бастардом, братец. Он — Сын Дракона, и он идёт, чтобы сделать с тобой то, что мне слишком часто не удавалось. Он не промахнётся».       Звук её голоса в голове едва не бросил его на колени. Лишь последними остатками воли он удержался. Слова были полны злобы — и всё же правдивы. А того наслаждения, с каким Серсея их произносила, он, пожалуй, должен был ожидать — и всё же не ожидал. Будь он один, Тирион закричал бы, бросил ей в лицо, что она мертва, что дракон забрал её и Джейме из этого мира. Но он был не один, и потому крики отдавались лишь в его голове — вместе с мыслями они сделали путь к переговорам безмолвным.       — Ваши люди готовы? — спросил он Серого Червя, когда они добрались до небольшой прогалины, где должны были состояться переговоры.       — Он придёт? — нетерпеливо спросил Серый Червь.       — Он уже здесь, — ответил Тирион, когда в поле зрения появился вороной жеребец — и рядом белый волк.       Невзирая на малый рост, Тирион всегда считал, что Джон Сноу производит внушительное впечатление. Что даже рядом с людьми куда крупнее именно Бастард из Винтерфелла притягивает взгляд. Так ли это было на самом деле, Джекейрис Таргариен притягивал взгляд куда сильнее. Настолько, что хотя принц ехал в сопровождении двух кузенов Тириона, взгляд сам собой устремлялся к Королю без Короны.       Верхом на вороном жеребце Джекейрис Таргариен выглядел истинным Королём Драконов. Доспехи на нём заставили бы устыдиться самые впечатляющие — те, что носили Джейме, Ренли Баратеон или Лорас Тирелл. Рядом с принцем Призрак казался ещё более огромным и опасным, чем когда Тирион видел его в последний раз. А в небе над ними парил Золотой орёл — слишком близко, чтобы посчитать это случайностью.       — Бастард из Винтерфелла, — произнёс Тирион в качестве приветствия. Надеясь, что, как и на Драконьем Камне несколькими годами ранее, эти слова встретят столь же тёплый приём.       — Давно мёртв. И вы обращаетесь к Принцу Драконьего Камня, — холодно ответил Джекейрис Таргариен.       — Принц? Я думал, вы назвали себя королём.       — Я рождён королём. Законным королём. Хотя никого никогда не заботило то, что мне принадлежит по праву, — вам это известно лучше других, — начал Джекейрис. — Но пока жив тот Сломленный Король, которому вы служите, я могу называть себя королём, могу зваться королём, другие могут величать меня так — кое-кто способен это оспорить. Зато никто не вправе оспорить, что я Принц Драконьего Камня и законнорождённый наследник своего отца. И после сегодняшнего дня никто не назовёт другого своим королём, не столкнувшись с обвинением в государственной измене, в которой вы, Бран Старк и Сэмвелл Тарли уже признаны виновными.       Тирион вздрогнул — не от слов и не от того, как они были сказаны, а от ненависти во взгляде Джекейриса Таргариена, обращённом на него.       — Без честного суда? — усмехнулся он — горько, иначе и не выходило.       — А мой суд был честным? Вы думали о том, чтобы сделать его таковым? Или попросту осудили меня за преступление, которого все вы и желали?       — Вы его совершили, — парировал Тирион.       — Он убил мою королеву, — резко бросил Серый Червь.       — Да, и сделал бы это снова и снова, — произнёс Джекейрис, к немалому удивлению их обоих. — Я сделал то, что было правильно, и был наказан за это. История моей жизни, должно быть. Ценный союзник, друг или брат — пока нужно разобраться с угрозой; ненужная вещь — как только угрозы нет. — Джекейрис говорил тоном, который Тирион поначалу не мог определить. Позже он назовёт его королевским. — На мне лежит долг избавлять этот мир от тиранов и чудовищ, и я называю вас, короля, которому вы служите, и человека, которого вы оба нарекли Великим Мейстером, — немного и теми, и другими.       — Ты умрёшь, Джон Сноу, — пригрозил Серый Червь, и Джекейрис рассмеялся — полно, безоглядно. Тирион нашёл этот смех столь же тревожным, сколь и редким.       — Смерть приходит ко всем нам, и единственное, что мы можем ей ответить, когда она явится, — не сегодня. Сегодня не мой день умирать — это я утверждаю с полной уверенностью. А вы, Торгхо Нудхо? Или вы, Бес? — произнёс Джекейрис, указывая на них обоих. — А они? — добавил он, указав на людей за их спинами — Безупречных, выстроившихся перед городскими стенами.       — Мы сражаемся и умираем за нашу королеву, — ответил Серый Червь.       — Тогда сразись со мной, — громко произнёс Джекейрис. — Не все твои люди должны умереть сегодня — только один. Сразись со мной, и если победишь — отомстишь за свою королеву. Когда же проиграешь — Безупречные сложат оружие и обещают навсегда покинуть эти земли.       Тирион увидел, как Серый Червь двинулся вперёд, а затем услышал оглушительный рёв: Дрогон пронёсся над городом. Воспользовавшись одним, чтобы сдержать другого, он взглянул на Джекейриса и с удивлением обнаружил, что в его глазах нет ни тревоги, ни страха. Всё же он удержал Серого Червя от принятия предложения и изложил условия Брана — лишь для того, чтобы их немедленно отвергли, пока он ещё говорил.       — Ваши люди сгорят, Джон Сноу, — сказал он, указывая на чёрного дракона. — Сдайтесь и сохраните им жизнь, пусть даже ценой собственной.       — Сегодня не мой день умирать. И дракон не боится другого дракона, Тирион. Он его приветствует.       Возвращаясь к воротам Королевской Гавани, Тирион чувствовал, что упустил нечто важное. Даже когда ворота затворились за ним, он никак не мог избавиться от ощущения, что совершил ошибку — и ошибку серьёзную. Но глядя в небо, он видел, что Чёрный Дракон не изрыгает на них пламя: Дрогон летел туда, где выстроились войска Джона Сноу, — и Тирион мог лишь думать, что именно они вскоре ощутят эти огненные языки.       Бородатый Лев.       Необходимость сражаться с дотракийцами нервировала его людей. Безупречные нервировали ещё сильнее. И всё же ничто не могло сравниться с мыслью о новой схватке с Чёрным Драконом. Давен пустил в ход все свои способности к убеждению — и тот факт, что благодаря замыслу короля они так легко разбили штормовых лордов, — лишь бы люди его выслушали. Теперь он мог лишь надеяться, что вера, которую он возлагал на Джекейриса Таргариена, не окажется напрасной.       Пока они планировали штурм города, Давен снова и снова задавался вопросом: откуда Джекейрис знает всё то, о чём говорит? Как ему удаётся строить планы, контрпланы и предусматривать один запасной вариант за другим? Кто бы ни служил ему шпионом — этот человек превосходил лорда Вариса, или так по крайней мере полагал Давен. Ибо всё, что предрекал король, свершилось именно так, как он и предсказывал. Вплоть до того, что Тирион Ланнистер выехал на переговоры с видом куда более уверенным, чем следовало.       Теперь, когда они возвращались и готовились к началу сражения, вере Давена потребовалось подкрепление — и он поехал туда, где находились Джекейрис и Королевская Гвардия. Белый Волк и Золотой Орёл не спускали с него глаз. Достигнув короля, он взглянул на Джекейриса, и тот одним лишь кивком разрешил ему ехать рядом.       — Есть вопросы? Сомнения? — спросил Джекейрис.       — Вопросы, ваша милость.       — Задавай.       В следующие несколько минут Давен задал все вопросы, которые приходили на ум. Даже тот, который почти уже решил не задавать. Хотя в ответ на него он получил лишь намёк: в какое-то время в будущем — быть может — ему расскажут, как именно Джекейрис делает то, что делает, и знает то, что знает. А пока следует просто принять это как данность и помнить, что король уже показал достаточно доказательств. С этим Давен не испытывал особых затруднений — по крайней мере, на сейчас. Что до всего остального — истинные ответы подтвердятся прежде, чем закончится день. Или он будет мёртв и ответы его уже не будут занимать.       Отдав приказы своим людям, Давен сидел в седле с копьём в руке и ждал сигнала к атаке. Они не станут проводить обычную кавалерийскую атаку, а если всё пойдёт так, как задумано, им и вовсе не придётся сегодня сражаться. Однако планы редко воплощаются без отклонений и неожиданностей. Глядя на стены города и Безупречных, стоявших перед ними в боевом строю, Давен был рад, что ломать этот строй придётся не им. Эта честь досталась арбалетчикам и лучникам. Одни проредят ряды, другие опустошат их. И лишь тогда в дело вступит его конница или конница Матиса Рована — добить остатки.       — Почему бы просто не атаковать их в лоб, ваша милость? — спросил он, пока Матис Рован, Ауран Уотэрс, Дюрам Бар-Эммон и прочие смотрели на короля с любопытством.       — Три Тысячи Квохора, — ответил Джекейрис, заслужив уважительный кивок от Торрена Сноу и людей Дружины Розы.       — Ваша милость?       Давен слышал рассказы о том, насколько грозны Безупречные в бою. Самая прославленная их победа досталась ценой невероятных потерь — и всё же они продолжали сражаться. Он понимал теперь, что эти воины сломаются нескоро и что стены за их спинами — вовсе не такая помеха, какой могли бы оказаться для других. Это лишь прибавляло уважения к избранной тактике. Что до Чёрного Дракона — Давен мог лишь надеяться, что слова короля окажутся столь же верными.       — Только дракон знает дракона.       Люди выстроились в ряды, копья в руках, и Давен начал медленное движение к городским стенам — представление шло полным ходом. За их спинами дотракийский кхаласар готовился вставить им в задницу, и Давен молился Воину, чтобы его король оказался здесь столь же прав, как и в Штормовых Землях. Молился он и о том, чтобы лучники, копейщики, чеснок и рвы выполнили своё дело — и чтобы Чёрный Дракон в этот день держался подальше от поля битвы.       Последний Кхал.       Ахессо не нравилось снова быть в этих землях. Когда Серый Червь пришёл к нему с призывом, он едва не отказался. Не потому что не желал отомстить за кхалиси или считал, что она не заслуживает мести. Просто кхаласар превратился в тень того, чем был прежде. Потому он почти ответил отказом — и ответил бы, если бы не слова Серого Червя. Вызов, который тот бросил ему, и то, что значил бы этот вызов для них, если они его примут.       — Вместе мы убьём их всех, Ахессо. Сломленного Короля, Предателя и, прежде всего, Сноу.       — Зачем? Что нам это даст, кроме мести?       — Хочешь, чтобы кхаласар снова внушал страх, как прежде? Чтобы тебя называли, как Дрого, как Кхоно. Чтобы тебя любили, как любили их. Сделай это — и так оно и будет.       Ахессо никогда не замечал за командиром Безупречных такой щедрости на слова. Хотя он видел его с Миссандеей из Наата — и потому верил, что именно она научила Серый Червь говорить подобным образом. Когда Ахессо попросил долю трофеев, командир Безупречных охотно отдал их кхаласару целиком. Месть, которой жаждали он и его люди, служила им достаточной платой.       И вот Ахессо созвал кровных всадников, изложил им свой план и был удивлён тем, как быстро и без возражений они его приняли. Ахессо даже заметил, как изменился взгляд, которым на него смотрели, когда он объявил, что они отомстят за кхалиси. Уважение и почтение, о которых он мечтал с тех пор, как его нарекли Кхалом Кхалов, теперь казались достижимыми. Он сомневался, что есть иной способ добиться этого столь же быстро.       Ибо с тех пор, как они вернулись в Дотракийское море, он не возглавил ни одного великого и победоносного набега, не совершил ни одного великого деяния, не одержал ни одной победы, которую запомнят потомки. Всё, что ему удалось, — это кое-как удержать кхаласар от распада на множество мелких. Хотя некоторые всё же отказались снова пересекать отравленные воды вместе с ним — и в этом, пожалуй, он тоже потерпел неудачу. Ибо одно он знал твёрдо: если вернётся с головой Джона Сноу, все снова назовут его своим кхалом. Им оставалось лишь сломить войско, стоявшее перед ними, и убить человека, убившего Дейенерис Таргариен.       — Ха тих Кхалиси! Ха киши Кхаласар! (За кхалиси! За наш кхаласар!) — выкрикнул Ахессо, и они двинулись вперёд.       Сначала медленно — кони разогревались, готовясь пустить их в полный ход. Луки в руках, его люди готовились осыпать стрелами мужчин в железных платьях. Вокруг него грохот копыт заглушался боевыми кличами, которые он и его воины издавали во всё горло. Их рёв заставил врагов оторваться от той битвы, которую те ждали, и обратить взгляды к той, что обрушилась на них.       Ахессо почти чуял кровь первого, кого убьёт. Победа была неминуема — их внезапная атака удалась в полной мере. Он так опьянел мыслями о победе, что не сразу понял: их появление не стало такой неожиданностью, какой казалось. Как и стрелы, летевшие по воздуху, — не их.       Кони рухнули наземь, придавив всадников. Некоторые захромали и сбросили ничего не подозревавших воинов прямо на землю. Другие, казалось, проваливались в ямы, третьи тщетно пытались осадить или повернуть в сторону. Со времён гибельного похода в Долгую Ночь дотракийские воины не падали так легко. Многие так и не успели обагрить свои аракхи.       — Кирекоси! Фин! (Как?! Кто?!)       Мысль была мимолётной — картина разгрома кхаласара открылась ему во всей полноте. Больше половины уже не смогут скакать. Кони, возможно, никогда не будут пригодны к верховому походу. Воины были мертвы или ранены, а те, кто уцелел, утратили строй и были охвачены паникой. Ахессо пытался собрать их. Пытался быть тем кхалом, каким, как ему казалось, он уже становился. Но он ещё не был этим человеком, а битва, в которой они оказались, требовала вожака, который им уже стал.       Стрелы по-прежнему заполняли небо. Люди и кони продолжали падать, и когда запели рога, Ахессо увидел единственный оставшийся ему путь к славе в этот день. Победа давно уже стала недостижимой. Месть предстояло кому-то другому довести до конца. Ему оставалось одно — встретить Великого Жеребца так, как и должен всякий дотракиец. Взяв аракх в руку, он срезал свою косу, поднял её в воздух, бросил на землю и поскакал что было сил к мужчинам в железных платьях. Копьё оборвало его жизнь, а аракх бесполезно отскочил от закованной в латы груди Дюрама Бар-Эммон.       Верный Щит.       Почти два года гнев копился в нём. Сначала смерть Миссандеи, потом его королевы, а отсутствие подлинного правосудия для них обеих не давало этому гневу угаснуть. Время же на Наате принесло лишь смерть и страдания тем, кто смотрел на него как на своего вожака и защитника. Потому он был рад, когда пришёл этот призыв. Даже несмотря на то, что ненавидел того, от кого он исходил.       Шанс встретиться лицом к лицу с человеком, убившим его королеву. С тем, кого он должен был убить в тот же миг, едва нашёл его коленопреклонённым у кровавого пятна в тронном зале. Однако не один лишь Джон Сноу нёс в его глазах ответственность за гибель Миссандеи и королевы Дейенерис. Бран Сломленный, Санса и Арья Старк, Тирион Ланнистер — все они сыграли свои роли, и все заплатят, прежде чем он сам покинет этот мир. Но начать следовало с Джона Сноу — сначала Джон Сноу, а потом остальные. Так говорил себе Серый Червь.       Теперь же, пока вокруг него люди падали от горящих стрел или выпущенных из невидимых луков, пока арбалетные болты продолжали смертоносную работу, начатую лихорадкой и чумой на Наате, Серый Червь уже не был так уверен, что когда-нибудь увидит свою месть свершившейся. Парируя одну стрелу древком копья, прикрываясь щитом от другой, он снова проклял Тириона Ланнистера.       «Надо было принять предложение и самому выйти на Джона Сноу».       Мысль была истинной — и это стало ещё одним сожалением, которое он добавил к жизни, полной сожалений. Надо было атаковать корабль, увёзший Джона Сноу на север, а не мириться с тем, что такова его судьба. Надо было снять голову с него и с Тириона Ланнистера, пока они были его пленниками. Серый Червь должен был лучше защитить Миссандею из Наата в тот роковой день, когда они вместе вышли в море, и никогда не должен был позволять своей королеве говорить с её убийцей без охраны. Каждое из этих сожалений жгло его изнутри, пока невидимые враги стремительно отнимали у него людей.       «В отличие от лихорадки».       Ещё одно сожаление подняло голову, когда он снова отбил стрелу, искавшую его конец. Поход на Наат был его инициативой — и теперь он желал, чтобы никогда его не предпринимал. Или хотя бы отправился один. Битва с мертвецами стоила ему половины людей. Битва с бабочками — почти всего остального. Те, кто не погиб, были сильно ослаблены — и всё же он добивался мести и справедливости. Своими действиями он обрёк оставшихся.       Вокруг него Безупречные отбивали волну за волной стрел. Их было выпущено так много, что они заполняли небо и застили солнце. Горящие стрелы умудрялись поджигать его воинов, и будь он сам в меньшей опасности от них, он бы задался вопросом, как такое вообще возможно. Что же до арбалетных болтов — кто их пускает и откуда, оставалось для него загадкой, которую он вряд ли успеет разгадать до своего конца.       И вот, когда он уже смирялся со своей участью, Серый Червь увидел, как вперёд движутся люди. Больше того — он увидел, кто вёл их. Потому, невзирая на годы оттачивания мастерства, невзирая на то, что простоял неподвижно под стрелами и арбалетными болтами, — стоять больше было невозможно. Ярость, гнев, ощущение, что это единственный шанс. Мысли о его королеве и его любви — всего этого было достаточно, чтобы ноги сами понесли его вперёд. Зрелище это вскоре заставило других последовать за ним.       Из двух тысяч человек, которых он привёл обратно в Вестерос, теперь стояло меньше пятисот. Три четверти были мертвы или умирали, а часть шедших рядом с ним были ранены или плохо пригодны для боя. И всё же они шли. Даже то, что противников было в пять или шесть раз больше, не было достаточной причиной, чтобы остановиться. Несмотря на то, что стрелы и арбалетные болты не прекращались и люди вокруг продолжали падать. Командир шёл — и Безупречные следовали за ним. Так они были созданы и так обучены.       — СНОУ! — взревел Серый Червь. — ВЫХОДИ, СНОУ!       Первым он увидел не Джона Сноу, а Белого Волка — именно ради него он двинулся вперёд. Но само его присутствие говорило о том, что хозяин где-то близко. Что фигура, мелькнувшая перед его взором верхом на чёрном жеребце, — и есть тот человек, чьей смерти он жаждал превыше всего. Когда стрелы наконец умолкли и арбалетные болты перестали лететь, Серый Червь изготовил своих людей к атаке.       Он отдал приказы строиться, велел приготовить щиты и копья — и тогда грохот несущихся коней заставил его отвернуться от своей цели. Медленный, смиренный кивок — и правда открылась ему в полной мере. Возможность встретиться с Джоном Сноу была потеряна. Мести суждено было обойти его стороной. Справедливость он знал лишь рядом со своей королевой — а её больше не было рядом, чтобы свершить её.       Но хуже всего этого было другое — понимание того, куда он привёл своих людей. Как поход на Наат стоил жизни стольким из них, так и этот поход стоил жизни остальным. Только здесь, в отличие от встречи с бабочками, не будет ни передышки, ни пощады. Никто не уйдёт с этого поля живым. Серый Червь привёл своих людей к гибели.       Закрыв глаза, он улыбнулся, когда увидел их. Его королева выглядела такой же величественной и властной, как всегда. А рядом с ней его любовь улыбалась той улыбкой, которая всегда зажигала свет глубоко в его сердце. Они махали ему руками, призывая присоединиться. Ноги Серого Червя сами понесли его вперёд, пока западная конница врезалась в разбитый строй. Вокруг него люди падали от пик, моргенштернов, булав, от рубящих ударов мечей. Некоторых просто затаптывали кони, проносясь сквозь строй. Лишь сам Серый Червь каким-то образом оставался невредим.       — Миссандея, — произнёс он, открывая глаза в последний раз.       Он не увидел красного дракона, летевшего к нему, не услышал крика орла, выражавшего его гнев. Что до Белого Волка — даже если бы он вслушивался и всматривался самым пристальным образом, движения Призрака остались бы незамеченными. Но укусы и когти — нет. Серый Червь почувствовал боль в ноге, царапины на лице, рвущую горло хватку — и наконец пламя: когда Белый Волк закончил своё дело, красный дракон завершил начатое. Огонь, кровь — и голос Миссандеи, произносящей его имя. Для последних мгновений — лучше, чем у большинства.       Эссосийский Волк.       Артос командовал лучниками и арбалетчиками. Торрен должен был заняться дотракийцами вместе с людьми Простора, Запада и некоторыми лордами Узкого Моря. Его собственная задача — взять город, и сделать это быстро. Используя скрытность, внезапность и подавляющую силу против людей, не обученных противостоять тем, кто обучен был в полной мере.       Брандон не понимал этого. Жители Вестероса считались куда умнее. Их города, говорили, надёжно защищены, а осады, как известно, могут длиться неделями, месяцами — а то и целый год, смотря по крепости. Штормовой Предел выдержал почти всё войско Простора во время Восстания Роберта, а Королевская Гавань вполне могла бы держаться против сил Ланнистеров ещё долго, не прикажи Безумный Король открыть ворота.       И всё же Станнис Баратеон тоже едва не взял этот город за одну ночь. Именно это король, которому служил Брандон, стремился превзойти. Битва, которая не должна была стать настоящей битвой, велась снаружи стен — пока внутри люди ждали его приказа к атаке. Луковый Рыцарь выполнил свою задачу превосходно: их прибытие осталось незамеченным. Его люди справились со своей не хуже, заняв позиции без единой капли крови. Теперь пришло время привести в действие последнюю часть плана Джекейриса Таргариена. Брандон поднял руку, подав сигнал выпустить горящие стрелы высоко в небо.       — Золотые Плащи не настоящие воины — большинство из них никогда не видели настоящего боя. А зная Тириона так, как я его знаю, он будет считать себя очень умным, заключив сделку с Железным Флотом, — говорил Джекейрис, пока они стояли в командирском шатре на военном совете.       — Сир Давос уверен, что мы сможем высадиться незамеченными? — спросил Брандон. Однако ответила ему не Луковый Рыцарь, а Леди.       — Вы высадитесь незамеченными. Старые Боги окажут вам свою милость в этом деле, Брандон Сноу.       — Принимать любую сдачу и не причинять вреда мирным жителям. Мы здесь, чтобы освободить этот город от тиранов, а не стать ими, — сказал Джекейрис, и Брандон кивнул.       — Десница-Родичеубийца, Трусливый Мейстер, Сломленный Король?       — Живыми, если возможно. Мёртвыми — тоже сойдёт.       Брандон надеялся, что их удастся взять живыми. Часть его желала увидеть, что Джекейрис Таргариен сделает с ними в таком случае. Что король ненавидел их — было ясно как день, и никого больше, чем того, кого некогда называл братом.       С мечом в руке Брандон повёл людей — первым делом к докам. Несколько стычек, больше одного меча, брошенного наземь с мольбой о пощаде, — и менее чем через час дело было сделано. Оставив часть людей охранять пленных и послав сигнал кораблям о том, что доки под их контролем, он обратил внимание на сам город. Следующими целями были ворота и их стражи.       У Старых Ворот им встретилось хоть какое-то настоящее сопротивление. Брандону самому пришлось зарубить троих, прежде чем они взяли первые ворота и распахнули их перед союзниками снаружи. Был послан ещё один сигнал, чтобы люди знали: теперь они могут просто въезжать или входить в город беспрепятственно.       «Пока что легко», — подумал он, пока они двигались к Железным Воротам и ещё одной короткой стычке, после которой и те пали.       Самый жестокий бой разгорелся у Драконьих Ворот. Успело ли сюда дойти известие о падении двух других, или здесь просто стояли более преданные бойцы — Брандон не знал и не хотел знать. На их взятие ушло втрое больше времени, чем на остальные, и он потерял почти десятерых. Пятеро мертвы, трое должны были вскоре последовать за ними, и двое, которые с помощью выживут и снова встанут в строй.       К счастью, остальные его люди встретили куда меньше сопротивления и уже получили подкрепления — с суши и с моря. Сам король вошёл в город, и Брандон направился к Джекейрису. Он нашёл его в самой гуще схватки — тот орудовал мечом с умением и точностью, которые ставили в стыд стоявших рядом. Прямо в пекле, пока рядом лучники и арбалетчики следили, чтобы те, кто засел в бойницах и на стенах, не получили счастливого выстрела.       У стен Красного Замка бой был по-настоящему жестоким и кровопролитным. Защитники не собирались сдаваться, невзирая на то, что были численно меньше и слабее. Брандон видел Торрена, Артоса, Королевскую Гвардию и одичалых — все они были готовы принять сдачу, только никто её не предлагал. Затем он увидел одну из самых рослых женщин в своей жизни: она двинулась вперёд во главе большой группы рыцарей в полных доспехах и вступила в схватку. Он тоже шагнул вперёд — но чья-то рука его остановила. Слова короля прозвучали громко и чётко даже сквозь лязг стали о сталь.       — Стоять, сир Бриенна, — громко крикнул Джекейрис. — Не ведите этих добрых и верных людей на гибель.       — Я служу своему королю, — ответила великанша.       — Тогда сразитесь со мной — и если победите, то хорошо ему послужили.       Такой тишины Брандон не слышал никогда. Звуки битвы как будто вдруг растворились в воздухе, когда женщина — сир Бриенна, как назвал её король, — кивнула и приняла предложение.       — Я побеждаю — ваши люди прекращают атаку, — уточнила сир Бриенна условия, прежде чем выйти вперёд.       — Я побеждаю — ваши люди бросают оружие, — ответил король.       Условия были приняты, и сражение прекратилось — если не считать одного безумца, попытавшегося оборвать жизнь короля арбалетным болтом, пущенным прямо в сердце. Крики этого человека, которому красный дракон выжег лицо, были единственным звуком, нарушившим потустороннюю тишину, воцарившуюся на месте битвы.       — У этого человека не было чести, — брезгливо произнесла сир Бриенна.       — Мало у кого она есть на самом деле, — ответил король.       В руке Джекейрис держал Длинный Коготь. Тёмная Сестра вновь покоилась в ножнах на его бедре, покрытая кровью. Валирийская сталь мерцала и оставалась незапятнанной — ни следа ни одной из схваток, в которых участвовал король. Сир Бриенна тоже была вооружена валирийской сталью, однако её клинок казался бледным в сравнении — по крайней мере, таким он виделся Брандону. Навершие в виде головы белого волка с красными гранатами вместо глаз восхитило его самого и всех бойцов Дружины Розы.       Во дворе, где они оказались, воины наблюдали за происходящим с жадным нетерпением. Все, кроме двоих, — без особой уверенности и с немалым беспокойством. Оба тревожились о сир Бриенне и нисколько — о короле, хотя один из них был его вернейшим другом. Брандон никак не мог понять почему и подошёл ближе к принцессе вольного народа, надеясь, что та знает ответ. Но лязг скрестившихся клинков и звон валирийской стали вернули его взгляд к поединку.       Сир Бриенна явно прошла серьёзную выучку. Её стойка, защита и движения казались почти безупречными. Король же был сплошная плавность и движение, финты и контрудары — в противостоянии с куда более сильным противником. Поначалу казалось, что они равны: оба встречали каждый удар ответным и не могли нащупать брешь, чтобы нанести решающий. Удар ногой да толчок — вот всё, чего сир Бриенне удалось добиться с каким-то успехом.       Брандон понял это лишь спустя несколько мгновений — и то лишь благодаря шёпоту одного из королевских гвардейцев.       — Он играет с ней, — произнёс сир Хамфри, обращаясь к принцессе вольного народа.       — Да, он не хочет её смерти, — ответила Вель, глядя не на короля, а на Тормунда.       Джейс не столько играл с противницей, сколько намеренно упускал редкие возможности лишить её жизни. Он искал способ вывести её из строя и победить, не убивая. Брандон покачал головой — впервые за всё это время его охватила настоящая тревога за короля. В бою цель одна — победить, и только. Когда противник ищет твоей смерти, остановить его можно, лишь ища его собственной. Иное — дело дурака. Именно дело дурака и творил сейчас король — и в этом ему, судя по всему, благоволили Старые Боги.       «Или же он просто настолько искусен»       Конец поединка застал всех врасплох. Больше всего — саму женщину, оказавшуюся на коленях, безоружной, с клинком у горла. Финт, намеренно брошенный меч, вынудивший сир Бриенну замешкаться, — и Джейс успел выхватить Тёмную Сестру и обезоружить женщину-рыцаря. Подножка, толчок — и наконец капитуляция.       — Я сдаюсь, ваша милость, — произнесла сир Бриенна, и в её голосе звучало ошеломление от собственного поражения.       — Оружие! — приказал Джейс, и по всему двору мечи и прочее оружие полетело на землю. — Пленников содержать достойно. Тормунд, возьми на себя охрану сир Бриенны, если не возражаешь.       Рыжеволосый дикарь одарил короля широчайшей улыбкой, и Брандон заметил едва уловимый кивок Джейса в ответ. Затем, бросив взгляд на двух своих гвардейцев, король во главе большого отряда вошёл в Красный Замок — положить конец этой войне раз и навсегда. Брандон, Торрен и остальные поспешили следом.       Белый Дракон.       Битва складывается из трёх частей: подготовки, предвидения и участия. Чтобы выиграть войну, нужно быть готовым к любому исходу каждого своего шага. Нужно предвидеть, как враг ответит на твои действия и какие предпримет сам, чтобы их пресечь. А когда всё это сделано — просто сыграть свою роль в том, что должно случиться.       Изначально Джейс намеревался осадить Королевскую Гавань, пока сам разбирается с союзниками, которых призовут Бран и Тирион. Он отправил Железный флот блокировать город с моря и позаботился, чтобы то же самое было сделано с суши. Вместе они перекрыли бы городу жизненно важные поставки — простой люд пострадал бы, но ненадолго. Так думал Джейс. В итоге им не пришлось страдать вовсе — его действия открыли иной путь к победе.       Тирион попытался переманить Яру Грейджой на свою сторону — и тем самым открылся для нового удара. Десница-Родичеубийца в очередной раз доказал, почему его не следует слушать в вопросах военной тактики и стратегии. То, что это изменило планы Джейса к лучшему, — вот где вступала в игру последняя составляющая успешной военной кампании. Ибо сколь бы тщательно ты ни готовился, сколь верно ни предугадывал ходы врага и сколь преданным делу ни было твоё войско — в конечном счёте всё в руках богов.       «И боги задолжали мне немало»       В леди Малоре Старые Боги явили ему знак своей благосклонности. То, что они позволили ему скрыть столь многое от Брана, лишь подтверждало это. А способность впервые видеть вещи ясно и понимать истинную природу людей была ещё одним свидетельством их веры в него. Его фамильяры — Призрак, Сиракс и Эйегаракс. Драконьи яйца, которые он нашёл, и сны о своём будущем — всё это лишь подтверждало, что Джейс исполнял их волю. А то, что он чувствовал к жене, её присутствие в его жизни и обещание будущего ребёнка — это могло быть только их наградой ему.       Именно поэтому он был так уверен, что день сложится так, как ему угодно. Почему смог пообещать Десмере вернуться невредимым и почему, сидя верхом на Зиме, делал это с твёрдым знанием: победа почти предрешена. А затем просто наблюдал, ждал, отдавал приказы — и лишь когда настало время, сам вступил в битву. В схватках с дотракийцами и Безупречными Джейс не участвовал лично — лишь планировал, где, когда и как они произойдут.       Он не проронил ни слезы, наблюдая за уничтожением дотракийцев. Под началом Дейенерис они, быть может, и изменились — но в душе оставались насильниками и мародёрами. Джейс был уверен: рано или поздно они вернутся к своему. Если уже не вернулись. Что до Безупречных — он дал Серому Червю возможность изменить их судьбу. Шанс спасти своих людей, если не себя самого. Джейс не питал иллюзий: их командир должен умереть.       Тактику, которую они изберут в случае отказа, нетрудно было предугадать. Как рыцари Долины стремятся сломить врага кавалерийской атакой, а дотракийцы — проскакать по открытому полю, так Безупречные обратились бы к урокам Кхора и увидели в них путь к победе. Однако Джейс был не кхалом Теммо. И воины, которых он выставил против них, — не Дотракийские Ревуны. Стрелы, арбалетчики, их собственное ослабленное состояние после пребывания на Наате — о чём леди Малора охотно ему поведала, — он использовал всё это, чтобы разбить их. Так и поступил, и лишь когда всё было сделано, отдал приказ коннице идти на них.       Город и его гарнизон должны были пасть перед скрытностью, внезапностью и подавляющей силой. Все три были на его стороне, и он воспользовался каждым. Брандон Сноу, бойцы Дружины Розы, Давос — и наконец его собственный клинок: этого было достаточно, чтобы вырвать город и Красный Замок из рук Тириона и Брана. А честь и рыцарство — чтобы сдержать обещание, данное вернейшему другу.       — Большая Женщина — она будет там?       — Да.       — Она свирепа, Король-Ворон. Не сдастся.       — Нет. Придётся её победить.       — Победить? Не убить?       — Я не ищу её смерти, старый друг.       Чего нельзя было сказать о других, укрывшихся в этом замке. Одного из них только что приволокли к нему — и тот хныкал и рыдал, как истинный трус.       — Пожалуйста, Джон… Пожалуйста… Я…       — Бросьте его в Чёрные Казематы. Не хочу его ни видеть, ни слышать до казни, — сказал Джейс, и сир Ашер исполнил приказ.       Вид заплаканной Лилли с детьми не пробудил в нём ни капли жалости к человеку, которого она так неразумно любила. Как и её собственные рыдания. Одного кивка Джейса хватило, чтобы Вель увела женщину с детьми прочь.       Тириона он нашёл пьяным — чего и следовало ожидать. Горькая усмешка играла на лице Десницы-Родичеубийцы — тот понял, что его переиграли и обошли.       — Позаботьтесь, чтобы он протрезвел до конца своих дней, — сказал Джейс, пока сир Давен Ланнистер с видимым удовольствием уводил родича в Чёрные Казематы. Джейс отправил с ним нескольких людей вольного народа — в охрану к Тириону и чтобы убедиться, что среди Ланнистеров не осталось родственных связей, способных помочь узнику.       Бран сидел в своём кресле на колёсах на зубцах Красного Замка. Глаза его побелели — он парил над городом Чёрным Драконом. Джейс улыбнулся, шагая к нему. Тёмная Сестра в его руке жаждала крови предателя.       — Залдризес буздари иксос даор, — произнёс он, вонзая тонкий клинок в тёмное бесчувственное сердце Брана.       Свирепейший из сыновей.       Зов был едва слышен — но он всё же услышал его. Мать погибла — и всё же не совсем. Откуда доносился зов — изнутри него самого или из бездыханного тела, которое он нёс в когтях, — не имело значения. Дрогон хотел ответить на него — и ответил.       Над морями, горами и землями — знакомыми и незнакомыми. Сквозь дым и пламя он летел вперёд. Когда приземлялся — это было ради пропитания, хотя голода он не чувствовал. Ради питья, хотя жажды не было. Главным же образом — чтобы дохнуть теплом на её холодное тело и попытаться раздуть огонь, который, он знал, таился в ней. Он тёрся головой о её холод — так бережно, как только мог. Гнал его прочь всем, чем располагал, кроме собственного пламени. А затем, когда наступало утро или опускалась ночь, когда усталость отступала и оставалась лишь скорбь, Дрогон снова брал мать в когти — и полёт возобновлялся.       Куда летел — не знал. Но когда путь его закончился — завершился надеждой и нетерпением. Здесь были другие огни. Огни, что горели слабее его собственного, — но огни, способные, быть может, сделать то, что его пламени было не под силу. И он ждал, наблюдал, угрожал и уговаривал, ясно давая понять, что не потерпит, чтобы его матери причиняли дальнейший вред. Что ищет их помощи и их покорности — и не побоится показать им драконье пламя, чтобы получить и то, и другое.       Вскоре он услышал иной зов. Тот, на который не хотел отвечать — и всё же не мог не ответить. Голос, звавший из темноты и стремившийся сделать его рабом своих прихотей. Поначалу он противился — это давалось ему легко. Затем отверг голос полностью. Ждал вместо этого, пока голос матери окрепнет. Затем — от скуки, усталости или просто любопытства — впустил голос в свой разум, и пока тот выискивал его тайны, Дрогон отправился на поиски тайн самого голоса. Нашёл истины, ответившие на некоторые вопросы, — но другие так и остались без ответа.       Он простился с матерью, не зная — простые ли это проводы или последние слова, что он когда-либо шепнёт ей. Дрогон отправился в обратный путь — в земли, которые были ему безразличны и куда он не хотел возвращаться. С каждой пройденной милей приближался к ответам, которых искал, и к хозяину голоса, что нежно шептал в его разуме. Голоса, обещавшего ему месть и справедливость за мать. Не ведая, что Дрогону была безразлична одна и не нужна была помощь, чтобы свершить другую.       В голове его возникали образы человека, убившего его мать. Того, чья кровь пахла так же, как кровь его матери и его собственная. И снова голос не понимал: Дрогон уже вынес свой приговор этому человеку — и пожелай он его смерти, никто не смог бы помешать ему. Ему не нужна была помощь, чтобы забрать этого человека из мира живых и отправить в следующий. Уж точно не помощь голоса, который, сам того не ведая, показал ему слишком много о том, кем был на самом деле.       Город лежал под ним. Его улицы всё ещё хранили следы ярости пламени, которое Дрогон обрушил на него по воле матери. Пламени, которое он с радостью обрушил бы вновь, будь она здесь и прикажи ему. Дрогон летел над армиями, сражавшимися друг с другом — одна явно превосходила другую. Он находил утешение в том, что стоит ему только пожелать — и он уничтожит обе, — однако летел дальше и оставлял их нетронутыми.       Когда он почуял его — впустил. Открылся полностью голосу и тому, кому этот голос принадлежал. В его разуме тот обустраивался, как у себя дома, — и Дрогон позволил ему это на несколько мгновений. Позволил отдавать приказы. Выслушал, как ему велят сжечь корабли в бухте и войско у ворот. И лишь тогда дал голосу понять, что знает о нём правду. Что нашёл ответы, которых искал, и теперь знает: именно этот человек — подлинный виновник гибели его матери.       — За мать! — взревел он, вылетая над бухтой и держа путь в земли своих предков. А в его голове голос кричал от боли и муки, пока Дрогон снова и снова обжигал пламенем ворона с тремя глазами.       Закатное море, 307 г. от З.Э.       Девушка без имени.       В Браавосе ей пришлось убить троих. Чёрно-белый дом остался недоволен тем, что она воспользовалась их дарами в собственных целях. В Пентосе она отклонила предложение работать на одного из магистров. Жизнь наёмного убийцы — не то, чего она хотела и к чему стремилась. Припасы, ещё один труп и быстрое бегство — вот всё, что она выиграла от очередной остановки.       Так и продолжалось. Новый порт, новое предложение, угроза, проблема или глупец, пожелавший проверить её умение и меч. Тирош, Лис, Солнечное Копьё, Звездопад, Старомест и Ланниспорт. Почти год в пути — и она была уже ближе к Северу, чем год назад. Арья оставляла за собой лишь мертвецов и убеждалась, что жизнь на корабле скучна и однообразна — и почти не оставляет иного занятия, кроме как оставаться наедине со своими мыслями.       В поисках отвлечения от них она в конце концов затащила в постель одного из членов команды. Этот бедный заблуждающийся дурак не раз признавался ей в любви — и не будь тех снов, что приходили к ней, когда она спала одна, его выставили бы куда раньше. Что до самих снов — Арья не знала, что о них думать, и поначалу просто пыталась их не замечать. Хотя это давалось ей с трудом.       Санса стояла на коленях в Тронном зале — платье её было разорвано на груди, а Мерин Трант хлестал её плашмя клинком. С высоты Железного Трона Джоффри взирал вниз с радостным выражением лица. Он широко улыбался, приказывая гвардейцу бить сильнее — чтобы брат слышал её крики.       Тирион Ланнистер вошёл с каким-то человеком и попытался остановить истязание — но слова замерли у него на устах, когда на него бросился белый волк. Арья наблюдала, как Призрак убивал всех в зале, одного за другим. Джоффри настрадался больше всех — прежде чем Призрак обратил взгляд на Сансу.       — Пожалуйста…       — Пожалуйста…       — Я твоя сестра.       — Джон, не надо… Умоляю тебя.       — Моя сестра мертва, и ты мне не родня, — прогремел голос Джона, пока Призрак разрывал Сансу на части.       Бран карабкался на сломанную башню. Руки и ноги безошибочно находили каждую точку опоры. Он карабкался всё выше, пока не добрался до окна — и Арья увидела то, что увидел он, заглянув внутрь. Цареубийца стоял позади его сестры, двигаясь в ней с выражением чистого наслаждения на лице. Серсея Ланнистер сначала кричала от восторга, а затем — от ужаса, увидев Брана на подоконнике. Затем в мгновение ока оба исчезли — и Арья улыбнулась, увидев, как Джон входит рядом с Призраком. Брат выглядел иначе, чем она его помнила. Джон казался увереннее и спокойнее — и она гордилась им так же, как в тот день, когда впервые услышала, что он стал королём.       — Джон, я…       — Всё, что я делаю из любви, — произнёс Джон, не слушая её, и столкнул Брана с окна. Арья с ужасом смотрела, как брат с грохотом рухнул на землю.       Джендри орудовал молотом, придавая металлу нужную форму. Тонкий клинок был произведением красоты — Арья с трудом верила, что даже её Бык способен создать нечто подобное. Он поднял его на свет, и она увидела завитки, выдававшие в нём валирийскую сталь. Она так пристально смотрела на это, что не заметила рубина и огненной гарды, указывавших на нечто иное. На её глазах рука, держащая клинок, сменилась на затянутую в чёрную перчатку — и голос, который она услышала, заставил её обернуться: Джон говорил — и вонзал меч вперёд. Жажда клинка была вскоре утолена кровью, хлынувшей из раны там, где должно было биться сердце Джендри. Арья закричала, когда её Бык упал на землю и прошептал её имя.       Каждый её сон был вариацией на ту же тему. В большинстве из них Джон убивал кого-то, кого она любила. Сестру, брата или Джендри. В других же — людей, которых она знала, но которые были ей безразличны. Сэмвелл Тарли. Тирион Ланнистер. Серый Червь. Все они находили конец от руки Джона — и Арья никак не могла этого понять.       В ту ночь, когда они погрузили последние припасы на борт, ей привиделся очередной сон о Джоне. Но в этот раз он никого не убивал и снова казался ей братом.       Джон сидел у сердце-дерева, земля вокруг него была покрыта льдом, а он точил оселком лезвие Длинного Когтя. Он так сильно был похож на её отца, что у неё навернулись слёзы и ноги отяжелели. Звук шагов заставил Джона взглянуть на неё и улыбнуться — тепло, так тепло, как умел только он, — и эта улыбка, как всегда, согрела ей сердце и разогнала тревоги и сомнения.       — Знаешь, из всех я любил тебя больше всего, — сказал Джон, поднимаясь. — Сестра моего сердца, если не крови, — добавил он с грустью.       — Я твоя сестра, — заявила она, и Джон покачал головой.       — Моя сестра боролась бы за меня. Никогда не позволила бы им судить меня за то, за что следовало бы восхвалять. Никогда не позволила бы отнять у меня мои права или лишить меня первородства.       — Я… они…       — Не они — ты, — сказал Джон гневно. — Женщина, способная надеть любое лицо, — и всё же не выбравшая ни одного, чтобы даровать мне свободу. Интересно, почему.       — Джон, я…       — Вы все убили Джона Сноу. В тот день в Драконьем Логове, когда решили, что он заслуживает быть отправленным назад — туда, где уже умирал однажды. Вы все его убили — и ни один из вас не потрудился оплакать его.       — Ты жил, Джон, я… ты жил…       — Я умер и стал смертью, Арья. Прошу тебя: не ищи того, чтобы мой клинок был направлен и на тебя. Ибо, пусть это и причинило бы мне боль, я знаю: моя настоящая сестра умерла давно — и я по ней скорблю.       Она проснулась одна. Слёзы текли по щекам, когда она поднялась с постели. Ланниспорт остался за день пути позади, впереди расстилалось открытое море. И всё же снова Арья не знала, какой путь избрать.