Мелькор

Мелькор шел по траве, и каждый шаг давался ему с трудом — его тело, привыкшее к агонии, протестовало против мягкости земли. Он попытался хотя бы мысленно толкнуть проходящую мимо девушку-тэлери, заронить в ее душу зерно зависти… и скорчился от внезапного внутреннего блока. Некто сдержал слово: насилие было для него теперь физически невозможным. Для Мелькора этот месяц стал самым странным и пугающим опытом за всё его существование. Лишённый возможности разрушать, он оказался заперт в теле, которое было совершенным инструментом восприятия, но не имело власти над миром. Сначала он был одержим фантомными болями. Его разум, привыкший к ежесекундным ударам и ожогам, продолжал вздрагивать от воображаемой плети. Он бродил по лесам Оромэ, замирая от каждого хруста ветки. Но когда боль не приходила, её место заполняла пустота. Он ложился на мох и часами смотрел, как солнечные зайчики дрожат на листьях. Он обнаружил, что сок спелого персика на языке — это тоже своего рода потрясение, не менее сильное, чем удар калёным железом, но с обратным знаком. Он пытался бунтовать. Мелькор заходил в кузницы к нолдор, намереваясь бросить одно-единственное слово, которое посеет вражду между братьями. Он открывал рот, но вместо яда из него лилась вежливая похвала мастерству. Он пытался сломать стебель цветка — и его пальцы немели, становясь мягкими, как вата. Это бессилие привело его в ярость, а затем — в состояние холодного созерцания. Он начал наблюдать за эльфами как за странным, хрупким механизмом. Он видел их красоту не как цель для осквернения, а как нечто конечное и завершённое. Больше всего времени Мелькор проводил, наблюдая за Финдекано издалека. Он видел, как принц меняется. Мелькор, величайший психолог среди Айнур, понял: Финьо перестал его ненавидеть. И это было страшнее всего. Он видел, как Финдекано гладит по голове ребёнка-эльфа, а в его глазах при этом вспыхивает та же фанатичная решимость, с которой он скоро будет дробить кости Валы. Мелькор понял: его Палач «исцелён». Финдекано будет пытать его с религиозным экстазом, видя в каждом ударе акт милосердия. К концу месяца Мелькор почти перестал скрываться. Он сидел на ступенях Миндон Эльдалиэва, подставив лицо серебряному свету. Он не раскаялся, нет. Его гордыня трансформировалась. «Если я должен быть объектом, на котором этот мир держит своё равновесие, — думал он, — я буду идеальным объектом». Он начал ценить тишину. В какой-то вечер он поймал себя на том, что напевает мотив одной из песен Финдекано. Когда наступил последний вечер, Мелькор стоял у берега моря. К нему подошёл Финдекано — спокойный, светлый, с глазами, полными неземной любви. — Пора, — сказал Финьо. Мелькор посмотрел на свои чистые руки, на звёзды Элберет, которые он когда-то хотел погасить, и криво усмехнулся. — Знаешь, Палач... — тихо произнёс он. — Этот мир слишком сладок. От него болят зубы. Возвращай меня в темноту. Там, по крайней мере, я буду чувствовать, что я всё ещё существую, пока ты будешь «спасать» меня своей плёткой.