Надежда

Серые плиты чертога встретили их ледяным дыханием Пустоты. Контраст был подобен удару в лицо: после золотого марева Валинора, после запаха моря и мягкости шелка, эта стерильная, вечная тьма казалась физически невыносимой. Финдекано стоял, сжимая в руках рукоять кнута. Его пальцы, еще помнящие тепло руки Маэдроса, теперь сводило судорогой. В голове набатом били слова Некоего о «высшем благе», но сердце предательски сжималось. Одно дело — убеждать себя в саду под пение птиц, и совсем другое — видеть перед собой живую, бледную плоть, которую ты сейчас должен начать разрушать. Его «азарт» на мгновение потух, сменившись тошнотворным осознанием: он снова в клетке. Он — страж, но он же и узник. И чтобы «спасти» мир, он должен убить в себе остатки той нежности, которую только что обрел. Он поднял глаза на Мелькора.Тот уже лежал на дыбе, и это зрелище было жалким и величественным одновременно. Мелькор, который еще вчера высокомерно кривился от «сладости» Валинора, теперь чувствовал, как каждая клеточка его обновленного, изнеженного тела кричит о несправедливости. Трава была мягкой. Море было теплым. Ягоды были сладкими. Теперь же — только холод металла и предвкушение разрывающей боли. После Мандоса пытки были вызовом, игрой воли. После месяца в раю они стали настоящим адом. Мелькор почувствовал, как постыдная жажда вернуться назад затапливает его разум. Ему хотелось выть не от боли, а от утраты того покоя, который он так старательно презирал. — Ну... — выдохнул Мелькор сквозь плотно сжатые зубы. — Чего ты ждешь, мой благодетель? Начинай свое «исцеление». Финдекано замахнулся. Свист рассекаемого воздуха показался ему громче грома. Удар. Мелькор дернулся, и его вскрик — тонкий, сорвавшийся, непривычный к боли после долгого перерыва — эхом разнесся по залу. В этот момент обоих прошила одна и та же обжигающая мысль: Был ли этот отпуск единственным? Некто не сказал «прощайте». Он сказал «продолжим». И это крохотное слово стало для них и проклятием, и путеводной звездой. Финдекано подумал: если он будет «стараться» лучше, если его работа будет безупречной, если весы равновесия будут неподвижны — возможно, Некто снова откроет дверь. Его жестокость обрела новую цель: он будет пытать Мелькора так истово, чтоб заслужить для них обоих еще один месяц света. Мелькор же осознал свою «роль»: его сопротивление, его способность выносить муки, не ломаясь, — это его вклад в их общее «право на отпуск». Они стали сообщниками в этом страшном танце. Палач и Жертва, работающие на износ, чтобы когда-нибудь снова сесть на берегу моря и промолчать целый вечер, глядя на звезды. Первый урок после возвращения был самым кровавым. Финдекано бил с яростью того, кто пытается выместить свою тоску по дому на единственном существе, эту тоску разделяющем. А Мелькор принимал эту ярость, глотая злые слезы. Глубоко внутри него теперь жила надежда. И эта надежда причиняла больше боли, чем любой удар.