Стеклянный покой

Холодный свет люминесцентной лампы резал глаза, превращая стерильную спальню Мегуми в операционную. Он стоял у окна, скрестив руки на груди, и его высокая, подтянутая фигура в черной водолазке казалась монолитом на фоне серой стены.  Токио задыхался в собственном неоновом мареве. Ночной город расстилался внизу ядовито-синим и тревожным рыжим ковром, но сюда, на этаж Мегуми, добирался лишь холодный отсвет рекламных щитов.  Акико зашевелилась на диване. Тихий соп сменился прерывистым вздохом, и она открыла глаза. — Г-где я?.. — прошептала она, пытаясь сесть. Мегуми медленно повернулся. С высоты своего роста он смотрел на нее так, словно изучал мелкий цветок под микроскопом. Она была крошечной — едва доставала бы ему до плеча, если бы встала. Эта разница в масштабах вызывала у него раздражение. — У меня дома. И если ты сейчас же не прекратишь скулить, окажешься на улице, — его голос был сухим и резким. Акико вздрогнула, поспешно одергивая молочную юбку. Серый кардиган сполз с ее плеча, обнажая ключицу, которая на фоне его массивной мебели выглядела пугающе хрупкой. Она подняла на него взгляд, и Мегуми на секунду забыл, как дышать. Ее глаза. Серо-голубые, глубокие, как предгрозовое небо, они сияли на бледном лице, обрамленном идеально прямыми черными волосами. Ровная челка чуть сбилась, приоткрывая чистый лоб. Она смотрела на него с такой безоружной жалостью к самой себе, что внутри у Фушигуро всё перекрутило от ярости. «Твою мать, ну почему ты такая?» — пронеслось в его голове. Он подошел вплотную, заставляя ее задрать голову еще выше. С его ракурса она казалась совсем ребенком — девочка, заброшенная в жестокий мир, о котором она не имела ни малейшего представления. Но в его мыслях всё было далеко не так невинно. Глядя на то, как капрон колготок натягивается на ее коленях, он представлял, как бы впился в её губы, заставляя ее замолчать. Его воображение рисовало картины, от которых по спине пробегал жар: как он впивается пальцами в ее хрупкие плечи, как ломает эту показную чистоту. «Ты выглядишь так, будто тебя можно раздавить одной рукой», — думал он, сканируя взглядом ее дрожащие губы. — «Чистая, нетронутая... Идиотка. Ты вызываешь желание не защитить тебя, а уничтожить. Осквернить этот твой «покой», пока ты не начнешь умолять о пощаде». — Ты хоть понимаешь, что ты натворила? — он наклонился к ней, сокращая дистанцию до опасного минимума. — Твоя техника — это мишень на твоей голове. А ты сидишь здесь и хлопаешь глазами, надеясь на чудо? — Я... я просто испугалась, — пролепетала она, и в углу ее глаза скопилась слеза. — Заткнись. Твой страх мне не интересен, — отрезал он, чувствуя, как его собственные руки непроизвольно сжимаются в кулаки. — Не смей реветь в моей квартире, — прошипел он, едва сдерживаясь, чтобы не схватить её за плечи. — Иди в ванную и приведи себя в порядок. Ты воняешь страхом, и меня от этого тошнит.