𓇼 ˚ 𐌲᧘ᥲʙᥲ 3. Нᥱ ᥰρ᧐ᥴᥙ — ᴛρᥱδуᥔ ˚ 𓇼

      Дверь в надстройку открывается, и шум ветра сразу остаётся снаружи. Здесь – другое пространство. Ымбёль делает шаг внутрь, и первое, что она замечает – это свет. Он мягче, чем на палубе, рассеянный, падает через окна по обе стороны, ложится на деревянные поверхности, на столы, на пол. Помещение не кажется большим, но и тесным его не назовёшь. Столовая занимает основную часть – несколько столов, простые стулья, всё закреплено так, чтобы не сдвигалось при качке. Дерево здесь светлее, чем в каютах. С правой стороны пространство плавно сужается, переходя в кухню. Там уже меньше света, больше металла: рабочие поверхности, полки, закреплённая посуда. И в этой кухонной зоне кто-то есть. Ымбёль замечает его сразу. Он стоит спиной к ним, наклонившись к столу, что-то перебирает, перекладывает. Белая рубашка, тёмные брюки, бескозырка, как и у остальных, но на нём это выглядит… иначе. Легче.       — Хён! — первым подаёт голос Чимин. Сокджин оборачивается и так лучисто улыбается, что в помещении становится на пару градусов светлее.       — О, — он выпрямляется, быстро вытирая руки о полотенце, и Ымбёль замечает, какие у него длинные пальцы, — наконец-то добрались. — В его голосе – ни намёка на напряжение. Только гладкая, как хорошо промасленная поверхность, доброжелательность. Джин выходит из кухни, останавливается напротив. — Вы, значит, наши пассажиры?       — Да, — сразу отвечает Ымбёль. Её слова звучат непривычно тихо. Может, из-за света?       — Тогда рад познакомиться, — кивает мужчина, кланяясь. — Ким Сокджин. Здесь я за еду отвечаю… и за здоровье экипажа. Так что, если что-то болит – ко мне. И если не болит, но хочется, чтобы было вкусно – тоже ко мне. — Чимин усмехается.       — И это не шутка.       — Конечно не шутка, — кивает Сокджин и заинтересованно переводит взгляд на Ымбёль. — Вы уже успели освоиться?       — Более-менее, — неопределённо качает рукой Ымбёль. Ладонь описывает в воздухе ленивую дугу.       — Отлично. Тогда будете знать, куда идти, если станет скучно или… голодно.       — Учту, — улыбается Ымбёль. Сокджин прищуривается, странно внимательно разглядывая её.       — Вас же Ымбёль зовут, да? — уточняет он.       — Да, — подтверждает та.       — Красивое имя. — Джин делает шаг ближе и наклоняется, всматриваясь в её лицо. От него пахнет мукой и чем-то сладким – возможно, ванилью. Ымбёль автоматически отклоняется назад, восстанавливая дистанцию. Джин это замечает… но не комментирует. Только улыбается. — Скажите… а веснушки у вас настоящие?       Ымбёль смотрит на него, и в голове сразу складывается причина вопроса. Логично. Рыжие волосы. Светлая кожа. И где-то глубоко внутри шевелится тёплая волна удовлетворения – значит, выглядит естественно.       — Нет, — с улыбкой отвечает она. — Не настоящие.       — Правда? — В мужском голосе сквозит искреннее удивление. — Я думал, свои.       — Я понимаю, почему вы так подумали, — смеётся Ымбёль, пожимая плечами. — Но нет. Я их рисую.        Сокджин вопросительно моргает. Отводит корпус назад и облокачивается бёдрами о столешницу.       — В смысле… прям рисуете-рисуете?       — Ну да, — подтверждает Ымбёль, и ей нравится, как его лицо вытягивается от удивления.       — Как это вообще делается? — Во взгляде Сокджина появляется лёгкая тень интереса. Ымбёль поправляет ремешок сумки на плече, закусывает нижнюю губу и смотрит вверх, на секунду задумываясь.       — Есть разные способы, — начинает она. — Можно специальными средствами, есть такие тинты, маркеры… некоторые даже кисточкой с пигментом делают. Я обычно просто беру подходящий оттенок и точечно наношу. Главное – не переборщить, — хлопает ладонями по своим щёчкам. Сокджин слушает её, искренне заинтересованный. Ымбёль чувствует, как её напряжение – то, которое она носила в себе с момента посадки, потихоньку стекает с плеч, как вода с гладкого камня.       — И они держатся?       — День – спокойно. Если аккуратно, то и дольше.       Сокджин переглядывается с Чимином, который в этот момент снимает с головы бескозырку, начиная вертеть её в руках, осматривая со всех сторон, и снова смотрит на Ымбёль.       — Интересно… А зачем?       Ымбёль на полвдоха задумывается. Над ответом, а не над самим вопросом. А действительно, зачем? Наверное, дело в том, что идеальность уже не цепляет. Людям важнее выглядеть живыми. Быть может, неровно, с мелкими несовершенствами, которые делают лицо теплее. Потому что иногда проще создать ощущение естественности, чем действительно ей соответствовать. И, наверное, потому что в этом есть выбор. Ты сам решаешь, каким себя показать миру и людям вокруг.       — Мне нравится, как я выгляжу с ними, — отвечает она спустя пару минут. — У меня натуральный цвет волос – чёрный. Как у большинства.       — А сейчас…       — Сейчас – нет, — усмехается Ымбёль, и в этой усмешке – память о первом смелом шаге, о том дне в салоне красоты, когда она сказала мастеру: «Красьте». Затем она смотрит на Чимина. Тот как раз накидывает бескозырку обратно на голову. — Несколько лет назад решила сменить образ. Покрасилась в рыжий… и веснушки добавила.       — Радикально, — замечает Сокджин.       — Возможно. Но мне подошло.       — Вам и правда идёт.       Ымбёль благодарно кивает в ответ и параллельно ловит себя на мысли, что… всё как-то слишком нормально. С Чимином было легко. Теперь вот с Сокджином – тоже легко, непринуждённо. Третий человек. Третий. И ни с кем из них не возникает ни напряжения, ни этого странного ощущения, будто ты что-то делаешь не так просто фактом своего присутствия. Ымбёль ещё раз убеждается в своей догадке. Проблема не в ней и не в «ситуации на борту». Проблема – в одном конкретном человеке. Чимин, конечно, пытался это объяснить. Расставание, эмоции, характер… она это понимает. Правда понимает. У неё самой за плечами не один такой опыт: и когда уходили от неё, и когда уходила она. Но это не даёт права вести себя вот так. Не даёт права срываться на людях, которых ты даже не знаешь. Тем более на тех, кто вообще-то платит за твою работу. Ымбёль переводит взгляд в сторону. Почему все остальные это понимают… а Тэхён – нет? Или понимает, просто не считает нужным вести себя иначе.       — Вот, — негромко вставляет Чимин, до этого молча стоявший рядом, — а ты говорила, что на борту не с кем разговаривать. — Ымбёль бросает на него короткий взгляд, выгибает бровь.       — Я этого не говорила.       — Ещё скажешь.       — Кстати, — Сокджин решает сменить точку – уходит обратно за столешницу, берётся за сковородку, — а где госпожа Сонхва? Я думал, ты им обеим экскурсию проводишь.       Чимин коротко хмыкает, подходит к той же столешнице, за которой стоит Джин, хватает пальцами маленький тток, съедая его за секунду.       — Так и было, — говорит он, прожёвывая. — Но её перехватил Намджун. Они сейчас в каюте капитана, что-то по маршруту обсуждают. Я решил не мешать.       — Понял, — кивает Сокджин. — Надолго?       — Без понятия, — фыркает Чимин. — Может, на десять минут, а может, на полчаса. С Намджуном никогда не угадаешь, если дело касается работы.       Джин слушает его, параллельно доставая из холодильного ящика овощи: огурцы, морковь, зелёный лук. Быстро ополаскивает их в раковине, стряхивает воду, выкладывает на разделочную доску.       — Значит, экскурсия в индивидуальном формате, — усмехается он, переводя взгляд на Ымбёль. Та стоит в метре от столешницы, смущённо опуская взгляд в пол.       — Пока что да, — отзывается Чимин. Затем он снова тянется рукой к уже помытым овощам в миске, хватает огурец, откусывает. — Она уже, кстати, успела познакомиться с первым помощником.       Сокджин мгновенно отрывается от овощей и выдыхает что-то вроде понимающего «а-а» – долгое, протяжное, как вздох над чашкой чая, когда слышишь старую, но всё ещё забавную историю.       — Вот как, — берёт нож и начинает ровно, быстро нарезать огурец соломкой. Сдвигает нарезанное в сторону ладонью, не глядя. — И как? Уже успел очаровать нашу юную пассажирку?       — Очаровать? — ахает Ымбёль. — Сомневаюсь, что это слово вообще применимо в его случае.       — Значит, нет, — констатирует Сокджин, начиная следом нарезать морковь тонкими полосками.       — Даже близко нет, — отрезает Ымбёль и демонстративно жёстко скрещивает руки на груди.       — Знаете, — Сокджин тянется за яйцами, разбивает их о металлическую миску, — за всё время, что мы возим людей, я это слышал… много раз.       Ымбёль поворачивает голову.       — Да?       — Практически от каждого второго. Независимо от пола.       Чимин сбоку хмыкает, подтверждая.       — Сначала – «невыносимый», «грубый», «что у него вообще с настроением», — продолжает Сокджин, загибая пальцы, и Ымбёль замечает, какие у него чистые, аккуратные ногти – удивительная деталь для человека, который постоянно работает с едой. — Потом проходит несколько дней… и мнение людей резко меняется.       — Сомневаюсь, — не верит Ымбёль. Она уже не помнит, когда в последний раз так упрямо отстаивала свою правоту перед незнакомцем.       — Все сомневаются, — легко усмехается Сокджин. — До определённого момента. — Затем он ставит сковороду на плиту, наливает туда немного масла, проверяет рукой температуру над поверхностью. Ымбёль делает вид, что этот разговор её совершенно не интересует, однако, когда Джин замолкает, она ловит себя на том, что ждёт продолжения, и сама не понимает, почему.       — И что же потом происходит? — Она задаёт вопрос быстрее, чем успевает подумать, зачем ей это вообще нужно. Сокджин пожимает плечами, выливает на сковородку тонкий слой яйца.       — Ничего сверхъестественного. Просто… — он начинает сворачивать омлет в рулет, подталкивая тот палочками. Добавляет следующий слой яйца, — если Тэхён сам решает подпустить человека ближе, ты начинаешь видеть его с другой стороны.       — С какой?       — С той, где он не только первый помощник, — говорит Сокджин. — А нормальный человек. Внимательный. Заботливый. — Откладывает готовый рулет на доску, быстро нарезает его ровными кусочками. — Да, он может выглядеть холодным, закрытым, иногда откровенно неприятным… но это только снаружи.       Ымбёль скептически изгибает бровь. Не верит. И всё же где-то глубоко, под рёбрами, шевелится маленький червячок сомнения: а вдруг они правы? Вдруг она и правда сделала выводы слишком быстро?       — Не похоже.       — Сейчас – нет, — соглашается Сокджин и тут же смеётся. — Но вы же только познакомились. — Чимин в этот момент тянется за одним из рулетиков и забрасывает тот себе в рот. Джин тянется к контейнеру с кимчи. — Он внимательный. Очень. Просто… не сразу это показывает.       — И что, — Ымбёль недоверчиво склоняет голову влево, — мне нужно подождать, пока он не решит, что я достойна нормального общения?       Её вопрос повисает в воздухе. Чимин перестаёт жевать, и в этой тишине становится слышно, как масло потрескивает на остывающей сковороде. Сокджин замирает с щипцами в руке – на секунду, ровно на одну долгую секунду.       — Нет, — отвечает он. — Вам вообще ничего не нужно делать. — Сокджин пробует кимчи на вкус – Ымбёль видит, как он задумчиво двигает челюстью, оценивая баланс соли и остроты. Снова перемешивает. — Но если вдруг он сам начнёт говорить – не удивляйтесь.       Ымбёль усмехается и тоже подходит к столешнице – ближе, чем стояла раньше, настолько близко, что чувствует исходящий от сковороды сухой жар. В этот момент Сокджин любезно протягивает ей тарелку с готовыми рулетиками, и она замечает, как аппетитно поблёскивает под светом тонкая яичная корочка.       — Не думаю, что это произойдёт, — сомневается Ымбёль, беря пальцами один из рулетиков.       — Посмотрим, — говорит Джин. Он ничего не добавляет, однако мысленно ставит на то, что через пару дней она заговорит о Тэхёне совсем иначе. А Ымбёль, жуя нежный, сладковатый омлет, делает вид, что не замечает его самоуверенной улыбки. Но замечает. Конечно, замечает.

𓆉𓆉𓆉

      День прошёл… быстрее, чем Ымбёль ожидала. Сначала: экскурсия, разговоры, новые лица, слишком много информации за короткое время. Потом всё как будто… выровнилось. Ритм судна стал понятнее, шаги по палубе, команды, ветер, постоянное движение воды за бортом  – всё склонилось в один фон, к которому Ымбёль начала постепенно привыкать. Оставшуюся часть дня она в основном провела с Чимином. Он оказался самым «удобным» собеседником: лёгким, внимательным, с хорошим чувством границ – не лезет в душу, но и не оставляет в ней холода. Он показывал ей разные части судна, рассказывал какие-то мелочи: где лучше стоять во время качки, где ловится самый сильный ветер, где по утрам особенно красиво видно горизонт. Потом они снова вернулись в столовую.       Обед получился неожиданно домашним. За столом они сидели втроём: Ымбёль, Сонхва и Джин, иногда к ним подсаживался Чимин, иногда заходил кто-то из команды, быстро ел и возвращался обратно к работе. Именно тогда Ымбёль познакомилась с Юнги. Он тихо вошёл, сел, поздоровался. В нём было что-то… спокойное. Он говорил мало, но когда говорил – по делу. Иногда вставлял короткие, сухие комментарии, от которых почему-то становилось легче. С ним тоже оказалось комфортно. Без необходимости что-то из себя изображать. После обеда Сонхва захотела немного отдохнуть, и Ымбёль проводила её в каюту. Осталась с ней ненадолго – просто поговорить, убедиться, что всё в порядке, потом снова поднялась наверх.       Дальше время потекло ещё быстрее. Ымбёль то возвращалась в столовую, где Сокджин периодически втягивал её в разговор, то выходила на палубу, где иногда сталкивалась с Чимином или Юнги. Они говорили о всяком: о маршруте, о работе на судне, о том, как проходит их обычный день. С остальными она пересекалась лишь мельком. Но даже этого хватало, чтобы понять: команда действительно слаженная, дружная. С Тэхёном за весь день она больше почти не сталкивалась. Пару раз видела его издалека – на палубе, у управления. Всегда занятого. И всегда – отдельно от всех. И это, почему-то, только усиливало её первое впечатление о нём, как о человеке, с которым в принципе невозможно наладить контакт.       К ужину они снова собрались в столовой. На этот раз людей было больше. Атмосфера стала живее. Сокджин шутил, Чимин подхватывал, даже Юнги иногда вставлял что-то своё. Сонхва выглядела довольной. Ымбёль – спокойнее, чем утром. Но к десяти часам жизнь на борту начала постепенно затихать. День закончился. И впереди была ночь – первая ночь в открытом море.       Ымбёль уже в каюте, переодетая. На ней свободный клетчатый пижамный комплект: рубашка с длинным рукавом и такие же широкие штаны. На ногах – простые плоские чёрные тапочки. Рыжие волосы собраны в небрежный хвост на затылке. Ымбёль стоит у кровати и поправляет постель: расправляет рукой складки на простыне, взбивает подушку. Всё это помогает ей окончательно переключиться со дня на ночь.       И вот её взгляд уходит в сторону окна, расположенного у стены рядом с кроватью. За ним – вода. Только вода: чёрная, плотная, бесконечная. Она почти не отражает свет, только иногда сдвигается, ломается. Никаких огней, никаких ориентиров. Только движение. Ымбёль смотрит и почти не дышит. Намджун говорил, что к утру они будут уже на Чеджу. Значит, вставать придётся рано. Завтра будет длинный день, новая остановка, новые места. Ымбёль отводит взгляд от окна и возвращается к кровати. Тянется к лампе и щёлкает выключателем. Свет гаснет, оставляя только мягкий полумрак – тот, в котором предметы уже не имеют чётких границ. Гул судна становится заметнее, как будто вместе с темнотой усиливается всё, что раньше пряталось за светом. Ымбёль опускается на кровать, поджимает под себя одну ногу, уже тянется к одеялу, чтобы накинуть его на плечи…       И в последний момент бросает взгляд на дверь, нервно сглатывая. Круглый иллюминатор. Тёмный снаружи, однако с её стороны он сейчас, по сути, как окно. Из коридора при свете спокойно можно увидеть всё, что происходит внутри. Ымбёль хмурится. Чимин ведь говорил об этом утром, что там есть заслонка, что её можно просто закрыть, и всё, никакого обзора. Ымбёль вздыхает, отбрасывает край одеяла и встаёт. Тапочки мягко скользят по полу, когда она подходит к двери. Проводит рукой по металлическому ободу иллюминатора, нащупывает край заслонки.       — Так… — Она берётся за неё, пытается сдвинуть. Ничего. Давит сильнее. Металл едва слышно скрипит, увы, никак не желая поддаваться. Ымбёль меняет хват, пробует, тянет на себя, потом от себя. Заслонка остаётся на месте. — Серьёзно?..       Пробует снова, толкает, тянет. Но нет. Она либо заклинила, либо… вообще не двигается. Ымбёль с минуту смотрит на неё. Потом раздражённо выдыхает через нос. Отлично. Она отступает на полшага назад, снова смотрит на иллюминатор, проверяя, а вдруг показалось. Но нет. Он по-прежнему открыт. И это значит, что при желании любой, кто пройдёт по коридору, может остановиться… и посмотреть внутрь. Ымбёль снова подходит ближе, проводит пальцами по краю заслонки, надеясь найти какой-то механизм, который она упустила. Но его нет. Или он не работает.       — Ну давай… — бормочет Ымбёль себе под нос, снова упираясь пальцами в край заслонки. — Не может же она просто так не двигаться. — Она наклоняется ближе, щурится, проводит пальцами по стыку. — Либо фиксатор… либо направляющая… — тянет – без толку. Толкает – тот же результат.       Ымбёль задумывается, потом резко разворачивается и берётся за ручку двери. Щёлк. Дверь открывается, и в каюту сразу врывается прохладный воздух с коридора. Снаружи – довольно темновато, да и коридор выглядит пустым. Ымбёль делает шаг наружу, оказывается в узком проходе, разворачивается к двери и теперь уже снаружи рассматривает иллюминатор.       — Может, с этой стороны… — Проводит рукой по металлическому ободу, ищет хоть какой-то зацеп, механизм, щель. Ничего. Снова заглядывает внутрь каюты, тянется рукой через проём, пытается сдвинуть заслонку изнутри, одновременно удерживая её снаружи. Пальцы немеют от неудобного положения. — Ну давай… ну же…       Ымбёль отступает, смотрит на иллюминатор. Если бы это был обычный механизм, он бы уже хотя бы дал ход. Значит либо заело, либо что-то сломано в самой направляющей. Коридор остаётся пустым. Ымбёль прислушивается и понимает: почти все уже спят. Вахта наверху – она помнит, как ещё вечером кто-то из команды поднимался сменяться. Остальные разошлись по каютам. Судно не спит, но люди – да. Тогда она снова наклоняется к иллюминатору, проводит пальцами по краю, надеясь на чудо.       — Ладно… если чуть поддеть… — шепчет она, оглядываясь в поисках чего-то тонкого и плоского, чтобы подсунуть под край.       И в этот момент она слышит шаги. Со стороны поворота коридора, где находятся душевые. Ымбёль автоматически поворачивает голову и почти сразу видит его. Тэхён выходит из-за угла, идёт по коридору, не спеша. На нём чёрная майка, тёмно-серые штаны, на ногах тапки. Через плечо переброшено полотенце, которым он на ходу протирает лицо. Он не смотрит по сторонам. Просто идёт вперёд, сосредоточенный на своих движениях, будто вокруг вообще никого нет.       Ымбёль смотрит на него, моргает и даже в приглушённом свете коридора невольно отмечает: Тэхён не просто подтянутый. У него сильное, чётко выстроенное тело: широкие плечи, плотная линия рук, рельеф, который угадывается даже под обычной тканью майки. Сексуальный. Она ловит себя на этой мысли и почти сразу раздражённо отводит взгляд. Неважно. Совсем неважно. Тэхён тем временем заканчивает вытирать лицо, опускает полотенце на плечо и только тогда замечает Ымбёль, стоящую в коридоре. В клетчатой пижаме, с собранными в хвост волосами, у своей же двери, где она уже несколько минут безуспешно возится с иллюминатором. Он смотрит и просто идёт дальше. Проходит мимо, как будто её присутствие – это что-то, не требующее реакции. Доходит до своей двери, которая находится прямо напротив её, берётся за ручку.       Ымбёль несколько секунд стоит, не двигаясь. В груди клокочет – смесь досады от беспомощности перед заслонкой и острого, нелогичного раздражения на его равнодушие. Мысль в голосе возникает чуть ли не сразу. Идти сейчас искать кого-то из механиков – Чонгука, Юнги… бессмысленно. Поздно. Все уже разошлись по каютам. Да и она толком не знает, где кто живёт. Стучаться в незнакомые двери в такой час? Нет. А заслонку нужно закрыть. Нужно. Она коротко смотрит на иллюминатор – тёмное стекло, в котором смутно отражается её собственное лицо, потом снова на спину Тэхёна. Ей не нравится эта идея. Вообще не нравится. Но оставлять всё как есть – ещё хуже. Тогда она выдыхает, собираясь с мыслями, разворачивается к нему лицом, и делает шаг вперёд.       — Подождите.       Тэхён уже почти открывает дверь – ручка повёрнута на треть, но он останавливается. Не сразу оборачивается, сначала просто замирает на месте, как будто решает, стоит ли вообще реагировать. Потом настороженно поворачивает голову в её сторону – медленно, только голову, не корпус. Ымбёль стоит у своей двери; одна рука лежит на металлическом ободе иллюминатора.       — У меня… заслонка не работает. На двери. — Она отходит в сторону, давая понять, о чём именно речь, и указывает пальцем на иллюминатор. — Я не могу её закрыть. Вы не могли бы… посмотреть? — Она не добавляет «пожалуйста».       Тэхён смотрит на неё через плечо. Без раздражения, но и без желания вникать. Он слегка сжимает ручку двери, готовый зайти внутрь.       — Я не механик. Это не ко мне. Обратитесь к… — Он не договаривает. Ему, в общем-то, всё равно к кому. И уже начинает открывать дверь. Ымбёль зло раздувает ноздри и упирает руки в бока – локти торчат в стороны, как у рассерженной чайки.       — Вы первый помощник. Значит, это всё-таки к вам. — Пауза. — Это бытовая мелочь, — добавляет Ымбёль, сердито ударяя носком правой ноги по двери своей каюты. — Которая, по идее, должна работать.       Тэхён всё-таки поворачивается. Абсолютно без интереса смотрит на круглый иллюминатор – на стекло, на металлический обод, на заслонку, решая, игнорировать её дальше или нет.       — Скажите Чонгуку или Юнги. Они разберутся, — и снова делает движение, собираясь зайти внутрь своей каюты. Ымбёль резко подаётся вперёд, почти хватая его за локоть.       — Сейчас? — восклицает она, вовремя одёргивая себя. Тэхён снова останавливается.       — Нет, — ровно отвечает он. — Утром.       — Я не могу ждать до утра.       — Придётся.       Ымбёль делает два шага в левую сторону, и снова останавливается, вставая так, чтобы оказаться прямо в его поле зрения. Ставит руки на талию и смотрит Тэхёну в левый профиль, не отрываясь. Тот косится на неё краем глаза – тёмно-карий, почти чёрный в этом свете, без всякого выражения.       — У меня дверь с открытым иллюминатором, — повторяет Ымбёль.       — И? — дёргает бровью Тэхён.       — И через неё видно всё, что происходит внутри.       Тэхён смотрит на неё так, будто не до конца понимает, в чём проблема. Его взгляд опускается ниже её лица, скользит по вороту пижамной рубашки, по ключицам, которые видны из-за того, что верхняя пуговица не застёгнута, и тут же возвращается обратно к глазам. Ничего не говорит про это. Просто отмечает и… забывает.       — Коридор пустой, — отмечает он, кивая подбородком в сторону абсолютно пустого коридора.       — Сейчас – да, — соглашается Ымбёль.       — И ночью будет пустой.       — Вы уверены?       Тэхён недовольно прищуривается на неё.       — Да.       — А я – нет. — Ымбёль настырно скрещивает руки на груди. — Посмотрите хотя бы.       Тэхён смотрит на неё, и в какой-то момент перестаёт слушать слова. Слышит только тон, настойчивость. Кан Ымбёль не повышает голос, не срывается, не суетится, и именно это раздражает сильнее всего. Потому что это не эмоция. Это осознанное давление. Он уже было собирался закрыть дверь и закончить этот разговор, ибо это не его зона, не его задача. И вообще – не та проблема, которая стоит того, чтобы решать её сейчас. Но эта девчонка не отступает. Стоит напротив, смотрит прямо и не делает ни шага назад. Тэхён коротко выдыхает через нос. Внутри поднимается знакомое чувство злости. Он не любит это. Не любит, когда на него давят.       И что хуже всего – Ымбёль ведёт себя так, будто уверена, что он всё равно уступит. Эта мысль задевает сильнее, чем сама просьба. Тэхён задерживает на ней взгляд. Проверяет. Ждёт, что она сдастся, отступит, скажет «ладно». Но она не отступает. И в этом есть что-то… чистое, неприятно цепляющее. Тэхён проводит языком по внутренней стороне щеки, сдерживая реакцию, и на миг отворачивается – взгляд скользит по пустому коридору, по тусклым лампам на потолке, по собственной двери, которая так близко и так недосягаема сейчас. Можно было бы просто уйти. Проигнорировать. Оставить её с этой проблемой до утра. И он почти делает это. Но остаётся. Потому что теперь это уже не про заслонку. Это про принцип.       — Отойдите.       Ымбёль молча делает шаг в сторону, освобождая ему место у двери, но остаётся рядом. Тэхён подходит ближе, перекидывает полотенце на другое плечо, наклоняется к иллюминатору, проводит пальцами по металлическому ободу.       — Где заклинило?       — Не двигается вообще, — отвечает Ымбёль. — Ни туда, ни сюда.       Тэхён берётся за край заслонки, пробует сдвинуть. Ничего. Давит сильнее. Металл скрипит, однако остаётся на месте. Тэхён хмурится.       — Давно так?       — Не знаю, — пожимает плечами Ымбёль. — Я только сейчас заметила.       Тэхён меняет хват, упирается пальцами в стекло, пробует провернуть механизм. Снова безрезультатно.       — Фиксатор, скорее всего, слетел, — бросает он.       — Или направляющая зажата, — спокойно добавляет Ымбёль, прижимаясь правым плечом к стене.       — Вы… разбираетесь? — удивлённо косится на неё Тэхён.       — Немного.       Тэхён снова возвращает внимание к заслонке, протирая краем полотенца лоб – ткань впитывает мелкие капельки пота, выступившие от напряжения. Осматривает край, ведёт пальцами по стыку.       — Тут люфт должен быть, — говорит он, скорее себе, чем ей.       — Должен, — подтверждает Ымбёль. — Но его нет.       Тэхён пробует надавить с другой стороны, смещает угол. Скрип, но движения всё равно нет. Тэхён запальчиво выдыхает – воздух вырывается сквозь стиснутые зубы.       — Заклинило.       — Я уже догадалась.       Тэхён бросает на неё короткий, острый взгляд.       — Тогда зачем звали?       — Чтобы убедиться, что это не я что-то не так делаю.       Секунда тишины. Тэхён возвращается к заслонке, уже с заметным усилием пытается сдвинуть её вниз – мышцы на предплечьях напрягаются, вены выступают под кожей. Металл отдаёт под рукой, но не больше – мелкая вибрация, и всё.       — Чёрт… — Он отпускает, выпрямляется, потом снова наклоняется. — Если силой давить – можно окончательно сломать.       — Уже звучит не обнадёживающе, — замечает Ымбёль. Тэхён игнорирует, снова берётся за край заслонки. Ничего. Только тот же глухой звук. Тэхён смотрит на механизм, пытаясь просчитать вариант – взгляд бегает по стыкам, по краям, по заклёпкам. Ымбёль стоит рядом и наблюдает, скрестив руки. — И? — спрашивает она.       Тэхён не отвечает сразу. Проводит пальцами по краю ещё раз. И только потом говорит:       — Не закрывается. — Он ещё секунду смотрит на заслонку, окончательно убеждаясь, что сейчас здесь ничего не сделать. Потом выпрямляется, отходит на шаг, и полотенце сползает с плеча, повисая на сгибе локтя. — С утра скáжете Чонгуку, — бросает Тэхён. — Он посмотрит, — и, не задерживаясь, выходит из её каюты обратно в коридор. Ымбёль остаётся стоять у двери, глядя на этот чёртов иллюминатор.       — В смысле… с утра?.. — хлопает ресницами она. — Серьёзно? Просто лечь спать и оставить всё как есть? — Тэхён уже берётся за ручку своей двери, но останавливается, не понимая сути трагедии.       — А в чём проблема?       — В открытой двери, — чётко проговаривает Ымбёль, указывая большим пальцем за свою спину, на круглое стекло. — Через которую видно всё, что происходит внутри.       Тэхён поворачивается к ней лицом и помещает руки в карманы своих мешковатых штанов.       — Я уже сказал. Коридор пустой.       — А если кто-то подойдёт?       — Все спят.       — А если не все?       Тэхён устало закатывает глаза, словно хочет показать, насколько этот разговор его выматывает.       — Никто не будет стоять у вашей двери и смотреть внутрь, — говорит он. Ымбёль усмехается.       — Вы уверены?       — Да.       — А если я, например, буду переодеваться? Или, не знаю… спать без одежды?       Тэхён смотрит на неё и в первую секунду даже не столько слушает, сколько фиксирует. Формулировку. Тон. Подачу. «Переодеваться». «Спать без одежды». Он машинально прокручивает это в голове, пытаясь понять, что именно Кан Ымбёль сейчас делает. Это действительно вопрос? Или намеренная провокация? В её голосе нет смущения или неловкости. Значит, не случайно. Он улавливает в её словах лёгкий оттенок флирта. Попытку сбить его с позиции, вывести на реакцию, на какой-то другой уровень разговора.       И это раздражает.       Не потому что звучит слишком смело, а потому что… не работает. Тэхён смотрит на неё, ожидая, что за этим последует что-то ещё: смущение, пауза, хотя бы намёк на то, что она понимает, как это прозвучало. Но ничего. И внутри – пусто. Никакого интереса, никакой реакции, которую Ымбёль, возможно, рассчитывала получить. Только чёткое понимание: она давит, проверяет границы и делает это вполне сознательно. Тэхён выдыхает. Если это попытка его зацепить – мимо. Если попытка вывести из равновесия – тоже. Всё, что он чувствует – это нарастающее раздражение.       И ещё более чёткое желание закончить этот разговор как можно быстрее.       — Тогда не переодевайтесь у двери, — спокойно отвечает Тэхён. Ымбёль выгибает бровь.       — Серьёзно?       — Серьёзно. До утра ничего не изменится. — Тэхён открывает дверь своей каюты.       — Подождите, — останавливает его Ымбёль. Тэхён замирает на полдвижении. — Посмотрите ещё раз.       — Я уже посмотрел, — отрезает тот.       — Посмотрите ещё раз, — повторяет Ымбёль. Теперь Тэхён всё-таки поворачивает голову. Ымбёль стоит напротив, скрестив руки. В её взгляде – чистое, намеренное, настоящее упрямство, как гвоздь, который забили в доску и оставили торчать.       — Я вам уже объяснил, — напоминает Тэхён, перекидывая полотенце с плеча на плечо. — Эту проблему сейчас не решить. Ждите до утра.       — Вы уверены? — наклоняет голову Ымбёль. — Или просто не хотите разбираться?       — Это не моя зона ответственности, — супит брови Тэхён.       — Вы первый помощник капитана, — сразу парирует Ымбёль. — Если на судне что-то не работает – это как минимум ваша проблема. — Тэхён молчит – челюсть сжата, висок пульсирует. Ымбёль делает шаг ближе. — Или у вас работа заканчивается ровно там, где заканчивается штурвал?       Тэхён шумно втягивает воздух и так же резко выпускает его.       — Вы серьёзно сейчас? — шипит он.       — Абсолютно, — не отстаёт Ымбёль. — Я плачу за эту поездку. И хочу хотя бы базовую приватность. — Короткая пауза. — Это не роскошь.       Тэхён ничего не отвечает, просто смотрит. Ымбёль выдерживает его взгляд, переставая хмурить брови.       — Или мне стоит обратиться к капитану, раз уж для вас это слишком мелкий вопрос?       Фраза цепляет Тэхёна сразу. Раздражение внутри поднимается ровной, неприятной волной. Не потому что Ымбёль действительно собирается жаловаться Намджуну – вряд ли. А потому что она намеренно выбирает именно этот ход: давить. Давить, но не на эмоции. На иерархию. На его место на этом судне. Тэхён считывает это мгновенно. Ымбёль не просит, не ноет, не пытается понравиться. Она просто методично ищет, куда надавить, чтобы сдвинуть его с позиции. Это злит сильнее, чем если бы она просто повысила голос. Это не растерянность. Это вызов. Если вы не решаете проблему – я пойду выше. Тэхён неторопливо проводит языком по внутренней стороне щеки, сдерживая реакцию.       Самое неприятное в том, что формально Ымбёль права. Если первый помощник отмахивается от проблемы, логично идти к капитану. Но именно это и бесит – то, что она уже успела так быстро встроиться в их внутреннюю систему и использовать её против него. Упрямая. Настырная. И раздражающе спокойная. Если Ымбёль сейчас действительно пойдёт к Намджуну, это будет лишний разговор, лишнее объяснение, лишняя возня посреди ночи из-за дурацкой заслонки. Проблема мелкая, и именно поэтому её нужно заткнуть быстро. Тэхён смотрит на неё и думает о том, что эта женщина, похоже, из тех, кто не отпустит ситуацию, пока не заставит её работать в свою пользу.       Из тех, кто не ломается, а гнётся – и гнёт других.       — Вы настырная, — наконец произносит Тэхён.       — Я последовательная, — блокируется Ымбёль. Тэхён ещё минуту стоит без движения, а потом всё-таки делает шаг вперёд.       — Отойдите, — тон тот же, однако в нём уже нет прежнего безразличия. Ымбёль сразу делает шаг в сторону, освобождая ему проход. Тэхён проходит мимо неё обратно в каюту, останавливается у двери, снова берётся за заслонку. Становится ближе к двери, упирается рукой, потом плечом, пробует сдвинуть механизм под другим углом. Металл отзывается, скрипит, и в моменте кажется, что он поддаётся. — Есть…       Заслонка едва сдвигается и тут же отскакивает обратно. Тэхён меняет положение, снова давит.       — Да что с тобой…       Ымбёль всё это время стоит на месте. Она сначала держится в стороне, однако постепенно подходит ближе, наклоняется, заглядывает Тэхёну через плечо, пытаясь понять, что именно он делает.       — Там, может, с внутренней стороны заело… — говорит она. Тэхён не отвечает. Ымбёль делает ещё полшага ближе и в этот момент ловит запах: аромат мужского геля для душа ещё не рассеялся. Он ложится поверх солёного воздуха и металлического запаха судна, переплетается с солью и всё равно остаётся самым заметным.       Ымбёль с минуту не двигается. Даже не сразу осознаёт, насколько близко подошла. Она практически у него за спиной, и если бы он резко выпрямился, они бы столкнулись. Тэхён сначала этого не замечает. Он снова давит на заслонку, наклоняется вперёд, меняет угол и только потом чувствует. Тепло чужого тела. Он останавливается, медленно поворачивает голову и видит её – почти у своего плеча. Её взгляд, направленный не на него, а на механизм, несколько выбившихся прядей у лица, тёплый оттенок кожи, мягкая линия губ, рыжие волосы, контрастные веснушки. Красивая. Объективно. Стройная, ухоженная, с тем типом внешности, который обычно не требует усилий, чтобы привлечь внимание. И именно поэтому это тут же обесценивается. Неважно. Никакого отклика внутри, только короткая, холодная констатация, как запись в журнале: «пассажирка, рыжие волосы, веснушки». И следом – привычное раздражение от того, что она снова оказалась слишком близко.       — Отойдите, — сурово басит Тэхён. Ымбёль моргает, делает шаг назад и отворачивается. Бубнит что-то про «я просто смотрела». Тэхён возвращает взгляд к заслонке. — Не мешайте, — говорит он и меняет хват. Пальцы уходят ниже, нащупывают край направляющей. Тэхён упирается большим пальцем, второй рукой фиксирует обод иллюминатора.       Слегка тянет в сторону, пытаясь словить нужный угол. Металл снова скрипит. На этот раз – глубже. Заслонка дёргается и медленно, с сопротивлением, начинает сдвигаться – сантиметр, потом два. Ымбёль невольно подаётся вперёд, забывая о том, что Тэхён только что её отогнал.       — Получилось?       Тэхён молчит. Доводит движение до конца, ещё раз поджимает край, проверяя, чтобы она не съехала обратно, и только потом отпускает. Иллюминатор закрыт. Полностью. В каюте сразу становится темнее – темнота сгущается по углам, как чернила в воде. Тэхён пару секунд смотрит на заслонку, проверяя, держится ли. Ждёт – пять ударов пульса. Не двигается, потом выпрямляется.       — Закрыто.       Ымбёль переводит взгляд с заслонки на него.       — Наконец-то.       — Обратно вы её нормально не откроете, — говорит Тэхён, отряхивая ладони. — Завтра с утра скажите Чонгуку. Пусть починит.       — То есть это временно?       — Да. Я её просто сдвинул. Там что-то зажало внутри. — Тэхён щёлкает пальцем по ободу иллюминатора. — И не дёргайте её лишний раз, — бросает через плечо. — Иначе заклинит окончательно. — После этого он выходит из её каюты так же спокойно, как и вошёл. Без лишних слов. Просто делает шаг в коридор, проходит пару метров, останавливается у своей двери напротив и берётся за ручку.       — Спасибо, — говорит Ымбёль ему вслед. Тэхён не оборачивается, не замедляется, просто открывает дверь, как будто ничего не слышал. Ымбёль замирает в проёме своей каюты, глядя ему в спину. И это почему-то раздражает сильнее, чем весь их немногословный разговор до этого. — И вам спокойной ночи, — добавляет она уже с заметной иронией, с вызовом, который никто не принимает.       Тэхён заходит внутрь. Ни слова, даже намёка на реакцию. Ымбёль в тонкую нитку сжимает губы.       — У вас принцип какой-то? — кидает она в его сторону. Тэхён уже стоит в своей каюте, одной рукой удерживая дверь, полуобернувшись – только голова повёрнута, корпус остаётся неподвижным.       — Какой?       — Не отвечать людям.       Тэхён искоса смотрит на неё.       — Я ответил.       — Где?       — Там, где это было нужно.       Ымбёль усмехается, опираясь спиной на дверной косяк.       — А сейчас не нужно?       — Нет.       — Потрясающе.       Тэхён поворачивается к ней лицом, упираясь обеими ладонями в оба дверных косяка. В каюте за его спиной темно – ни одного включённого света.       — Я решил вашу проблему.       — Да, — согласно кивает Ымбёль. — И на этом ваши социальные функции закончились?       Тэхён выдыхает, коротко и резко, отсекая лишние слова.       — А должны продолжаться?       — Обычно да, — разводит руками Ымбёль. — Люди хотя бы отвечают, когда к ним обращаются.       — Я ответил.       — Нет, вы просто решили, что на этом всё.       Тэхён смотрит на неё и уже не столько слушает, сколько отслеживает: реакцию, настойчивость, то, как Ымбёль держит взгляд, как не отступает, как будто имеет на это право. И это первое, что его цепляет. Право. Откуда? Пассажир, да. Оплатила маршрут – точнее, её бабушка. На этом всё. Никаких дополнительных обязательств. Никаких «объясните мне», «почему вы так себя ведёте», «обратите на меня внимание». Но она говорит так, будто он должен. Ответить, включиться, дать ей какую-то реакцию, кроме той, которую он уже выбрал. И это выбешивает. Потому что он не обязан, и потому что Кан Ымбёль не понимает этого – или, что хуже, понимает, но всё равно давит.       Тэхён замечает, как она формулирует вопросы. А именно – с той самой подложкой, которая требует ответа. Как будто любое его молчание – уже повод продолжить. Она не отступает, и в какой-то момент Тэхён понимает в чём дело. В самом факте её присутствия. Вовсе не в двери или иллюминаторе. Она не ведёт себя как человек, который оказался на чужом судне. Она ведёт себя как человек, который собирается влезть в его пространство. И это он обрезает сразу. Потому что если сейчас дать хотя бы минимальный контакт, дальше будет больше. Вопросов, разговоров, присутствия. А ему это не нужно. Вообще. Тэхён смотрит на неё, и в этот момент принимает для себя простое решение – держать её на расстоянии.       Любой ценой.       — Вам этого недостаточно? — поднимает брови Тэхён.       — Представьте себе, — парирует Ымбёль. Её голос дрожит на самых верхних нотах. Тэхён прикрывает глаза, заставляя себя не реагировать.       — Тогда не обращайтесь ко мне в следующий раз.       — С удовольствием, — отрезает Ымбёль и резко заходит к себе в каюту. — Если будет выбор.       Они стоят каждый у своей двери. На расстоянии нескольких шагов, которое кажется бесконечным.        — Отлично, — говорит Тэхён.       — Отлично, — повторяет Ымбёль и демонстративно громко захлопывает дверь. Она остаётся в каюте одна. Сердце колотится где-то в горле. В темноте, которая стала ещё гуще после закрытого иллюминатора, она слышит собственное дыхание и запах его геля для душа, что всё ещё витает в воздухе. Ымбёль закрывает глаза и прижимается лбом к двери. Только сейчас она понимает, как сильно дрожат её пальцы.

𓆉𓆉𓆉

      Утро на воде приходит иначе. Без привычных звуков города, машин за окном, голосов за стеной. Только глухой, ровный гул судна и лёгкое покачивание, которое ощущается даже во сне. Ты спишь… и не совсем понимаешь, где находишься – где-то между явью и тем особым, морским забытьём, когда границы между сном и реальностью становятся зыбкими, как сама вода за бортом. Это ощущение остаётся даже в момент пробуждения. Сначала – тишина. Потом – резкий стук. Ымбёль распахивает глаза и… не понимает ничего. Где она? Почему всё вокруг слегка движется? Почему потолок выглядит… чужим? Стук повторяется. Ымбёль моргает, поднимается на локтях, оглядывается по сторонам: каюта, приглушённый свет, окно, за которым движется вода.       Судно. Точно. Она выдыхает, проводит рукой по лицу, пытаясь окончательно проснуться. Стук снова повторяется. Ещё настойчивее.       — Да иду… — Ымбёль тянется к прикроватной тумбе, на ощупь находит телефон, включает экран. 07:32. Слишком рано. Экран режет глаза, даже на минимальной яркости. Тогда она отбрасывает телефон обратно, садится на край кровати. Через минуту поднимается, оглядывается, проверяя, всё ли на месте, и идёт к двери, на ходу поправляя пижамную рубашку.       Дверь открывается. На пороге стоит парень. Ымбёль на миг зависает, разглядывая его – знакомое лицо, но она не сразу может вспомнить имя. Она видела его вчера, мельком, за ужином, где-то на палубе… но лично они так и не поговорили. Чонгук. Вроде. В утреннем свете коридора его лицо кажется моложе, чем вчера: мягкие черты, припухшие после сна глаза, лёгкая небритость, которая добавляет ему небрежного шарма.       — Доброе утро, — первым нарушает паузу Чонгук, склоняя голову. — Извините, что разбудил.       Ымбёль моргает, пытаясь окончательно проснуться.       — Доброе… — Она щурится от света из коридора – лампы там горят вполнакала, но после темноты каюты это всё равно больно. — Ничего.       Она замечает, что Чонгук держит в правой руке небольшой чемоданчик – металлический, скорее всего, с инструментами. И только потом её взгляд цепляется за другое. Рука. Часть, которую не закрывает короткий рукав (от запястья и выше, почти до плеча), покрыта татуировками. Чёрные детальные линии, уходящие под ткань футболки. Это сразу бросается в глаза – ярко-вызывающее пятно на фоне его аккуратной, спокойной внешности. Для Кореи – редкость. Не запрещено, но и не то чтобы принято, особенно в рабочих профессиях, особенно на судне, где экипаж – это лицо компании.       — В чём дело? — Ымбёль возвращается взглядом к его лицу.       — Первый помощник сказал, что у вас не работает заслонка на двери, — ровно отвечает Чонгук, кивая на дверь. — Я пришёл посмотреть.       — Первый помощник… — повторяет Ымбёль, и в её голосе появляется лёгкое недоумение. — Когда он успел вам об этом сказать?       — Примерно час назад. У него вахта с утра. Как только поднялся – сразу сказал.       Ымбёль шумно выдыхает через нос. Час назад? Конечно. То есть Тэхён спокойно просыпается ни свет ни заря (в четыре утра, может быть, в пять), сообщает о проблеме… и отправляет кого-то к ней, решать её. В семь утра. Нельзя было позже? Или хотя бы дать ей выспаться? Но вслух она ничего не говорит; сжимает губы, проглатывая кислый комментарий.       — Лучше решить сейчас. Это не займёт много времени. Через пару часов мы уже будем на Чеджу. Потом времени может не быть, — объясняет Чонгук.       Ымбёль смотрит на него, изучая его открытое, доброжелательное лицо, которое не требует от неё ничего, кроме внимания, и в итоге сдаётся:       — Ладно, — коротко отвечает она. — Проходите.       Чонгук кивает и заходит внутрь. Ымбёль остаётся у двери, потом добавляет:       — А вас… Чонгук, да?       Тот оборачивается через плечо.       — Да.       — Хорошо. Я тогда… — Ымбёль оглядывается по каюте, — отойду. Вернусь через пару минут.       — Да, конечно, — без возражений отзывается Чонгук, проходя к двери и присматриваясь к иллюминатору. Он ставит чемоданчик на пол, открывает его, достаёт инструменты, сразу переключаясь на работу. Ымбёль проходит внутрь, берёт с тумбы зубную щётку, тюбик, какие-то мелочи, собирает всё в руку. И уже собирается выйти, но вот взгляд снова цепляется за Чонгука.       Он уже раскрыл чемоданчик, перебирает инструменты, перекладывает отвёртки, находит нужную, проверяет, снова меняет. Ымбёль с минуту наблюдает, потом опускает взгляд на свои вещи. И почему-то не выходит. Вместо этого возвращается на полшага назад, останавливается у двери, опирается плечом о косяк и смотрит, как он работает. Чонгук уже наклоняется к иллюминатору, что-то подкручивает, почти не отвлекаясь. Через пару секунд он всё-таки замечает, как она смотрит, и не может смолчать:       — Что-то не так? — косится в её сторону он. Ымбёль моргает, словно её застали за чем-то лишним.       — Нет. Просто… смотрю.       Чонгук кивает, возвращаясь к работе.       — Там, скорее всего, направляющую заклинило, — говорит он, проверяя, где именно застревает заслонка. Затем двигает её туда-сюда, чтобы понять, есть ли хоть какой-то люфт.       — Вы быстро поняли, — одобрительно кивает Ымбёль.       — Это не первый раз. — Чонгук возвращается к чемоданчику, откидывает крышку, быстро перебирает инструменты, достаёт уже другую отвёртку. Пауза. Ымбёль делает незаметный шаг вперёд, стараясь держаться ближе к двери.       — Вы давно здесь работаете? — спрашивает она.       — Достаточно, — коротко бросает Чонгук.       — И с заслонками у вас… часто такое случается?       — Бывает. — Он вставляет плоскую отвёртку в щель между заслонкой и рамкой, очень аккуратно поджимает металл, пытаясь вернуть заслонку в паз. — Особенно если до этого уже пытались силой закрыть. — Используя кончик отвёртки, он находит место, где заедает, и вычищает оттуда металлическую стружку.       — Я не пыталась сломать, — щурится в ответ Ымбёль.       — Я этого и не говорил, — отзывается Чонгук. Затем он откручивает пару винтов на внутренней панели, отводит металлическую накладку, заглядывает внутрь механизма, проверяет, не слетел ли фиксатор, не согнулась ли рейка. Ымбёль перекладывает щётку в другую руку.       — А… первый помощник… когда вам об этом сказал? Ну, то есть о сломанной заслонке.       Чонгук не сразу отвечает.       — Я уже говорил. Час назад примерно.       — Прямо с утра?       — Да.       — И как он об этом… сообщил?       Чонгук поворачивает голову, останавливаясь на полудвижении.       — В смысле?       — Ну… — Ымбёль проводит носком тапочка по полу каюты, — он просто сказал? Или… как?       Взгляд Чонгука уходит куда-то в сторону, в угол каюты, словно он перематывает утренние события назад.       — Просто сказал.       — Что именно?       Чонгук возвращает глаза к иллюминатору. Пальцами вставляет соскочившую часть в паз: тонкий металлический язычок, который вышел из направляющей, придерживает её отвёрткой. Потом двигает заслонку, несколько раз открывает и закрывает, чтобы проверить ход. И уже после этого отвечает:       — Что в одной из кают не работает заслонка. Сказал проверить до прихода на Чеджу.       — И всё?       — И всё.       Ымбёль молчит. Внутри что-то шевелится: маленькое, колючее, похожее на разочарование. Или, наоборот, на облегчение? Она сама не может разобрать.       — Даже не сказал, в чьей каюте?       — Сказал, — говорит Чонгук, проводя заслонку до конца. Смотрит, не цепляется ли. — В вашей.       Ымбёль сжимает губы. Она сама не сразу понимает, зачем вообще это спрашивает. Вроде бы мелочь. Сломанная заслонка. Кто-то кому-то сказал. Кто-то пришёл починить. Какая разница, назвал Тэхён каюту или нет? Но разница есть. И Ымбёль чувствует это почти сразу, как только Чонгук отвечает. Если Тэхён просто сказал: «Где-то заклинило» – это одно. Рабочий момент. Безличный. Как будто речь идёт о детали на судне, а не о человеке. Но если он уточнил, что это именно её каюта… Значит, он запомнил. Обратил внимание. Не проигнорировал полностью, как это выглядело вчера. Это не про заботу – она даже не пытается так это интерпретировать. И уж точно не про симпатию. Скорее… про контроль. Про то, что Тэхён всё-таки фиксирует такие вещи. Отмечает. И, как бы ему ни было всё равно на неё лично, как на человека, на борту для него нет «размытых» деталей. Всё должно быть на своих местах.       Даже она.       Это раздражает. Потому что выходит странно. С одной стороны – холод, игнор, почти демонстративное безразличие. С другой – он просыпается раньше всех и первым делом передаёт информацию о её проблеме, встаёт на вахту в четыре утра и уже в шесть сообщает механику, что нужно починить заслонку в каюте пассажирки Кан Ымбёль. И это не складывается в одну картину. Вообще никак. Ымбёль опускает взгляд, слушая, как Чонгук возится с механизмом. Определись уже. И сама не может понять, кому это больше адресовано – Тэхёну или себе.       — Ясно, — говорит она. Чонгук снова косится на неё.       — Почему вы спрашиваете?       — Просто интересно, — передёргивает плечами Ымбёль. Чонгук ничего не отвечает, продолжает работать. Ымбёль ещё раз бросает взгляд на его спину, после чего выходит в коридор и направляется туда, где находятся душевые.