𓇼 ˚ 𐌲᧘ᥲʙᥲ 6. Рыжᥙᥔ — цʙᥱᴛ ᧐ᥰᥲᥴн᧐ᥴᴛᥙ ˚ 𓇼

      Судно «Arirang» уходит от берегов Чеджу, оставляя за кормой ровную, постепенно растворяющуюся линию суши, похожую на едва заметный шов между небом и водой. Вода тянется плотным тёмно-синим полотном, и лишь за кормой она вспенивается, ломаясь на мягкие белые полосы. Впереди – только открытое море и маршрут, вытянутый на карте к берегам Японии. Солнце опускается всё ниже, растягивая свет по небу широкими мазками. Тёплый оранжевый постепенно перетекает в янтарный, затем в густой розовый, цепляясь за редкие облака. И среди этого заката и тихого шума воды становится особенно ясно: путь только начинается.       Носовая часть Arirang живёт своей тихой, рассеянной жизнью, словно весь экипаж на время выдохнул вместе с морем. У правого борта, ближе к носу, к металлу приделана простая, деревянная лавка; с видом, ради которого на ней можно сидеть часами. Чуть дальше от неё вверх тянутся канаты и сетки, натянутые между конструкциями. Тэхён сидит, уперевшись спиной в борт и закинув ногу на ногу. На коленях у него блокнот, в пальцах – карандаш, который время от времени замирает в воздухе, не доходя до бумаги. Иногда его губы двигаются: он проговаривает строки, проверяет их на вкус, на ритм, на то, как они ложатся друг на друга. Если не нравится, карандаш возвращается к бумаге, штрихует, вычёркивает, переписывает. О его стихах знают, но не говорят. И уж точно не спрашивают.       Слева от него, прямо на той же лавке, лежит Хосок, безо всякого уважения к пространству и гравитации. Голова у него лежит почти у бедра Тэхёна, одна нога, левая, согнута и упирается в лавку, другая, правая, свисает с края.       — …я тебе серьёзно говорю, — тянет он, глядя высоко в небо, — если человек начинает фразу с «я не хочу жаловаться», он сто процентов будет жаловаться. Это закон. — Карандаш в руке Тэхёна зависает над блокнотом.       — Ты сейчас жалуешься на людей, которые жалуются? — сквозь усмешку уточняет он.       — Нет, — машет из стороны в сторону головой Хосок. — Я сейчас делюсь наблюдением.       Справа от Тэхёна, облокотившись локтями на борт, стоит Чонгук. Он смотрит вперёд, туда, где горизонт начинает темнеть, теряя дневную чёткость.       — Значит, если я скажу: «я не хочу жаловаться, но ты меня бесишь», — между делом вставляет он, разглядывая мелкую рябь на воде, — это всё ещё наблюдение?       — Это уже признание, — отзывается Хосок. — И довольно честное, между прочим.       Тэхён смеётся в нос, и карандаш снова касается бумаги.       — Тогда ты меня бесишь, — говорит он, не поднимая глаз.       — Вот видишь, — довольно заключает Хосок, — никакой прелюдии. Учись, мелкий.       — Я запомню, — откликается Чонгук. — Вдруг пригодится.       Он какое-то время молчит, глядя вперёд, словно реально о чём-то думает, а не просто ловит ветер лицом. Потом переносит вес на локти и, не отрывая взгляда от горизонта, с умным видом выдаёт:       — Знаете, в чём проблема людей?       — В тебе? — смеётся Хосок. Над ним растягивается широкий небесный купол с редкими облаками, которые неспешно тают в закатном свете. Между ним и этим небом – целый лабиринт: мачты, тросы, натянутые сетки. Они пересекаются, накладываются друг на друга, как линии на старой карте, разрезая небо на неровные куски.       — В том, что они всё время пытаются назвать вещи, — продолжает мысль Чонгук. — Как только что-то назвал – вроде как понял. А на деле просто загнал себя в рамки и успокоился…       Тэхён слушает Чонгука вполуха. Тот что-то говорит, с этими своими псевдофилософскими заходами, однако его слова скользят мимо. Тэхён ведёт кончиком карандаша по краю страницы, останавливается, постукивает, снова возвращается к бумаге. Взглядом скользит по уже написанным строчкам – пока лишь обрывки, примерки: рыжий свет – слишком прямолинейно, в воде горит – нет, банально, держится на поверхности – лучше, но не до конца, край неба в огне – мимо, отпускает свет. Тэхён выдыхает, перечёркивает, переписывает, оставляет между словами паузы, и только когда что-то наконец ложится в рифму, он делает короткое движение карандашом, как знак, что пока можно оставить.       — …Глубоко, — бросает он в ответ на слова младшего. — Сам придумал или подсмотрел?       — Сам, — отзывается Чонгук, глядя вперёд. Горизонт тянется ровной, бесконечной, нереальной линией, разделяя мир на два простых цвета, и в этой простоте он ощущает удивительное спокойствие. — Я сегодня вообще в ресурсе.       — Это заметно, — зевает Хосок, закрывая глаза левым предплечьем. — Опасный день. — Чонгук наконец поворачивает голову, косится на блокнот у Тэхёна и, не спрашивая разрешения, наклоняется ближе, пытаясь заглянуть через его плечо.       — Дай гляну, что ты там опять строчишь, — говорит он. Реакция – мгновенная. Тэхён отводит корпус, и блокнот уходит в сторону, закрывая обзор.       — Не лезь, — предупреждает он, перекидывая ногу на другую.       — Да ладно тебе, — фыркает Чонгук, — я ж не публиковать собираюсь.       — Именно поэтому и не покажу, — парирует Тэхён. — Новый стих. Ещё сырой.       — Ну прочитай хотя бы кусок, — тут же оживляется Хосок, поворачивая голову так, чтобы смотреть на него снизу вверх. — Я ж лежу тут, страдаю.       — Ты не страдаешь, — замечает Чонгук, упираясь в борт левым локтем. — Ты ноешь.       — Это форма страдания, — парирует тот. — Читай давай.       Тэхён некоторое время колеблется. Он хорошо понимает, кто лёг в основу этих строк, и поэтому не обманывает себя, ни насчёт смысла, ни насчёт того, как это прозвучит со стороны. Парни уловят, конечно уловят, они всегда цепляются за те мелочи, которые Тэхён и сам бы предпочёл оставить незамеченными. Можно было бы сгладить, переписать, увести в абстракцию, спрятать за более безопасными словами – так он обычно делает. Но сейчас не хочется. Сейчас, наоборот, тянет оставить как есть. Пусть услышат, пусть уловят, Тэхён всё равно не станет объяснять. Это его граница: сказать ровно столько, сколько он сам решит, и ни шагом дальше.        — Ладно. — Он не читает с бумаги, говорит по памяти: — «Солнце тонет в воде, оставляя следы. Рыжий свет на волна́х, как обрывки мечты. В этом цвете заката – ни слов, ни границ. Только шёпот огня на изгибах ресниц. И дыхание ветра срывает покой. Растворяя весь мир между мной и тобой. Там, где гаснет закат, остаётся лишь свет. От которого мне уже выхода нет».       Чонгук слушает молча, не перебивая, и впервые не спешит вставлять что-то колкое. Уж слишком явно всё звучит, чтобы делать вид, что это просто набор красивых слов. Тэхён может сколько угодно делать вид, что Кан Ымбёль его не волнует, но слова не врут. В словах он всегда честнее, чем в действиях. И раз уж он тянется к строчкам, значит, признать вслух то, что она уже внутри его головы, страшнее, чем позволить словам жить своей больной, честной жизнью на бумаге.       — «Рыжий свет», значит. — Чонгук слушает, реально слушает, не отвлекаясь, но это вообще не спасает: как только Тэхён заканчивает, он сразу цепляется за сказанное: — Интересный выбор.       Тэхён даже не поднимает головы.       — И что?       — Да ничего, — передёргивает плечами Чонгук. — Даже не буду спрашивать, откуда вдохновение.       — Я буду, — подаёт голос снизу Хосок. — Откуда вдохновение, поэт?       Тэхён неожиданно громко захлопывает блокнот. Вопрос всё-таки прозвучал. И, как назло, именно сейчас не хочется ни врать, ни отмахиваться.       — Закройте рты, — вопреки своим мыслям бурчит он. Хосок складывает руки за головой, закрывает глаза, позволяя себе просто расслабиться.       — Не, ну если вдохновение ходит по палубе, грех не воспользоваться, — сквозь усмешку констатирует он. Тэхён косится на него.       — Это закат, — поясняет он. Первое, что можно назвать, самое безопасное: закат, в котором всё списывается на цвет, на отражение, на вечер, да на что угодно, кроме реального источника этих строк. Но это не ответ. Это аккуратно выстроенная ложь, достаточно правдоподобная, чтобы её не стали разбирать дальше.       — Конечно, — дразнится Чонгук. — Чисто закат. Никаких ассоциаций.       — Чонгук.       — Всё, молчу. Поэт обиделся – значит, попал.       — Я бы на твоём месте не трогал человека, когда он в таком настроении, — отзывается Хосок, скользя ягодицами по поверхности лавки. — Он потом стихи про тебя писать начнёт. Очень мрачные.       — Да пусть пишет, — отмахивается Чонгук, почёсывая колено пальцами правой руки. — Главное, чтобы без «рыжих» эпитетов.       Тэхён цокает языком, снова открывает блокнот и откидывается назад, принимая как факт: эти двое никогда не исправятся. Чонгук тем временем лезет в карман своих чёрных брюк, вытаскивая на свет небольшую коробочку. Щёлкает крышкой, достаёт один пакетик. Однако перед тем, как закинуться, он приподнимает верхнюю губу, втягивает воздух, подсушивая место под ней, и только после этого кладёт пакетик.       — Будете? — предлагает парням он уже после того, как закидывается сам. Хосок сразу тянет к нему руку.       — Давай. Мне сейчас философия лучше заходит с дополнительной стимуляцией.       Тэхён пару секунд не реагирует, потом всё-таки отрывается от блокнота и тоже тянет руку.       — Последний раз, — бросает он без особого убеждения, точно также оттопыривая верхнюю губу и подсушивая её, прежде чем положить под неё снюс.       — Ты это уже раз десятый говоришь, — усмехается Чонгук, после чего щёлкает пластиковой крышкой и убирает снюс обратно к себе в карман.

𓆉𓆉𓆉

      С противоположной стороны палубы появляются трое: сначала тени вытягиваются по доскам, потом слышатся голоса, и уже после они выходят в открытое пространство, куда доходит закатный свет. Чимин идёт первым, Юнги замыкает их строй. Затем Чимин оборачивается к Ымбёль и кивает в сторону горизонта.       — Иди сюда. Ты должна это увидеть.       Ымбёль сначала даже не понимает, куда именно смотреть. Проходит немного вперёд, видит закат и обомлевает. Эти облака, похожие на взбитые сливки с малиновым сиропом. Розовые, сиреневые, с подпалинами охры. Ымбёль вдруг ловит себя на мысли, что небо похоже на старый бархатный занавес в театре, который вот-вот раздёрнут. Потому что на бумаге закаты всегда выглядят проще: полоска оранжевого, полоска фиолетового, точка. А тут – живое, дышащее, огромное, и непонятно, как это вообще можно передать словами. Внутри щемит, то ли от красоты, то ли от того, что эту красоту нельзя сохранить иначе, кроме как запомнить навсегда.       — Офигеть… — выдыхает она, делая шаг к борту. Солнце наполовину скрывается за линией воды, оставляя после себя густой, тёплый свет. Ымбёль широко улыбается. — Это же буквально… «Пираты Карибского моря». Ну вот прям один в один.       Чимин усмехается, скрещивая руки на груди. Кончики его пальцев барабанят по предплечьям.       — Уже слышу, к чему ты ведёшь.       — «День на суше – десять лет в море», — произносит Ымбёль. Юнги смотрит сначала на неё, потом на закат.       — Не перегибай. Ты ещё на борт не успела толком зайти, а уже готова на десять лет.       — Я морально готова, — парирует Ымбёль. — Просто пока не подписала контракт.       — Мы можем оформить, — подмигивает товарищу Чимин.       — С условиями, — добавляет Юнги. — Без права на возвращение.       — Какие вы добрые, — передразнивает обоих Ымбёль. Ветер налетает внезапно, в ту же секунду подхватывая её рыжие волосы, и они взлетают огненным облаком. Ымбёль машинально откидывает их назад, проводя пальцами от висков к затылку. — Ладно, допустим. Но всё равно… Когда я только поднялась на борт, у меня реально было ощущение, что я попала в фильм.       — В каком смысле? — не понимает Чимин.       — Ну… — Ымбёль делает жест рукой в сторону воды, не находя точных слов. — Как будто сцена такая, знаешь. Декорация. Атмосфера какая-то… нереальная. Закат, море, вот это всё…       Юнги понимающе кивает, глядя туда же, куда и она. Внутри, где-то под рёбрами, у него шевелится что-то похожее: воспоминание о первом разе, когда он сам стоял на палубе и не верил своим глазам.       — Пока никто не умер – это не фильм.       — Отличное уточнение, — бранится Чимин.       — Всё равно здесь очень красиво, — заключает Ымбёль, кладя обе ладони на стенку борта.       — Это да, — соглашается Чимин, поворачивая голову в сторону моря.       Дальше – больше. Ымбёль смеётся вместе с Юнги и Чимином, не замечая, как включается в разговор. Чимин подкалывает Юнги, Юнги огрызается, и в этой перепалке так непривычно тепло и просто, что Ымбёль на миг забывает о том, что она на этом судне пассажир, а не часть команды. Ветер играет с её волосами, и Ымбёль уже не пытается их укротить. А потом она оборачивается и, как ни странно, натыкается на взгляд Тэхёна. Тот сидит ровно с противоположной стороны, на той самой лавке, где до этого царапал свои строчки. Блокнот у него в руках, но он не пишет. Смотрит на неё. Уголки его губ едва заметно приподняты. Не улыбка в привычном смысле, не открытая – скорее намёк, полутон. Ымбёль отмечает, что это первый раз, когда она видит его таким. Он всегда либо хмурится, либо усмехается, либо вовсе не смотрит в её сторону. А сейчас – этот тёплый полувзгляд, лёгкая улыбка, которая не прячется.       Вот только длится это недолго. Тэхён спокойно опускает глаза обратно в блокнот, словно она ему просто померещилась. И в этот момент Ымбёль осознаёт: пора. Дохён ведь посоветовал ей начать флиртовать. Начни. Просто начни и смотри, как он отреагирует. Ымбёль ждала весь день: подходящей погоды, расположения звёзд, удачного момента. И вот он. Закат, вечер, этот сумасшедший свет, который делает её рыжие волосы почти частью неба. К тому же она не зря готовилась: сменила туфли на кроссовки, чтобы двигаться свободнее, а ещё сменила топ – выбрала тот, что с более глубоким декольте. Достаточно вызывающе для того, чтобы привлечь внимание, если, конечно, тот, кому надо, вообще посмотрит в её сторону. А он смотрел. Только что.       Ымбёль делает вид, что только сейчас замечает троицу возле лавки: Тэхёна, Чонгука и Хосока. Она будто случайно поворачивает голову и встречается взглядом с Чимином. Тот всё понимает мгновенно. Без слов, одним лишь коротким кивком, он молча идёт в сторону той самой лавки. Юнги пожимает плечами и увязывается за ним. А за ними и Ымбёль. Они направляются к ним просто как компания, которая решила сменить точку. Сердце колотится от волнения, и всё же Ымбёль старается держать спину прямой. Закат догорает у неё за спиной, и её рыжие волосы полыхают в последних лучах.

𓆉𓆉𓆉

      Чимин, Юнги и Ымбёль подходят без лишнего шума, просто вплетаясь в уже существующую компанию. Чонгук первым замечает Чимина.       — О, наконец-то. — Он отталкивается от борта, поворачиваясь к хёну. — Я уже думал, ты решил переселиться на другую часть судна. — Чимин резко срывается с места, подбегает к Чонгуку и в прыжке закидывает локоть ему за шею. Чонгук тут же сгибается под его весом, смеётся, на автомате перехватывая его за спину. Они шатаются на месте, едва удерживая равновесие, и продолжают дурачиться, как будто им по десять. Юнги же подходит к лавке и останавливается рядом с Хосоком. Молча смотрит на него сверху.       — Ты живой? — спрашивает он. Хосок даже не открывает глаза.       — Нет. Я уже давно умер. Просто продолжаю лежать из вежливости.       — Похоже на тебя, — хмыкает Юнги.       И как-то само собой выходит так, что между всей этой движущейся, болтающейся компанией остаются двое. Друг напротив друга. Тэхён не поднимает глаз, сидит так же, как и до этого: нога на ногу, блокнот на коленях, карандаш в руке. Словно Кан Ымбёль здесь нет. Секунду назад он смотрел. Более того – улыбался, а сейчас – снова. Ымбёль прищуривается. Серьёзно? Опять это твоё демонстративное «мне всё равно»? Она сжимает губы, делая глубокий вдох. Ладно. Хочешь играть – давай играть.       — Слушайте, у меня вопрос, — громко, чтобы все пятеро автоматически переключились, произносит Ымбёль. Чимин всё ещё висит у Чонгука на шее, тот держит его за спину. Картина получается максимально нелепая. Хосок лениво приоткрывает один глаз, Юнги просто переводит взгляд. Тэхён… Карандаш замирает в его правой руке. Он не поднимает головы, но Ымбёль видит – он тоже слушает. В воздухе повисает та особенная тишина, когда все ждут, но никто не показывает, что ждёт. — А как вы вообще… справляетесь?       Чонгук первым поворачивает голову. На его лице проступает смесь удивления и настороженности.       — С чем?       Ымбёль передёргивает плечами, делая вид, что формулирует на ходу:       — Ну… вы же тут все… — кивает в сторону моря. — В отрыве от нормальной жизни. Без привычных… опций.       Хосок первым ловит смену настроения и, поднимаясь, присаживается на лавке. Чимин напрягается заметно быстрее остальных, сразу же отцепляя локоть от шеи Чонгука. Чонгук тоже моментально подхватывает – отпускает Чимина, выпрямляется и отступает, на месте обрывая их дурачество.       — Ты сейчас… о чём именно? — осторожно уточняет последний. Ымбёль смотрит на него без какого-либо смущения.       — О физическом, Чимин. О сексе.       Всe на секунду зависают. Каждый из парней даёт свою реакцию, и ни одна не выглядит естественной. Хосок первым ломается – откашливается, поворачивая голову в сторону, будто даёт самому себе пару лишних секунд собраться. Чонгук с Чимином почти синхронно переглядываются, с этим немым вопросом в глазах: «Ты тоже это услышал?». Юнги… вообще никак не реагирует. Ни бровью, ни взглядом. Стоит, как стоял, как будто Ымбёль спросила что-то из разряда «который час». А Тэхён… До этого он что-то писал. Карандаш размеренно двигался по бумаге, и ровно в тот момент, когда в разговоре прозвучало слово «секс» – движение остановилось. Ымбёль ловит это боковым зрением и ухмыляется. Она задаёт вопрос всем, смотрит на всех, даёт пространство ответить каждому, но на самом деле… проверяет одного. Потому что секс для мужчин – это база. А для таких, как эти семеро: с таким ритмом, с такой жизнью, с постоянными ограничениями – это не просто тема. Это почти слабое место. И если остальные реагируют ожидаемо, то Тэхён… не реагирует вообще. И это страннее всего. Потому что молчание в такой теме – это не отсутствие ответа. Это уже сам по себе ответ.       — О, вот это мы резко сменили тему, — первым выдыхает смешок Чонгук.       — Это вообще нормальный вопрос? — неловко бормочет Чимин.       — Абсолютно, — невозмутимо говорит Юнги. — Люди всегда этим интересуются.       — Спасибо, — кивает ему Ымбёль. Чонгук усмехается, опираясь бёдрами о борт позади, и холодный металл прохладой проступает сквозь тонкую ткань брюк.       — Ну, если без прикрас… Как справляемся? По-разному. Если коротко – либо терпишь, либо находишь способы. Думаю, ты понимаешь, о чём я.       — Понимаю, — кивает Ымбёль.       — Интернет никто не отменял, — дополняет ответ младшего Хосок, опираясь локтями на колени. — Связь иногда ловит, фантазия тоже работает.       — У каждого свой режим. Кто-то вообще не парится, — шмыгает носом Юнги. — Работа, усталость – и уже не до этого.       — Это всё понятно, — говорит Ымбёль. — Но давайте честно. Это же… ну, не замена сексу.       Чимин смеётся себе под нос, помещает руки в карманы брюк и вздёргивает подбородок к небу.       — Она не отпустит, да? — бормочет он, обращаясь то ли к парням, то ли к самому себе.       — Нет, — отзывается Хосок. — Мне уже нравится.       Чонгук сначала просто слушает, не влезая. Секс для него – не какая-то табуированная тема. Обсудить это в разговоре? Да без проблем. Поэтому сам вопрос его не цепляет. Но… Он всё равно щурится, глядя на Ымбёль, и пытается понять, к чему она ведёт. Они знакомы всего пару дней, и уже такие разговоры, да ещё так в лоб. Краем глаза он скользит по Тэхёну и хмыкает себе под нос. А, ну да. Вот в чём дело. Кан Ымбёль спрашивает не «в целом». Она целится.       — Ну да. Не замена. И что? — наконец говорит Чонгук.       — Тогда… где вы находите женщин? — не отстаёт Ымбёль. Парни переглядываются кто с кем: быстрые, короткие взгляды, полные тысяч мелких смыслов. Юнги смеётся, хлопая ладонью по бедру.       — Кто как.       — Конкретнее? — настаивает Ымбёль. Юнги переводит взгляд на неё.       — Намджуну и Сокджину не надо искать. Женатые оба. Ждут их дома. Терпеливо.       — Понятненько. У них всё просто, — улыбается Ымбёль. — А остальные?       — А остальные – без этой роскоши, — хмыкает Чонгук, опуская подбородок, и прицельно смотрит на неё исподлобья. Ымбёль спрашивает не их. Точнее – формально всех, но на деле… идёт к одному ответу, который до сих пор не прозвучал. Он коротко переводит взгляд на Тэхёна… и обратно на Ымбёль. Тактика. Причём не глупая. Умная. Рискованная. Смелая девочка.       — А у кого-нибудь из вас вообще есть… кто-то? Ну, кроме Намджуна и Сокджина, я имею в виду. Девушка, отношения, что-то в этом духе? — продолжает напирать Ымбёль.       — Нет у нас отношений, — без улыбки вставляет Чимин. — Ни у меня, ни у него, — кивает на Хосока, — ни у Чонгука. — Ымбёль смотрит на Юнги.       — А у тебя?       Юнги даже не улыбается.       — Есть. Онлайн.       — Ты даже не видел её вживую, — замечает Чимин.       — И?       — И ты называешь это отношениями? — практически прыскает Чонгук. Юнги пожимает плечами.       — Мне нормально.       Ымбёль обводит взглядом остальных.       — Хорошо… — Она воздвигает руки на талию. — Но вы же неделями в море. Закрытое пространство. Один и тот же круг лиц.       — И что? — со смешком спрашивает Чонгук.       — И где тогда… вы находите женщин?       — На суше.       — Спасибо, капитан очевидность, — бросает Чимин.       — Ну а что ты хочешь услышать? — Чонгук пихает того в плечо, затем снова складывает руки на груди. — В портах. Когда есть время. Когда есть желание.       — Иногда знакомые, — добавляет Юнги. — Иногда случайные.       — Иногда никто, — вставляет Чимин.       — Иногда долго никто, — уточняет Хосок. — И это тоже вариант.       — То есть… — Ымбёль скользит взглядом по каждому. — Никакой стабильности.       — Добро пожаловать на борт, — усмехается Чонгук, широко обводя руками всё вокруг: и море, и шхуну, и их такую разношёрстную компанию.       — Романтика моря, — добавляет Хосок.       — Без фильтров, — комментирует Юнги.       — То есть… — продолжает Ымбёль, — по сути, всё держится на редких выходах на сушу?       — В основном – да, — подтверждает Чонгук.       — И на терпении, — дополняет Хосок.       — И на самоконтроле, — говорит Чимин.       — И на отсутствии иллюзий, — завершает Юнги.       Ымбёль замолкает, а после переводит взгляд на Тэхёна. Тот всё так же не вмешивается, молчит, как будто разговор его не касается. Ымбёль делает два шага к нему. Останавливается, чуть сгибает колени и наклоняется вперёд, упираясь в них ладонями. Из-за этого её тело подаётся вниз и вперёд – прямо к Тэхёну. Глубокий вырез топа раскрывается сильнее, чем в обычной стойке. Ткань расходится, и становится отчётливо видно верх груди и её очертания. Ымбёль специально фиксируется в этой позе так, чтобы взгляд Тэхёна упирался именно туда – на уровень её декольте.       — А вы? — спрашивает она. Тэхён с минуту молчит.       — Что «я»?       Он поднимает глаза только затем, чтобы тут же опустить их обратно? Нет. Он смотрит. Как на чужого, который подошёл со своей болтовнёй не вовремя. Ни тени любопытства, ни даже вежливого терпения. Чистое «проваливай» без единого слова.       — Вы же слышали, о чём мы говорим. — Ымбёль не отводит глаз. — Где вы находите себе женщин?       Чонгук сбоку выдыхает что-то вроде «вот это поворот», но не вмешивается. Хосок опирается правой ладонью на лавку позади себя, разворачивая корпус к Тэхёну. Юнги просто переводит взгляд на Тэхёна. Чимин напрягается. Тэхён же просто замирает с блокнотом на коленях и с карандашом, зажатым между пальцев.       Он пытается оценить вопрос. Случайное любопытство? Праздное? Или же, и это заставляет его внутренне напрячься, ей действительно интересно, как он устроен в этой части жизни? Может, Ымбёль проверяет, насколько он доступен? Или, наоборот, хочет убедиться, что его сердце занято, и тогда отстать? Чего ты хочешь на самом деле, Кан Ымбёль? Тэхёну не нравится, когда его личное пространство, даже в таких, казалось бы, поверхностных вопросах, оказывается под прицелом. Но он не показывает растерянности. Внутри: «Не важно, зачем ей. Я не обязан раскладывать перед ней свою жизнь». И всё же вторая, почти неслышная мысль мелькает где-то на задворках сознания: «А вдруг ей не всё равно?», но Тэхён гасит её сразу, как только она возникает. Вместо этого он поднимает взгляд и говорит первое, что приходит в голову, чтобы отшить и одновременно проверить её реакцию:       — Я не ищу.       Ымбёль непонимающе щурится.       — В смысле?       — В прямом, — ровно повторяет Тэхён. — Я не занимаюсь поиском.       — Перевод: «само как-то находится», — вставляет Чимин.       — Или не находится, — дополняет Юнги. Ымбёль не отвлекается.       — Тогда… как это работает? — не отстаёт она. Тэхён ведёт плечом, потом потуже закидывает колено на колено, почти под себя, уменьшаясь в пространстве, становясь ещё более закрытым. Он не хочет отвечать. Не хочет даже думать о том, зачем она спрашивает. «Какая разница, где? – вертится на языке. – Всё равно не твоё дело». Он чувствует, как её взгляд давит на него, и каждое движение сейчас – попытка отгородиться, выстроить частокол из плеч и ног, чтобы её любопытство разбилось об эту стену.       — По ситуации.       — Я что-то не очень понимаю, — трясёт головой Ымбёль.       — Вам правда нужно это понимать? — огрызается Тэхён. Жест плечом – как закрытая дверь. Колено – как шлагбаум. Мысли мечутся: «Где я нахожу женщин? Серьёзно? Что ты хочешь услышать? Список баров? Имена? Зачем спрашиваешь? Чтобы потом посмеяться? Или чтобы проверить, подойду ли я к тебе?». Тэхён не хочет даже додумывать эту мысль до конца. Вместо этого он просто смотрит мимо неё. В голове одно: «Иди уже. Чего тебе надо на самом деле?».       — Да, — отвечает Ымбёль. Тэхён сдвигает блокнот в сторону, освобождая одну руку.       — Если вам так важно, я не строю под это жизнь.       — Под секс? — уточняет Ымбёль.       — Под необходимость его наличия, — исправляет её Тэхён.       — Ну не знаю… — Ымбёль по-детски выпячивает нижнюю губу. — Когда долго без секса, всё равно ведь напряжение копится. Тело же всё равно требует своего. Вы правда так можете?       Тэхён выдыхает через нос. Какая тебе разница? Даже если я действительно могу или не могу – какое тебе дело? Что, проверяешь меня? Хочешь узнать, насколько я свободен? Или насколько слаб? Или просто дразнишь, потому что кто-то надоумил тебя, что флирт – это про такие вопросы? Тэхён чувствует, как его тело непроизвольно напрягается ещё сильнее. «И что ты хочешь услышать? – продолжает он свой внутренний монолог. – Что я мучаюсь? Что у меня тоже "напряжение копится"? Или что я железобетонный и могу жить без секса годами? Любой ответ – не твоё дело. Зачем ты лезешь?».       — Вам не кажется, что это не совсем ваша тема? — вопреки нарастающей злости, спокойно спрашивает Тэхён.       — Почему? — делает вид, что не понимает, Ымбёль. — Мне интересно.       — Это не повод задавать такие вопросы, — отрезает Тэхён.       — А что тогда повод? — тут же ловит Ымбёль.       Тэхён почти не слушает её следующие слова. Они проходят мимо, как шум прибоя. В голове застревает только одно: она ждёт ответа. На полном серьёзе ждёт, что он сейчас возьмёт и расскажет ей: про своё тело, про напряжение, про то, как он справляется или не справляется. С какой стати? С какой стати она думает, что я буду перед ней откровенничать? Он прокручивает в голове их разговоры за эти два дня. Точнее – их отсутствие. Ни одного повода. Он не давал ей ни намёка на близость, ни права задавать такие вопросы. Может, она считает, что раз я мужчина, то обязан обсуждать такие вещи? Что мне должно быть всё равно, с кем и о чём? Или она думает, что её откровенность развяжет мне язык? Тэхён хмурится ещё сильнее. Внутри просыпается глухое раздражение на сам факт: она не спросила разрешения. Не проверила, готов ли он вообще говорить на такие темы. Просто взяла и выложила, как будто это норма – спрашивать незнакомого, по сути, человека о его сексуальной жизни. Ты даже не моя подруга. Ты никто. Случайная пассажирка на этой чёртовой шхуне. Тэхёну становится почти обидно за то, что Ымбёль не видит очевидного: он – не тот, кто раскрывается по первому требованию. Его нельзя вытащить на откровенность через «а давай поговорим по душам» или «а ответь мне честно». И уж тем более нельзя – через такие интимные вопросы, заданные между прочим, на людях, с этой её деланной небрежностью.       — Вы правда думаете, что я вам отвечу? — дёргает бровью Тэхён. Ымбёль улыбается.       — Думаю, да.       — На основании чего?       — На основании того… что вы уже отвечаете.       Ымбёль произносит это, и Тэхёна словно током бьёт. Чёрт. Она права. Он только что заявил: «Вы правда думаете, что я вам отвечу?», и вместо того чтобы просто промолчать или послать её куда подальше, он ввязался. Он задал встречный вопрос. «На основании чего?» – это ведь не отказ. Это уже диалог. Это уже признание того, что разговор состоялся. Он чувствует, как снова начинает злиться. На себя, на свою привычку докапываться до логики, на неуместное любопытство, которое он сам же и кормит. Она ждала этого. Заранее знала, что он не сможет не спросить.       Просчитала меня в два хода?       Тэхён сжимает челюсть, и уголок его рта дёргается. А ведь и правда – продолжая этот разговор, он действительно отвечает. Каждое его слово, каждое движение – уже ответ. Даже молчание сейчас было бы ответом, и Ымбёль это знает. В голове проносится отчаянное: «Отстань. Просто отстань. Ты же видишь, что я не хочу». Но Тэхён понимает, что сказать это сейчас, значит окончательно признать своё поражение в этой маленькой партии. А он не любит проигрывать.       — Это не ответ, — говорит он спустя минуту.       — Это уже диалог, — возвращает его к реальности Ымбёль. — И вы в нём участвуете.       Тэхён молчит, а потом, не говоря ни слова, начинает небрежно перестраиваться. Сначала он снимает ногу с ноги – размыкает колено, и правая щиколотка плавно ложится на левое колено, точно он сидит в собственном кресле перед телевизором, а не на узкой корабельной лавке. Блокнот он закрывает; карандаш зажимает между страницами, не ломая грифель, чтобы не пришлось потом точить – он не собирается больше писать. Во всяком случае, сейчас. Голову запрокидывает назад, затылком на край борта. Руки засовывает в карманы брюк, и вся его поза вдруг становится непривычно открытой и в то же время царственно-неприступной.       Чонгук первым поворачивает голову. Короткий, едва заметный взгляд в сторону Хосока. Тот ловит его, и в глазах у обоих мелькает одно и то же понимание. Они знают эту позу. Видели её много раз, в разные моменты: когда Тэхёна пытались достать слишком личными вопросами, когда кто-то переступал черту, а он не хотел устраивать сцен. Это поза «короля». Такого, который ставит себя так высоко, что тебе до него не дотянуться. Чонгук мысленно додумывает: «Ещё бы колени раздвинул пошире, и вообще был бы вылитый монарх на троне». Тэхён же замирает в этом положении – расслабленный, внешне безразличный, однако с таким подтекстом силы, что даже ветер, кажется, стихает, обтекая его молчаливую фигуру. А Чонгук и Хосок просто находятся рядом, образуя молчаливый трибунал, и знают, что сейчас всё зависит только от Ымбёль: сумеет ли она прочитать этот язык тела или сделает вид, что ничего не заметила.       — Хорошо. Допустим, я отвечаю. — Тэхён толкается языком в щёку. — Что вы хотите услышать?       Ымбёль не меняется в лице. Улыбка остаётся на месте, но вот внутри… внутри всё иначе. Что вы хотите услышать? Его голос звучит высокомерно, отстранённо и при этом… чёрт возьми, как же он звучит. Этот хрипловатый тембр, эта интонация, даже то, как Тэхён дёргает бровью – всё в нём вдруг становится таким завораживающим. Ымбёль сглатывает. «Веди себя естественно, – напоминает она себе. – Ты же помнишь, зачем всё это затеяла? Дохён посоветовал: "Начни с ним флиртовать, он растает". И ты послушалась. Просто флирт. Просто игра. Просто чтобы увидеть его реакцию, чтобы понять, почему он вечно ходит с таким каменным лицом. Ничего личного». Но Тэхён сидит сейчас перед ней, и в нём есть что-то такое, от чего у Ымбёль пересыхает во рту. Он похож на короля, которому плевать на всех. И почему-то именно это «плевать» начинает её заводить больше, чем любые комплименты.       «Нет-нет-нет, – тормозит она себя. – Ты просто проверяешь его холодность. Тебе интересно, что скрывается под этой маской. А вовсе не он сам. Не его губы. Не его руки в карманах брюк и то, как он развалился на этой лавке, словно весь мир – его личная собственность». Она чувствует, как её сердце начинает стучать быстрее, и от этого становится почти страшно. Потому что Ымбёль тоже не привыкла проигрывать. Однако сейчас ей начинает казаться, что она проигрывает. Проигрывает в том, что Тэхён, сам того не желая, начинает ей нравиться. По-настоящему. Как мужчина, от одного голоса которого внутри всё переворачивается. Не показывай. Ымбёль почти физически заставляет себя держать улыбку ровной. Улыбайся, как будто тебе всё равно. Как будто ты просто дразнишь его, провоцируешь, а не млеешь от того, как он на тебя смотрит, даже если этот взгляд холоднее зимнего моря.       Нет, нельзя отступать, в противном случае Тэхён поймёт, что победил. А Ымбёль не готова признавать поражение. Особенно когда внутри неё уже зарождается то, что она так старательно отрицает: обычное, человеческое «он мне нравится». Противное, такое неудобное и такое живое, что его невозможно затолкать обратно.       — Вы когда-нибудь спали с пассажирками на этом судне? — неожиданно спрашивает Ымбёль, чувствуя, как её собственные щёки предательски теплеют. Чонгук присвистывает сбоку, Хосок прыскает, Юнги просто молчит. А Тэхён…       Тэхён в очередной раз зависает. Внутри него поднимается что-то горячее, смешливое, ибо наглость этой женщины начинает переходить все мыслимые границы. «Ты серьёзно? – проносится в голове. – Ты вот так берёшь и спрашиваешь? Без "можно", без "извините за нескромный вопрос", без намёка на то, что это вообще-то не твоё дело?». Какая-то нервная, короткая судорога. Смех и раздражение борются внутри него, как два зверя. Спал ли я с пассажирками? Интересно, а почему тебя это волнует? Хочешь проверить, есть ли у меня принципы? Или ты думаешь, что если я отвечу «да», то ты автоматически станешь следующей?        Мысль эта: «Хочешь стать первой?» – приходит сама собой, и Тэхён тут же давит её, потому что она звучит слишком пафосно даже для его внутреннего голоса. Но осадок остаётся. Он смотрит на Ымбёль, на её нарочито невинное лицо, и почти слышит всё, что она не говорит: «Ну же, скажи мне, что это возможно. Что ты не против. Что у тебя нет запрета. И тогда я…»       «И тогда ты что? – холодно додумывает Тэхён. – Предложишь себя? Прямо здесь, на палубе, под закат? Или это просто игра? Такая же, как и всё, что ты устроила сегодня?». Мысль заходит на опасный вираж, и Тэхён обрубает её, потому что в ней слишком много цинизма. Ему становится смешно и противно одновременно. Смешно от абсурда ситуации: он сидит на лавке, в метре от Чонгука, Чимина, Юнги и Хосока, и какая-то девчонка, которую он впервые увидел вчера, спрашивает его о постельных подвигах. Противно от того, что она даже не сомневается в своём праве лезть в его личное пространство. А если бы я спросил её, с кем она спала на прошлой неделе? Она бы возмутилась, наверное. Или обрадовалась – кто знает эту породу?       Тэхён выдерживает паузу, не отводя взгляда. И внутри себя решает: не отвечать. Потому, что этот вопрос – как щипцы, которыми его пытаются открыть, как устрицу. А он не устрица. Он не собирается жемчуг свой выкладывать перед первой встречной. И даже если бы я спал с пассажирками, ты бы всё равно не узнала правды. Потому что после такого вопроса я скорее солгу, чем доставлю тебе удовольствие от честного ответа. Тэхён чувствует, как парни рядом замерли в напряжённом ожидании – уж слишком резкий вопрос повис в воздухе. «Ну девушка даёт, – читается в их молчании. – Сейчас либо взрыв, либо ледяная баня». Тэхён выбирает второе. И он просто молчит. Держит паузу так долго, что ответ становится очевиден – никакого ответа не будет. Но сам про себя мысленно добавляет: «Стать первой? Для этого нужно сначала стать хоть какой-нибудь. А ты пока – просто раздражающий фактор».       — Это не тот разговор, который стоит вести вот так, — всё-таки говорит Тэхён.       — Почему? — супит брови Ымбёль. — Потому что вам неудобно?       — Потому что это не ваше дело.       И Ымбёль на миг теряет дар речи. Вот так? Просто «не ваше дело», и всё? Ни спора, ни оправданий, ни даже намёка на то, что он смущён или разозлён? Внутри всё вскипает: смесь раздражения, уязвлённого самолюбия и… почти уважительного удивления. Ымбёль чувствует, как её улыбка становится более напряжённой. Потому что в этой фразе нет ни флирта, ни интереса к ней. Это чистый, обжигающе честный отказ в самом что ни на есть праве что-либо знать о нём. И здесь её собственный план: «начни с ним флиртовать, он растает» – даёт трещину. Потому что Тэхён не тает. Даже не нагревается. Он стоит как скала, и его «не ваше дело» звучит как приговор всем её попыткам зайти с козырей.       Неприятнее всего другое: где-то глубоко, под слоем раздражения и уязвлённой гордости, шевелится крошечное «а он мне от этого нравится ещё больше». Потому что мужчина, которого легко разговорить на откровенные темы, – скучный. А тот, кто отрезает «не ваше дело» с таким спокойным достоинством, – интригует. Бесит, но интригует. Ымбёль быстро моргает, прогоняя лишнее. Не смей таять. Ты просто хотела его зацепить. Ты не влюбляешься в мужчин, которые отшивают тебя после второго вопроса. Это было бы слишком глупо. Но сердце всё равно колотится в горле. И она понимает, что сейчас самое сложное – не показать, как сильно ей хочется продолжить. Как сильно хочется доказать Ким Тэхёну, что она имеет право спрашивать. Или хотя бы услышать в его голосе что-то кроме этого ледяного «не ваше дело».       — Значит, не было? — спрашивает и одновременно утверждает Ымбёль.       — Я не обсуждаю личную жизнь с посторонними, — повторяет Тэхён, отводя взгляд.       — Посторонняя? — грустно улыбается Ымбёль. — Интересно.       В другое время Ымбёль бы только усмехнулась. Ну конечно, посторонняя. Какие могут быть сомнения? Они знакомы всего ничего, он первый помощник капитана, она пассажирка, между ними нет ничего, кроме случайного соседства на этой шхуне. Но сейчас это слово бьёт наотмашь. Потому что она вдруг понимает: она не хочет быть посторонней. Какого… какого чёрта вообще? Ещё утром ей было просто интересно, почему Тэхён такой колючий. Ымбёль ведь затеяла этот флирт как эксперимент, как игру, как способ скоротать время в плавании. Дохён посоветовал – она попробовала. Всё просто. Однако сейчас, глядя на это спокойное, непроницаемое лицо, на то, как Тэхён сидит королём на этой лавке и даже не смотрит в её сторону, она чувствует… голод. Ей хочется пробиться сквозь эту броню. Хочется, чтобы он перестал видеть в ней «постороннюю». Ей хочется стать для него кем-то, с кем можно обсуждать личную жизнь. С кем нужно. С кем хочется. Она хочет стать той, кто не слышит «вы мне никто». А той, для кого его «не обсуждаю» превращается в «только с тобой».       «Чёрт, – думает Ымбёль, и её пальцы незаметно сжимаются в кулаки. – Я ведь правда начинаю в него… влюбляться? Нет, слишком громко. Но он меня зацепил. Вот именно – зацепил. Этот колючий, вечно недовольный, вечно отгораживающийся ёж. Он меня зацепил так, что я не хочу быть "посторонней". Я хочу быть… его». Она почти пугается собственной смелости. Всего день назад она вообще не думала о нём. А теперь ей кажется, что этот отказ в праве знать его личную жизнь – самый сильный катализатор. Ибо запретный плод сладок. А Тэхён сейчас – сплошной запретный плод. От него пышет холодом, но этот холод почему-то обжигает. И Ымбёль хочет его. Я хочу, чтобы этот ёж стал моим. Хочу, чтобы он перестал прятать иголки. Хочу увидеть, что под ними. Хочу, чтобы он сам захотел мне рассказывать.       Ымбёль понимает, что это уже не игра. Не флирт по совету друга. Не желание просто доказать, что она может растопить лёд. Это желание приблизиться. Стать не «посторонней», а той, ради кого он сделает исключение. Она смотрит на Тэхёна, и внутри всё кипит. Обида? Да, чуть-чуть. Но больше – азарт. И странная, прежде незнакомая нежность к этому колючему, закрытому мужчине. Ты называешь меня посторонней, а я сделаю всё, чтобы ты передумал. Потому что я больше не хочу быть посторонней. Я хочу быть твоей. Ымбёль не произносит этого вслух. Вместо этого делает глубокий вдох, улыбается и решает не отступать. Потому что если Тэхён назвал её посторонней, значит, есть шанс перестать ею быть. И она сделает для этого всё. Даже если придётся пробивать его колючки голыми руками.       — Хорошо. — Ымбёль выпрямляется, ставя руки на талию, и гордо вскидывает подбородок. — Тогда давайте проще. Если бы была такая возможность… вы бы стали?       Чимин хлопает себя по лбу ладонью.       — Будда, помоги…       Ымбёль задаёт этот вопрос так, будто бросает перчатку. Тэхён прочищает горло. Он помнит свой разговор с Чонгуком несколько часов назад. То короткое, неохотное признание: «Да, она мне интересна». Он тогда усмехнулся сам себе. Обычное дело: новая девушка, нестандартная, не как все эти пассажирки в декольте и с вопросами про мостик и штурвал. Его интерес и правда растёт. С каждым её вопросом, с каждым взглядом, с каждым рыжим локоном, который ветер бросает ей на лицо. Кан Ымбёль не похожа на тех женщин, которые попадались ему раньше. Те обычно либо побаивались его колючести, либо лезли с дурацкой жалостью. Ымбёль – нет. Она наступает.       «Что ты делаешь со мной, рыжая? – проносится в его голове. – Почему я не могу просто встать и уйти? Почему я всё ещё сижу здесь, слушаю тебя и… хочу услышать, что ты скажешь дальше?». Тэхён опускает взгляд. Не то чтобы он не спал с женщинами на судне – когда-то, давно, были случайные связи. Но после того, как стал первым помощником, он дал себе зарок: никаких пассажирок. Никакого смешения работы и личного. Это правило спасало его от проблем, сплетен, лишних эмоций. А вот Ымбёль… она первая. Первая, кто задаёт мне такие вопросы. Первая, кто не убегает, когда я молчу. Первая, кто вообще заметила меня, а не просто «красивого первого помощника» на дежурстве. И, чёрт возьми, это пугает. Потому что я начинаю хотеть ответить «да». И Тэхён понимает, что да. Серьёзно. Эта рыжая, со своими дурацкими вопросами и наглой улыбкой, залезла ему под кожу. Он хочет не просто отшить её, как всех остальных. Он хочет увидеть, какая она, когда перестаёт играть. Хочет услышать, как звучит её смех без этой деланной непринуждённости. Хочет, чёрт возьми, хочет её. Если бы была возможность, я бы сказал «да». Но не потому, что я озабоченный идиот. А потому что эта возможность – ты.       — Всё зависит от того, кто передо мной, — произносит Тэхён. Ымбёль вскидывает брови.       — И кто перед вами сейчас?       Она задаёт этот вопрос, и Тэхён вдруг понимает, что не знает ответа. «Кто перед тобой?» – звучит у него в голове, и вместо чёткого определения начинается хаос. Мысли мечутся, как перепуганные птицы, и каждая норовит улететь в свою сторону. «Раздражающая рыжая», – вспыхивает первое, привычное, то, чем он окрестил её в первый же день и до конца плавания. Потом – «пассажирка». Обычная пассажирка. Таких на судне проходят десятки, нет, сотни за сезон. Но Ымбёль не похожа на них. Ни одна из них не пыталась заговорить с ним о сексе, ни одна не заставляла его внутренности сжиматься в узел одним только голосом. Следующая мысль – «заноза». Та, которая засела под кожей и не выходит. Тэхён пытался выковырять её холодом, молчанием, колкостями – не помогло. И теперь он чувствует её везде: в тишине каюты, в шуме волн, в своих собственных мыслях, которые почему-то сворачивают к ней, даже когда он пытается думать о другом.       «Вызов». Да, Ымбёль бросила ему вызов. «Попробуй оттолкни меня», и у него не получилось. Потому что Кан Ымбёль не отталкивается. Она прилипает, как смола, и с каждым днём её присутствие становится всё более привычным… и всё более желанным. Ты та, кого я хочу. Не просто узнать. Не просто трахнуть. А именно хочу. Всю. И тут-то Тэхён понимает. Он видит её не «раздражающей рыжей», не «пассажиркой», не «стервой» и не «занозой». Он видит её – просто её. Кан Ымбёль. Женщину, которая не боится его холодности. Которая смеётся там, где другие плачут. Которая задаёт неудобные вопросы и ждёт честных ответов.       И вот сейчас Тэхён чувствует, как внутри него борется несколько человек: тот, кто хочет отшить её раз и навсегда, тот, кто хочет ответить честно, и тот (самый тихий и самый голодный), который хочет просто перестать врать себе и сказать: «Ты – та, кого я не могу выкинуть из головы. Та, кого я боюсь назвать по имени, потому что тогда оно станет реальнее, чем я готов выдержать. Та, из-за которой моя железная выдержка начала плавиться», – думает он про себя, не произнося ни звука.       — Человек, — отвечает ей Тэхён на вопрос, заданный три минуты назад. Коротко и без лишних эпитетов. Ымбёль прищуривается и, дуя губы, машет головой.       — Мм… нет, что-то не то. Попробуйте ещё раз.       Тэхён задерживает на ней взгляд и на этот раз не уходит в сторону.       — Вы, — односложно произносит он. — Достаточно?