𓇼 ˚ 𐌲᧘ᥲʙᥲ 7. Оᴦ᧐нь нᥲ ᧘ᥲд᧐нᥙ ˚ 𓇼

      Чонгук стоит с краю, безучастно вроде бы, но на самом деле не пропускает ни одной детали. Он вообще привык наблюдать, оттачивал это умение годами, когда ты учишься считывать настроение команды ещё до того, как кто-то открыл рот. И сейчас его внутренний радар работает на полную мощность. Он смотрит на Тэхёна, на его позу. Тот сидит так, когда ему нужно показать, что он абсолютно спокоен. Чонгук знает его слишком хорошо. Он видит эту едва заметную задержку в движениях, как уголок его рта иногда дёргается, когда Ымбёль говорит что-то особенно наглое. «Он не спокоен, – понимает Чонгук. – Он заведён». Затем он переводит взгляд на Ымбёль, видя, как она смотрит на Тэхёна. Не просто флиртует, а всерьёз вглядывается, проверяет границы, сама не замечая, как начинает вестись на его холодную игру. В воздухе между ними висит та самая искра, которая вспыхивает, когда два человека перестают быть «просто собеседниками» и начинают (пока ещё неосознанно) примерять друг на друга что-то большее. «Они нас не замечают, – вдруг приходит Чонгуку чёткая, ясная мысль. – Они вообще забыли, что мы здесь».       Он украдкой смотрит на Юнги – тот глядит куда-то в море, плевать ему на эти разборки. На Хосока – тот сидит просто рядом, с лёгкой улыбкой на лице. Чимин вообще где-то в своей атмосфере, но если будет надо – встанет и пойдёт без вопросов. Чонгук делает внутренний вывод: «Мы здесь лишние». Он не прогоняет себя, просто чувствует: если они останутся, Тэхён не позволит себе расслабиться. Будет дальше играть эту королевскую партию, закрываться, отвечать односложно. А если парни удалятся, возможно, что-то сдвинется. К тому же он видит: Тэхён не прогоняет Ымбёль. Это главное. Был бы реально не заинтересован – давно бы встал и ушёл. Или просто выдал бы что-то такое, после чего любой бы ретировался. Но он сидит, задаёт встречные вопросы, тянет время. Не хочет отпускать. Или не может себя заставить. «Ладно, – решает Чонгук, перехватывая взгляд Хосока. Тот кивает ему, мол, тоже думаю об этом. – Пора сворачиваться. Пусть остаются».       — Ладно, — протягивает Чонгук, звонко хлопая Чимина по плечу. — Пойдём, покажешь, где там у вас нормальный кофе варят.       — Ты только сейчас про кофе вспомнил? — бурчит Чимин, разворачиваясь.       — Всегда вовремя, — вставляет Хосок, спрыгивая с лавки. — Юнги, идёшь?       — Иду, — коротко кидает тот и идёт следом. Они уходят, просто выходят из кадра, оставляя на палубе только Ымбёль и Тэхёна. Теперь здесь лишь ветер, море… и пауза, которая уже не разбавляется чужими голосами.       Ымбёль едва заметно выдыхает. «Какие чуткие», – думает она, провожая их взглядом. Она почти жалеет, что не познакомилась с этими парнями раньше, но сейчас не до того. Сейчас на лавке остался только Тэхён. Ымбёль смотрит на него и улыбается сама себе. Она не из тех, кто теряется, когда нравится мужчина. А Ким Тэхён ей нравится – это она уже признала, пусть и без громких слов, просто где-то на задворках сознания, там, где честность не фильтруют. И теперь, когда они остались вдвоём, пора действовать. Тэхён сидит в той же позе, провожая взглядом удаляющихся парней; Чонгук что-то говорит на ухо Хосоку, тот усмехается, но на Ымбёль он не смотрит. Даже краем глаза. Ымбёль иронично ухмыляется. Она знает этот мужской манёвр – сделать вид, что ты думаешь о чём-то другом, когда на самом деле всё твоё внимание приковано к женщине рядом.       Ымбёль решает действовать так, как умеет. Потому что, честно говоря, мужчины в основе своей одинаковые. Все реагируют на одно и то же. Не на умные разговоры, хотя и на них тоже, но сначала на это: на тело. На то, что щёлкает где-то глубоко в инстинктах, раньше, чем включается голова. Ымбёль опускает взгляд на свой топ и небрежно поправляет его. Белое полупрозрачное ажурное кружево, и без того открывающее немало, съезжает на сантиметр ниже, может, полтора. Полушария груди теперь видны отчётливее: мягкий округлый край, тень между ними. Ничего вызывающего, просто – акцент.       То, что невозможно не заметить.       Тэхён не смотрит. Вернее, делает вид, что не смотрит. «Ну-ну, – думает Ымбёль. – Делай вид. Я всё равно вижу, как ты напрягся». Она подходит к лавке, садится на место Хосока, оставляя между ними с Тэхёном сантиметров тридцать расстояния, но для Тэхёна, который привык к дистанции, это уже вторжение. Тогда Ымбёль разворачивается корпусом к нему. Правую руку поднимает, закидывает локоть на борт, и её предплечье оказывается у него за спиной. Рука не касается его – пока, но она буквально огибает его шею сзади. Тёплый, интимный жест, который можно истолковать как угодно: и как случайность, и как приглашение. Ымбёль не касается его, нет, однако создаёт иллюзию близости, объятия, которого ещё не было. Тэхён косится на её руку. Один быстрый взгляд, и снова отворачивается. «Не сопротивляешься, – отмечает про себя Ымбёль. – Уже хорошо». Я не тороплюсь. Я не набрасываюсь. Я просто даю тебе время привыкнуть к моему присутствию в твоём личном пространстве. Ты же ёж – надо, чтобы иголки опустились.       — Я вам нравлюсь? — прямо, без заходов спрашивает Ымбёль. Тэхён не смотрит на неё. Глупая. Думает, если сделает декольте поглубже, я превращусь в слюнявого подростка?       — Вы задаёте слишком прямые вопросы, — отвечает Тэхён. Руку убрала бы – уже хорошо. Но не убирает ведь. И я не прошу. Потому что… мне не хочется, чтобы она убирала. Вот же до чего дошло, Ким Тэхён. Ты таешь, как мороженое на солнце, а она даже не дотронулась до тебя.       — Я получаю слишком размытые ответы, — с улыбкой парирует Ымбёль. Пальцы её правой руки, той, что обвивает борт за его спиной, начинают двигаться. Она поочерёдно ударяет подушечками по деревянной поверхности, издавая три глухих стука. Короткая пауза, и снова – указательный, средний, безымянный, мизинец: тук-тук-тук. — Ну так что? Я вам нравлюсь?       Тэхён прочищает горло. Внутри всё идёт кувырком: холодные логические цепочки разлетаются, как спички из коробка, на который наступили. Он первым делом плотнее складывает руки на груди, а после косится на Ымбёль, не поворачивая головы. И всё его тело, поза – один сплошной крик: «Достала. Ты меня достала. И да – нравишься. Чёрт бы тебя побрал».       — Вы… — начинает он, не договаривая. Ымбёль ловит это и вопросительно выгибает бровь.       — Я?..       Уголок губ Тэхёна едва заметно дёргается.       — Вы не тот человек, к которому можно применить простое «да» или «нет».       — Уходите от ответа? — усмехается Ымбёль.       — Нет. Отвечаю так, как считаю правильным.       — И как это переводится?       «А переводится это так, – думает Тэхён. – Ты мне нравишься так сильно, что меня колотит от одного твоего присутствия. И я не могу просто ответить «да», потому что это слишком слабо. И не могу сказать «нет», потому что это ложь. Ты – не вопрос. Ты – целое уравнение, которое я не в силах решить». Но вслух он, естественно, произносит другое:       — Это переводится как… вы привлекаете внимание.       Ымбёль слегка наклоняет голову.       — Уже лучше, — довольно улыбается она. — Значит, всё-таки есть интерес.       — Я этого не отрицал, — вставляет Тэхён.       — Но и не подтверждали, — добавляет Ымбёль.       — Теперь подтвердил.       Ымбёль улыбается ещё шире и на миг прикрывает глаза, вдыхая в себя запах солёного моря, тёплого ветра, нагретого металла палубы и чужого, почти прилипшего к коже аромата.       — Тогда… — продолжает она, — я двигаюсь в правильном направлении?       — Вы двигаетесь, — не многословит Тэхён.       — И?       — Посмотрим, куда это приведёт.       Ымбёль смеётся и отводит ту руку, что всё это время лежала на борту у него за спиной, в сторону. Пальцы скользят по дереву, кисть поднимается, и теперь Ымбёль симметрично ставит оба локтя на борт. Грудная клетка подаётся вперёд, спина выгибается естественной дугой. Она откидывает затылок назад и прикрывает глаза. Шея вытягивается, подбородок смотрит в небо, и Ымбёль замирает в этой позе: с закрытыми глазами, с приоткрытыми губами, делая вид, что созерцает закат сквозь сомкнутые ресницы. Тэхён замечает, что она перестала на него смотреть. Он выдерживает паузу, смотрит прямо перед собой, а потом, сам себе вопреки, поворачивает голову. Потому что Ымбёль замолчала и закрыла глаза, и это почти разрешение: она не увидит.       И он смотрит. На её вытянутую шею, на то, как бьётся под тонкой кожей жилка. На открытую линию груди – два мягких, тугих полушария, приподнятых позой и обтянутых тканью топа. И на них – светлые, едва заметные капельки пота. Тепло вечера, влажность – всё это выступает на коже крошечными блёстками, которые ловят последние лучи заката. У Тэхёна перехватывает дыхание, и он тут же отворачивается. Глаза впиваются в горизонт, челюсть сжимается до скрежета. Будда милосердный… что она со мной делает. Будда, я не железный. Я не хочу это видеть. Я не должен этого хотеть.        Тэхён чувствует, как кровь приливает к лицу. «Не смотри, – приказывает он себе. – Не смотри. Ты не такой. Ты выше этого. Но, Будда, помоги, как же трудно не смотреть, когда она рядом и делает это специально».       — Как же здесь хорошо… — умиротворённо выдыхает Ымбёль. Она выглядит такой расслабленной, такой открытой, будто весь этот воздух, море и вечер разом выбили из неё всю привычную осторожность. Тэхён звучно прочищает горло, напоминая о том, что он всё ещё здесь, и едва заметно смещается в сторону. Ымбёль сразу открывает глаза. Поворачивает голову, смотрит на него и ловит этот момент. Это движение, этот шаг назад. Она не говорит ничего. Просто… подвигается обратно, ближе, снова сокращая расстояние, которое Тэхён только что увеличил. — Вам не нравится? — спрашивает она.       Тэхён не смотрит на неё.       — Вы делаете это намеренно, — говорит он.       — Что именно? — уточняет Ымбёль, закидывая колено на колено. Тэхён переводит на неё взгляд.       — Провоцируете. — Не вопрос. Утверждение. Он сдался. Не в том смысле, что упал к её ногам, нет, Тэхён не из таких. Но он назвал то, что происходит, своим именем. И для Ымбёль это как зелёный свет. Она беззвучно смеётся. «Да, – говорит она своим смехом. – Да, конечно, провоцирую. И ты это наконец-то заметил».       — А если да?       — Тогда вы тратите силы.       — На что?       — На то, что не сработает.       Ким Тэхён такой… тяжёлый на подъём. Каждое его слово – как камень из реки вытащить. Но когда он говорит, даже такое короткое, как «провоцируете», Ымбёль чувствует, что попала в точку. Он злится? Скорее… теряется? Нет. Не теряется. Он просто не привык, чтобы кто-то играл с ним в открытую. А Ымбёль играет. И Тэхён это признаёт. Да, я провоцирую тебя. И буду провоцировать дальше. Потому что ты мне нравишься, очень нравишься, и я хочу, чтобы ты это понял, принял и перестал бороться. Хотя, знаешь, твоя борьба – она тоже заводит. Борись, Ким Тэхён. Борись изо всех сил. Мне нравится смотреть.       — Вы же только что отодвинулись, — констатирует она спустя минуту. Тэхён не отвечает. Ымбёль это видит и улыбается. — Это ведь тоже реакция.       — Это контроль, — цедит сквозь стиснутые зубы Тэхён.       — Нет, — мягко возражает Ымбёль. — Это попытка его удержать.       Тэхён наконец поворачивает голову. Шея разворачивается, плечи остаются на месте, только подбородок смещается, и вот его лицо уже обращено к ней. Секунда. Другая. Третья. Между ними пролетает ветер. Тэхён не сглатывает, не дышит, он просто смотрит в её глаза, карие или зелёные, в этом свете не разобрать. Ымбёль спокойно улыбается – одними глазами, без губ. И не отводит взгляда. Ветер стихает так же внезапно, как и пришёл. Этот зрительный контакт длится вечность. Или миг. Они не считают. Они просто смотрят и в первый раз за весь этот долгий, колючий вечер не прячутся.       — Ладно, — вдруг говорит Ымбёль, хлопая себя по бедру. — Тогда давайте уточним. Мы с вами на одном судне, в замкнутом пространстве… Как вы вообще видите наше взаимодействие?       — Взаимодействие? — переспрашивает Тэхён.       — Ну да, — пожимает плечами Ымбёль. — Мы же не будем делать вид, что не замечаем друг друга.       Тэхён сужает веки, думая о том, что мог бы сменить маршрут обхода судна, мог бы обедать в другое время, мог бы прятаться в своей каюте. Но тут же понимает, насколько это жалко и нелепо. Прятаться от женщины, которая через полметра сидит и смотрит на тебя в упор.       — Странный вопрос, — замечает он.       — Почему?       — Потому что, — его голос остаётся ровным, — вы уже обозначили своё положение.       Ымбёль не сразу понимает.       — В каком смысле?       — Вы же в отношениях, — добавляет Тэхён, заинтересованно выгибая левую бровь. — Или я что-то неправильно понял?        И вдруг – как ушат ледяной воды. Тэхён замирает с этой полуоткрытой позой, со взглядом, который только что тонул в её глазах, и внутри него всё обрывается. Мысли, которые только что вились вокруг «замкнутого пространства», «взаимодействия», даже этого запретного «а что, если…», – разом рассыпаются в пыль. Она же занята. Картинка вспыхивает перед глазами: пристань, сегодня утром. Ымбёль стоит в пяти метрах от него, ветер треплет её рыжие волосы, и она разговаривает по телефону. «Да, милый, всё хорошо. Да, я тоже скучаю». Тэхён слышал эти слова или вообразил их?       У неё есть парень. Жених. Бойфренд. Как угодно. Человек, которому она обещала вернуться. Который звонит ей и проверяет, как дела. Так и о чём я думал? Секс? Отношения? О чём я, чёрт возьми, думал? Тэхён почти злится на себя. На свою дурацкую расслабленность, на то, что позволил этой рыжей залезть к нему в голову. На то, что она сидит рядом, что он чувствует запах её духов, и что он только что готов был ответить «да» на немой вопрос в её глазах. Она играет. Она просто играет. Флиртует от нечего делать, потому что парня нет рядом. А ты повёлся, как последний мальчишка, который не видел женской груди ближе, чем на картинке.       Горечь поднимается из груди в горло. Тэхён не может винить её, Ымбёль не давала ему обещаний. Она просто задавала вопросы, улыбалась. Она честна в своей провокации. А вот Тэхён… он позволил себе думать о большем. «Замкнутое пространство, – горько усмехается он про себя. – Какое к чёрту замкнутое пространство? Я буду держаться от неё так далеко, как только возможно на этом судне. У неё есть парень. Я – не тот, кто ломает чужие отношения. Даже если она сама предлагает». Тэхён выпрямляется. Плечи становятся жёстче, руки на груди сжимаются в замок. Он не смотрит на неё, он смотрит вперёд, на чёрную воду за бортом, и думает только об одном: «Остановись. Пока не поздно. Пока ты не сказал и не сделал ничего, что нельзя отыграть назад».       Мысль о том, что Кан Ымбёль – чужая, принадлежит другому, врезается в сознание, как клеймо. И все эти мечты о близости, о том, как бы он мог наклониться к ней, как бы её волосы пахли у его лица, – всё это теперь кажется не просто глупым, а грязным. Неприличным. Потому что она не свободна. Но где-то глубоко, под слоем льда и правильных решений, шевелится маленькая, горькая мысль: «А если она не играет? А если этот звонок был… для тебя? Чтобы проверить? Чтобы заставить ревновать?». Но Тэхён давит и её. Потому что думать так – ещё больнее. Проще поверить в то, что она занята, и закрыть эту дверь. Закрыть навсегда.       Ымбёль испуганно прочищает горло. Её улыбка сползает с лица, как вода с промокшего стекла. Она видит, как Тэхён меняется: плечи каменеют, взгляд уходит в сторону, становится пустым. И вдруг до неё доходит. Парень. Он вспомнил про парня. Ту сцену на пристани – Дохёна, звонок, мою дурацкую импровизацию. Ёмкое, жаркое «нет» рвётся с языка. Она хочет сказать: «Это не парень! Это мой лучший друг! У него есть девушка! Это всё была игра, чтобы ты заметил меня!». Но слова застревают в горле, потому что, чёрт возьми, она сама не ожидала, что всё зайдёт так далеко.       План был простым: подойти, пофлиртовать, разбудить в нём интерес. Дохён сказал – Ымбёль сделала. Тот звонок на пристани – это была часть игры. Она думала, Тэхён вообще не смотрит в её сторону, а он не просто смотрел – он запомнил. Запомнил и теперь отгораживается, потому что решил, что она занята. И здесь, в этом осознании, её накрывает ледяной волной страха. Страх не от того, что он узнает правду про Дохёна. Страх от того, что всё пошло не по плану. Потому что ещё утром этого дня Тэхён был для неё просто колючим первым помощником, который игнорирует её, и Ымбёль хотела лишь заставить его обратить на себя внимание. А теперь… Теперь он мне нравится. Мне нравится этот колючий, закрытый мужчина, и это случилось впервые в жизни – чтобы я так остро и так отчаянно хотела быть рядом с тем, кто не делает ничего, чтобы завоевать меня.       Ымбёль хочется прямо сейчас сказать ему: «Давай попробуем. Отношения. Серьёзно. Я свободна, ты свободен. Та сценка с телефоном – это была игра, глупая, детская, которая вышла из-под контроля. Но теперь я не играю». Объяснять придётся долго и сложно. Что Дохён – просто друг, что Ымбёль никогда не встречалась с ним, что тот звонок был подставным. А ещё объяснять, почему она вообще это сделала – потому что хотела его внимания, но тогда ещё не понимала, зачем. А теперь понимает. Она смотрит на Тэхёна: на его сжатые плечи, на руки, сложенные на груди, на профиль, который стал чужим и далёким за какие-то несколько секунд. И внутри неё созревает решение, пугающее своей прямотой. Я должна сказать. Не сейчас, может быть, не в эту минуту. Но сказать. Потому что если я промолчу, он так и будет думать, что у меня есть парень, и продолжит отгораживаться. А я не хочу, чтобы он отгораживался. Я хочу, чтобы он знал правду. И… я хочу, чтобы это было началом. Не игры, не флирта, а того, что мы оба, кажется, чувствуем.       Ымбёль делает медленный вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Ей страшно. Потому что признаться в том, что твоя первая провокация была ложью, – это риск потерять всё. Но не признаться – ещё страшнее. Ибо тогда она действительно потеряет его, не успев получить.       — Нет, вы всё поняли правильно, — наконец говорит Ымбёль, выдавливая из себя фальшивую усмешку. — У меня есть парень. Но у нас с ним… не совсем классический формат. Свободные отношения.       — То есть? — Тэхён скашивает на неё глаза.       — То есть мы не ограничиваем друг друга ни в чём, что касается… личной жизни.       — И вас это устраивает?       — Да.       Тэхён внутренне вздрагивает. Свободные отношения. Вот как. То есть её парень там, на берегу, разрешает ей… что? Флиртовать? Спать с кем попало? Тэхён никогда не любил такие конструкции даже в теории: «свободные отношения» для него всегда звучали как «я недостаточно дорожу партнёром, чтобы хранить верность». Или как «мне нужна страховка, пока я ищу вариант получше». Но следом приходит другая мысль, более липкая: «А мне-то что за дело? Она не моя. У неё есть парень, и пусть хоть в гарем играют – меня это не касается». И всё же касается. Потому что Ымбёль сидит рядом. Она только что встряхивала волосами, в открытую спрашивала его, нравится ли она ему. И теперь, после всего этого, она спокойно заявляет: да, парень есть, но мы не закрытая пара.       Она что, предлагает мне воспользоваться этим? Типа: я свободна, ты свободен, давай развлечёмся, а потом разойдёмся? Нет. Тэхёну не нужны «свободные отношения» на три дня. Ему вообще ничего не нужно от женщины, которая говорит о своём парне в настоящем времени, даже если этот парень разрешает ей всё. «Дурацкие правила, – проносится у него в голове. – Дурацкая современная мораль. У тебя есть человек, с которым ты делишь жизнь, но ты тут сидишь и провоцируешь меня на глазах у всей команды».       — И всё же, — добавляет Тэхён, — это не объясняет, зачем вам знать, нравитесь ли вы мне.       — А вы всё ещё не поняли? — дёргает бровью Ымбёль.       — Предпочитаю услышать напрямую.       Ымбёль чувствует, как за грудиной поднимается знакомая волна сопротивления – сказать правду всегда страшнее, чем играть. Правда делает её уязвимой. А она не привыкла быть уязвимой перед мужчиной, который ей нравится. Тем более перед таким: колючим, закрытым, который каждое её движение пропускает через сито своего холодного анализа. «А если я скажу? – думает Ымбёль. – Если я сейчас произнесу: «Ты мне нравишься», что Тэхён ответит? Засмеётся? Скажет, что я сама себя обманываю? Или… поверит?». Главное, что пугает её до дрожи: она и правда не знает, чего ждёт от него. В начале этого вечера у неё был чёткий план: разжечь интерес, добиться реакции, почувствовать победу. А теперь победа обернулась тем, что она сама попала в капкан. Ей уже мало просто заинтересовать его. Она хочет, чтобы он знал, что ей не всё равно. И чтобы ответил тем же. Но как сказать это прямо, когда она сама ещё час назад убеждала себя, что это игра? Когда Тэхён только что напомнил ей про «парня», и она ляпнула про свободные отношения, чтобы не выглядеть полной дурой?       — Потому что если нравлюсь… — осторожно начинает Ымбёль, — значит, у этого взаимодействия есть потенциал.       — А если нет? — сразу подхватывает Тэхён.       — Тогда мне будет скучно, — вытягивает губы трубочкой Ымбёль, демонстративно показывая недовольство. «Потенциал… Сказала же. Дурак, что ли, не понимает? Потенциал – это мы. Это то, что может случиться, если ты перестанешь быть колючим и просто шагнёшь навстречу. А если нет – да, будет скучно. Потому что с тобой интересно, с тобой хочется разговаривать, с тобой даже спорить весело. Без тебя этот круиз превратится в бесконечное ожидание у моря погоды».       Тэхён смотрит на её нарочито надутые губы, на эту демонстративную «обидку» и едва сдерживается от того, чтобы не усмехнуться. Скучно, говорит. Ей будет скучно, если я не отвечу взаимностью. Какая же ты… забавная.       — Скучно вам не будет, — произносит Тэхён и снова тянется за своим блокнотом. Он не смотрит на Ымбёль. Она для него сейчас – не рыжая провокация, не женщина с декольте, а образ. Пятно цвета, от которого хочется оттолкнуться в словах.       Пальцы сами нащупывают карандаш, вытягивают его из заточения. Тэхён проводит большим пальцем по граням, открывает блокнот на чистом развороте – нет, не чистом, несколько строчек уже написаны ранее, но он их не перечитывает. Листает дальше, останавливается на пустом листе. Мысли приходят картинками. Её волосы на ветру, когда она встряхнула головой. Огонь. Живой, с языками, которые лижут воздух. И в этом огне – её глаза. Те самые, которыми Ымбёль смотрела на него во время долгого безмолвного зрительного контакта. «И в изгибе огня… – первая строчка приходит почти готовая. Тэхён быстро записывает, буквы летят одна за другой, – …проявляется взгляд».       Останавливается. Перечитывает. Что-то не так? Нет, пока всё верно. Но следующая строчка не идёт – он чувствует, что нужно добавить напряжение, ту самую дистанцию, которая была между ними. «Тот, что ближе, чем нужно…». Карандаш застревает. Нет, слишком просто. Тэхён зачёркивает последнее слово, заменяя его на другое. Смотрит на линию горизонта, где море уже почти слилось с небом. Вспоминает, как Ымбёль сидела совсем близко, как её плечо было в сантиметре от его, и между ними пролетал ветер. Близко и одновременно далеко. Потому что она чужая. Потому что у неё есть парень. И потому что Тэхён не знает, что делать с этим влечением.       …«и дальше стократ». Тэхён быстро дописывает, с лёгким нажимом в конце – точка. Затем он откидывается назад, на борт, перечитывая написанное. «И в изгибе огня проявляется взгляд. Тот, что ближе, чем нужно, и дальше стократ». Тэхён задерживает дыхание. Краем глаза он замечает, что Ымбёль, кажется, смотрит на его руки, на карандаш, на блокнот, но молчит. Не хочет нарушать этот момент – она, такая болтливая и наглая, вдруг понимает, что сейчас не время для слов. Тэхён закрывает блокнот и кладёт карандаш поверх. Внутри остаётся то странное, щемящее чувство, когда слова ложатся на бумагу именно так, как ты хотел, и ты вдруг понимаешь, что они уже не твои. Они про неё. И про то, как огонь её волос прожигает его холодную, привыкшую к темноте броню.       Ымбёль не мешает ему писать. Впервые за весь вечер она замолкает, потому как смотреть на Тэхёна за этим занятием неожиданно завораживает. Она видит, как его пальцы держат карандаш, как иногда он останавливается, ведя кончиком по бумаге. И всё это время его правая нога, та, что лежит щиколоткой на левом колене, слегка покачивается. Ымбёль не видит, что именно он пишет. Блокнот повёрнут так, что только его глазам доступны строчки. Но какое-то шестое чувство подсказывает ей: это не служебные заметки. Не приказы и не судовой журнал. Это что-то другое – то, что он прячет даже от самого себя.       Может быть, стихи?       Ымбёль почти физически ощущает, как её отношение к этому, на первый взгляд, суровому и властному мужчине, переворачивается ещё на один градус. Тэхён нравился ей и раньше: своим молчанием, своей закрытостью, своей прямотой. Но теперь, когда она представляет, что он, возможно, складывает слова в рифмы в этом потрёпанном блокноте, он становится для неё кем-то… глубже. «Мне нужно быть ближе», – решает она, и её тело слушается раньше, чем она успевает додумать эту мысль до конца. Ымбёль снова придвигается к нему, наклоняется к его плечу, чувствуя его запах. Тот оказывается сложным, многослойным. Лёгкая горечь мужского одеколона, тёплый аромат чистого тела, которое несколько часов провело на ветру. И где-то глубоко – пряная нотка пота.       Очень вкусно. Он пахнет как море, как вечер, как мужчина, в которого я… Она не додумывает. Вместо этого её пальцы едва-едва касаются его плеча, словно проверяют, реально ли это плечо, которое только что было таким напряжённым.       — Вы очень вкусно пахнете, — произносит Ымбёль с закрытыми глазами. И тут происходит то, чего она не ожидала. Тэхён резко дёргает плечом, как будто её пальцы обожгли его сквозь ткань. Он снова увеличивает дистанцию между ними, отодвигаясь.       — Не трогайте, — резко обрывает её Тэхён и сам не понимает, зачем это сказал. Потому что внутри – не отвращение и не злость. Там что-то, что пугает своей силой. Её прикосновение обжигает, и Тэхён боится, что если не остановит её сейчас, то не остановится потом. Но объяснить это словами он не может, да и не хочет. Ымбёль не обижается. Наоборот – уголок её губ ползёт вверх.       — Я ещё не трогаю, — шепчет она, замечая, что возле его левого уха, совсем у мочки, по коже скатывается крошечная капелька пота. Садится на выступающую косточку за ухом, медленно ползёт по ложбинке за мочкой, оставляя блестящий след. Влажно. Жарко. Нервно. Ымбёль не думает, она просто тянется снова, складывая указательный палец – сгибает его в средней фаланге, обнажая твёрдую костяшку. И этой костяшкой проводит по его коже у мочки уха, смахивая каплю. Тэхён перехватывает её за запястье быстрее, чем Ымбёль успевает отдёрнуть руку.       — Что вы делаете? — сурово басит он. Ымбёль не пытается вырваться.       — Проверяю, — говорит она.       — Что именно? — Бровь Тэхёна дёргается, но хватка не слабеет.       — Реакцию.       Тишина. Тэхён медленно выдыхает, чувствуя, как внутри всё кипит. Её запястье, такое тонкое, горячее, пульсирует у него в пальцах.       — И что? — спрашивает он.       — Есть, — со смешком констатирует Ымбёль. Тэхён хлопает ресницами, смотрит в её глаза и видит в них отражение собственного хаоса.       Ымбёль опускает взгляд на его пальцы, сжимающие её запястье. Тэхён всё ещё не отпустил. Это даёт ей странное, пьянящее чувство власти. Над этим его «не трогайте», которое с каждой минутой звучит всё слабее. Он говорит «нет», но его руки говорят «не уходи». Почему он держит меня, если хочет, чтобы я отстала? Потому что не хочет. Потому что борется с собой, а не со мной. Тогда Ымбёль переводит взгляд ниже. Его бедро – совсем рядом. Ткань брюк натянута, мышцы под ней напряжены.       И вот она поднимает левую руку, кладя ладонь Тэхёну на бедро. Не двигает пальцами, не гладит, не сжимает. Просто держит ладонь там, как заявку на территорию. В следующую же секунду Тэхён хватает её за второе запястье. Теперь обе её руки в его плену, и он сжимает их почти до хруста.       — Я сказал не трогать.       Ымбёль не убирает руки. Вообще не шевелит пальцами. Просто держит ладонь там, где положила. Она чувствует, как бьётся его пульс под пальцами, перехватившими её запястья.       — Это уже не шея, — говорит она, глядя в его потемневшие глаза. Ты запретил мне трогать шею. Но про бедро ничего не говорил. Секунда. Две. Челюсть Тэхёна сжимается.       — Уберите руку, — произносит он. Ымбёль не отводит глаз.       — А если нет?       — Тогда я сам уберу, — скрепит зубами Тэхён. Ымбёль улыбается уголками рта.       — Попробуйте, — говорит она, склоняя голову.       — Я не шучу, — преупреждает её Тэхён.       — Я тоже, — отвечает Ымбёль без привычной улыбки в голосе.       И в этой тишине она вдруг замечает его руки. Не как часть тела, которая держит её, а как нечто отдельное, прекрасное и пугающе притягательное. Загорелая кожа, тёплая, с золотистым отливом в свете последних лучей заката. Та, что много времени проводит на ветру, на солнце, на палубе. Тёмные волоски, мягко стелющиеся по всей длине предплечий, как штрихи углём на холсте. Её взгляд скользит выше, к бицепсу. Он не напряжён, однако мышца всё равно перекатывается под тканью футболки, когда Тэхён сжимает её запястья. А пальцы… такие длинные, изящные, с чёткими суставами, словно были созданы для того, чтобы сжимать. Удерживать. Ласкать. Ымбёль прикрывает глаза.       Внутри всё горит. Она чувствует, как низ живота наливается тягучим, таким приятным теплом. Вот эти руки скользят по её телу. Вот эти пальцы запутываются в её волосах на затылке, притягивая её ближе, к его лицу, к губам, которых она ещё не пробовала. Вот они проводят по её спине, от лопаток до поясницы, заставляя выгибаться и стонать. Как он войдёт в меня? Медленно? Резко? Он зарычит или замолчит, стиснув зубы? Что будет делать этими руками, пока я… пока мы…       Внизу живота тяжело, требовательно пульсирует. И Ымбёль понимает, что это не просто любопытство. Это голод. Настоящий, физический, который она заглушала тусовками, разъездами, ночным одиночеством в гостиничных номерах. Месяц. Может, два. Она уже сбилась со счёта. Последний раз был с каким-то случайным мужчиной на дорогом курорте – неплохо, но без искры. Просто чтобы сбросить напряжение. А сейчас… сейчас я хочу. Не просто секса, а его, Тэхёна. Хочу почувствовать его вес, его ритм, его дыхание у своего уха. Хочу стонать ему в плечо и слышать, как он сбивается. Хочу, чтобы его сильные руки мяли мою грудь, сжимали, освобождали от ткани этого дурацкого топа, который я надела специально для него. Хочу почувствовать его внутри, чтобы он заполнил эту пустоту, которая зудит у меня под кожей уже несколько недель. «Господи, – думает Ымбёль, – я сейчас кончу от одной мысли о его руках».       Она почти слышит его голос: «Тихо, не дёргайся», когда он будет разворачивать её или прижимать лицом к подушке. От этой мысли по позвоночнику пробегает электрическая волна. Да, я хочу его. Впервые за долгое время я хочу мужчину не за красивые глаза, а за эту его колючесть, за его молчание, за его руки, которые прямо сейчас сжимают мои запястья и не отпускают.       Ымбёль открывает глаза. Тэхён всё так же держит её запястья, смотрит на неё, не понимая, что творится у неё в голове. Его зрачки расширены, челюсть сжата. Он не знает, что она только что пережила в своём воображении целую ночь с ним – от первого поцелуя до последнего, сбитого дыханием «ещё». «Ты даже не представляешь, колючий мой, – мысленно усмехается Ымбёль. – Я хочу тебя так, что готова раздеться прямо здесь, на этой лавке. Дело в тебе, Ким Тэхён, не в воздержании. В том, как ты пахнешь, как сжимаешь мои руки. Ты – самое горячее, что случалось со мной за последние годы». Она делает судорожный вдох. Будь что будет. Я хочу этого мужчину. И я сделаю всё, чтобы он оказался в моей постели до того, как это судно причалит к берегу.       Ымбёль смотрит в упор. Её лицо медленно, очень медленно, словно она даёт ему время отстраниться, приближается к его лицу. Она не закрывает глаз, как делают женщины, когда хотят сделать вид, что стесняются. Нет, она смотрит прямо на него, на его губы, на то, как дрожит его нижняя губа. Она хочет его поцеловать. Тэхён понимает это за секунду до того, как её губы оказываются в сантиметре от его. И Тэхён вдруг проваливается. Мысли, которые он сдерживал весь вечер, разом срываются с тормозов, и то, что он так старательно прятал за «свободными отношениями» и «у меня есть принципы», вырывается наружу – грязным, невыносимо живым потоком.       Если она сейчас коснётся моих губ – я сорвусь. Я знаю это. Я не смогу остановиться на поцелуе. Я потащу её в каюту. Туда, где узкая койка, где море стучит в иллюминатор, где никто не увидит и не услышит. Картинки одна за другой вспыхивают в его воспалённом мозгу. Тэхён прочищает горло и на миг прикрывает глаза. Вот он хватает её за затылок; за эти рыжие волосы, которые пахнут солнцем, вот он притягивает её к себе, жёстко впивается в её губы, чтобы она поняла: он не нежный, не романтичный, он – тот, кто берёт. Вот он толкает её на свою койку. Его руки, которые сейчас сжимают её запястья, рвут тонкую ткань её лифчика; просто разрывают, потому что возиться с застёжками будет слишком долго. Кружево трещит, и её пышная грудь выпадает из плена – такая же тёплая, как он себе представлял, с сосками, напряжёнными и тёмными, манящими прикоснуться к ним языком, вобрать в рот, почувствовать, как они твердеют, как она выгинается под ним и закусывает губу, чтобы не закричать слишком громко.       Я стяну с неё трусики. Рывком. Она слишком долго дразнила меня. Пусть почувствует, что я не только словами умею отвечать. Схвачу за резинку, дёрну вниз, и она останется совсем голой. На моих простынях. Подо мной. Воображение рисует дальше: как он входит в неё без лишних предисловий – первый раз, резко, глубоко, заставляя её вскрикнуть и вцепиться ногтями в его спину. «Я хочу слышать, как ты кончаешь», – вертится у Тэхёна на языке, хотя губы его по-прежнему сомкнуты. Он хочет почувствовать, как её тело содрогается под ним, как её внутренние мышцы сжимают его, как она произносит его имя – не «Тэхён», а «Тэхён, пожалуйста, ещё». Я хочу слышать твой голос. Тот самый, которым ты спрашивала про секс и заявляла, что «тело требует своего». Пусть теперь покажет, как оно требует.        Когда он сожмёт её бёдра так, что останутся синяки. Когда он войдёт до конца и застынет, чтобы она взмолилась. Тэхён чувствует, как кровь приливает к лицу, как член давит на ширинку брюк, требуя выхода. Ещё секунда, и он сорвётся. Схватит её за волосы, притянет к себе, впустит свой язык в её рот и начнёт делать всё, что сейчас прокручивает в голове. Но он не двигается. Потому что где-то на самом донышке сознания, под слоем похоти и фантазий, теплится крошечный, почти заглушённый голос: «Она занята. Парень. Свободные отношения. Ты для неё – развлечение на три дня». И Тэхён сжимает челюсть до ломоты в зубах, пытаясь не дать этому голосу умереть. Он не отворачивается. Он всё ещё чувствует её дыхание на своих губах, и внутри него бьются две правды: одна – «бери её, она сама хочет», вторая – «ты не такой, Тэхён. Остановись». И он не знает, какая победит через секунду, когда её губы наконец коснутся его.       Тэхён отпускает её руки слишком резко. Пальцы разжимаются, и он подскакивает с лавки, как ошпаренный. Деревянная скамья жалобно скрипит, его ноги сами выносят тело на полметра в сторону, и он замирает, глядя на Ымбёль сверху вниз. «Тормози, – кричит внутренний голос где-то на грани истерики. – Тормози, мать твою. Она занята. У неё парень. Свободные отношения, несвободные, а ты даже не знаешь, врёт она или нет. Вы знакомы два дня. Два грёбаных дня, Тэхён. Ты не имеешь права её даже касаться. Не говоря уже о том, чтобы рвать на ней бельё и трахать до утра на своей узкой койке».       Он сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони.       — Вы вообще нормальная?! — В его вопросе и злость, и испуг, и какое-то отчаянное «останови меня, пока я не натворил глупостей». Ымбёль остаётся сидеть. Не вскакивает, не отодвигается. Только смотрит на него снизу вверх, и в её глазах мелькает что-то похожее на лёгкое удивление. Сыгранное или нет – Тэхён не может разобрать. Её лицо спокойное, даже слишком спокойное для женщины, которую только что чуть не поцеловали и чьи запястья сжимали до синевы.       — А что такое? — спрашивает она с искренним недоумением в голосе. Это бесит Тэхёна ещё больше. Потому что она не понимает. Или делает вид, что не понимает. А он сейчас стоит, трясётся, как подросток, который впервые трогал девочку, и пытается собрать себя в кучу.       — Вы… — Тэхён срывается на полуслове. — Вы вообще соображаете, что делаете? — Он хочет добавить: «У вас есть парень. Вы меня не знаете. Я могу оказаться кем угодно. Вы просто играете, а я… я на грани того, чтобы забыть обо всём». Но он не добавляет. Стоит, тяжело дыша, и ждёт её ответа, чувствуя, как капельки пота скатываются по вискам.       Ымбёль выдержанно смотрит на него.       — Да. А вы?       Это «да» звучит как пощёчина. Как «я знаю, что делаю, а вот ты, кажется, не очень». Тэхён сглатывает. Стоит, вбитый в палубу, и не может сделать ни шага.       — Это не игра, — судорожно выдыхает он.       Секунда, и Ымбёль встаёт с лавки. Просто поднимается, поправляя волосы, которые ветер снова бросил на лицо, и делает шаг в его сторону. Тэхён не отступает. Его грудь ходит ходуном, и Ымбёль видит это. Видит, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки, как бьётся жилка на его шее. «Будда, спаси, какой же он красивый в этой своей борьбе, – думает она, приближаясь. – И какой же упрямый. До сих пор не сдался. До сих пор пытается придумать причину, чтобы оттолкнуть меня. Но я вижу – ему хочется. Хочется так же сильно, как мне».       — А я и не играю, — произносит она.       «Я не девочка, Ким Тэхён, – мысленно усмехается Ымбёль. – Мне двадцать семь, почти двадцать восемь. У меня были мужчины до тебя. Я знаю, чего хочу, и умею этого добиваться. Чего мне стесняться? Своего желания? Тела? Того, что я хочу тебя? Нет. Мне не стыдно. А вот ты, кажется, не привык к таким женщинам. К тем, кто не отступает после первого «нет». К тем, кто сам берёт инициативу. К тем, кто не боится сказать «да» своими глазами, даже если язык молчит».       — Вы провоцируете, — замечает Тэхён, вздёргивая подбородок повыше. Ымбёль останавливается в шаге от него – так, что её грудная клетка почти касается его, когда она делает вдох.       — Возможно. — Её правая рука поднимается. Пальцы опускаются на чёрную подтяжку его брюк; тугие полоски резинки, охватывающие его форменную белую футболку с обеих сторон. Ымбёль поддевает одну из них кончиками двух пальцев (большим и указательным), словно примеряет натяжение. И слегка оттягивает. Резинка пружинит под её пальцами, возвращаясь на место. — Вас это так задевает?       — Меня это не задевает, — рычит Тэхён.       — Тогда что?       Сложнее. Тэхён замолкает, подбирая слова, которые не выдадут его с головой.       — Это неправильно, — шепчет он.       — Что именно? — грустно усмехается Ымбёль, берясь левой рукой за вторую подтяжку его брюк.       — Всё это…       — Потому что у меня есть парень? — сразу же ловит Ымбёль, как мяч, брошенный с её же подачи.       Тэхён тут же жмурит глаза, пытаясь вычеркнуть из поля зрения её лицо, её губы, её пальцы на своих подтяжках. Словно если он не будет видеть, то и не будет хотеть. Не будет думать о том, как раздеть её, растянуть на своей узкой койке и слушать её стоны. Не будет представлять, как она пахнет вблизи: духами, кожей, теплом, желанием.       Он жмурит глаза ещё сильнее, и внутри него, как сжатая пружина, разворачивается долгий, тяжёлый монолог:       Неправильно. Всё неправильно. Мы знакомы всего два дня. Она поднялась на борт вчера утром. Представилась. Сказала, что её зовут Кан Ымбёль, что ей двадцать семь и что она рисует. Профессионально. Но это всё, что я о ней знаю. Кто она по профессии? Откуда? Зачем вообще поднялась на борт? Что она любит, что ненавидит, чего боится? Я не знаю ничего. Ни одной чёртовой вещи о ней. А она не знает меня. Не знает, что стихи – это не тайна. Я могу писать их на виду, при всех. Но по ночам… по ночам они становятся исповедью. Черновиком души, который я не покажу никому. Что просыпаюсь в четыре утра от шума волн и не могу заснуть. Не знает, что ещё до того, как мы вышли в море, я узнал, что женщина, которой я доверял, выбрала не меня. Я строил планы, думал, всё серьёзно. А перед самым отплытием узнал, что она спала с другим. Ымбёль не знает, каково мне – стоять здесь и сжимать кулаки, чтобы не дотронуться до неё. Она не знает, что я каждую минуту прокручиваю в голове наши разговоры, и злюсь на себя, и снова жду утра, чтобы случайно столкнуться с ней в коридоре.       В пути мы будем всего месяц. Тридцать дней. Это и много, и ничего. За месяц можно узнать человека или не узнать вовсе. Можно влюбиться или разочароваться. Можно переспать и забыть. Или проснуться однажды и понять, что без неё больше не можешь. Но как понять это за месяц? Как довериться человеку, которого видишь второй раз в жизни? А если мы начнём – что потом? Через месяц она сойдёт на берег. Вернётся к своему парню, с которым у неё «свободные отношения». Я останусь здесь, на судне. Будем переписываться? Звонить? Или исчезнем из жизней друг друга, как случайные попутчики в поезде, которым было скучно, и они скоротали ночь за разговорами, посмеялись и разошлись навсегда?       Я не хочу быть одним из её «случайных попутчиков». Я не хочу быть вариантом для свободных отношений или тем, кого она вспомнит через год, когда будет пить вино с подругами, рассказывая: «А был ещё один, на судне, такой колючий, я его тогда быстренько раскрутила». Нет. Не так. Мне нужно больше. Мне нужна уверенность, что это не игра. Что она не просто ищет приключений на свою рыжую голову. Что я ей нужен не для того, чтобы поразвлекаться, а потому что я – это я. Со своим блокнотом, своим молчанием, своими «не трогайте». Но откуда мне взять эту уверенность? Она сама сказала: «я не играю». Но слова – это всего лишь слова. Она может говорить всё, что угодно. А я – верить или не верить. И всё же, чёрт возьми, я хочу верить. Я хочу, чтобы это было правильно. Хочу, чтобы два дня превратились в два года. Чтобы месяц растянулся в целую жизнь. Но это невозможно. Потому что мы почти не знаем друг друга. Потому что она чужая.       Тэхён не открывает глаз. Боится увидеть её лицо и рухнуть окончательно. Ибо в темноте, под веками, её образ всё равно стоит перед ним – рыжий, горячий, невозможный.       — …Или потому что вам хочется, — добавляет Ымбёль и тянет за подтяжку, — а вы себе не разрешаете?       Секунда. Три. Десять. Ымбёль вдруг отходит на шаг назад.       — Я вам настолько неприятна?       Тэхён не сразу отвечает. Стоит, смотрит в сторону, на чёрную воду за бортом. Его профиль на фоне темнеющего неба – сплошные острые грани, сжатая челюсть, линия губ, которая кажется нарисованной углём. «Неприятна? – мысленно переспрашивает он. – Да ты… ты самое приятное из всего, что случалось со мной за последние годы. Ты – как огонь на ладони. Чересчур приятна. До ломоты в пальцах, до желания схватить и не отпускать. Вот в чём проблема – ты мне слишком нравишься. А я не имею права этого чувствовать».       — Нет, — наконец выдыхает Тэхён. Он чувствует, как злится на себя. За то, что не может сказать больше. За то, что не может объяснить.       — Тогда в чём проблема? — Ымбёль смотрит на него, ожидая ответа. Она не слышит ни его внутреннего крика, ни стонов его принципов, ни того, как он проклинает себя за слабость. Для неё Тэхён просто молчит.       А потом он делает шаг. Не к ней, к лавке. Ымбёль провожает его глазами. Вот Тэхён наклоняется, подхватывает блокнот, выпрямляется и быстро идёт прочь – в сторону кормовой части, туда, где чернеют надстройки и пахнет соляркой. Его фигура тает в полутьме, и только стук подошв по дереву ещё несколько секунд выдаёт, где он. Ымбёль не окликает его, не делает шага вслед. Просто смотрит, как он исчезает в сумерках: его широкие плечи, напряжённая спина, ломаная походка. Она остаётся стоять. Провожает Тэхёна взглядом и счастливо смеётся. Опускается обратно на лавку, откидывается затылком на борт, смотрит в ту сторону, куда он ушёл, а потом – дальше, за горизонт, где через несколько недель покажутся очертания японских берегов, где закончится это плавание, а с ним – и этот странный, щемящий эпизод её жизни. И думает: ну как же её угораздило?       Ымбёль вспоминает тот день, когда бабушка позвонила и сказала: «Поехали со мной, Ымбёль. Небольшое путешествие, парусная шхуна, всего на месяц. Тебе не помешает отдохнуть». Ымбёль тогда скривилась, подумала: путешествие? Парусник? С бабушкой? Среди незнакомых людей, без нормальных клубов и городской суеты? Скука смертная. Она согласилась только потому, что бабушка редко о чём-то просила, да и собственная апатия, чувство, что она топчется на месте, донимало так, что любая смена обстановки казалась спасением. Даже вчера утром, когда они с Сонхвой поднялись на борт, Ымбёль не чувствовала ничего, кроме лёгкой усталости и привычного любопытства: осмотреть каюту, познакомиться с командой, сделать пару фото для соцсетей. Она не думала, что эта поездка вообще способна на что-то повлиять.       Просто месяц на воде.       И сейчас, сидя на этой лавке, Ымбёль понимает, что ошибалась. Она была готова к тому, что эти дни пройдут серо, однообразно, что она будет смотреть на воду и ждать, когда всё закончится. А теперь… Теперь эта поездка приобретает совершенно иные краски. Ей больше не всё равно. Ей интересно, что будет завтра, послезавтра, в каждом следующем дне, когда она снова столкнётся с Ким Тэхёном в узком коридоре или выйдет на палубу, а он будет стоять у штурвала, делая вид, что не замечает её. Впервые ей будет интересно просыпаться на этой парусной шхуне, имя которой – Arirang. Ымбёль улыбается своим мыслям, откидывает голову на борт и закрывает глаза. «Что ж, – думает она, – возможно, бабушка была права. Возможно, мне действительно нужно было сюда попасть. И не только ради её целей».

𓆉𓆉𓆉

      Каюта Сонхвы погружена в мягкий полумрак. Свет маленькой лампы у стены ложится тёплым пятном только на стол и часть комнаты, оставляя остальное в тени. За круглым иллюминатором – сплошная, тёмно-синяя чернота. Лишь иногда по стеклу скользит отблеск волны, и становится видно, как за бортом двигается ночное море. Время уже позднее, где-то между десятью и одиннадцатью вечера. Сонхва сидит за небольшим столом у стены каюты, слегка сгорбившись над разложенными вещами. Перед ней – старые альбомы в потёртых обложках, исписанные блокноты, пожелтевшие листы бумаги, фотографии с загнутыми краями. Стол почти полностью завален. Между фотографиями лежат старые бусы: жемчужные, деревянные, с потускневшей фурнитурой. Рядом – пара колец, завёрнутых в тканевый платок, старые открытки, исписанные аккуратным почерком, и несколько засушенных цветков, давно потерявших цвет.       Сонхва неспешно листает один из альбомов. Пальцы осторожно скользят по фотографиям, по лицам, по местам, понятным только ей одной. На одной фотографии – море и молодые люди на причале. На другой – мужчина в светлой рубашке, стоящий у борта старого судна. Дальше – чья-то улыбка, размытый берег, чужие руки, удерживающие шляпу от ветра. Между страницами лежат записи: короткие даты, названия мест, обрывки мыслей. Некоторые строки выцвели настолько, что их уже почти невозможно прочитать. Сонхва снимает очки, устало потирает переносицу и снова смотрит на фотографии. Так, словно пытается вспомнить прошлое, дотронувшись до него ещё раз.       На очередном снимке – море. Неровная береговая линия, туман, тёмные скалы и молодой мужчина, стоящий у причала вполоборота к камере. Фотография выцвела настолько, что черты его лица почти растворились во времени, но Сонхва всё равно узнаёт его.        Рэн.       Тогда ей было восемнадцать. Отец уже много лет владел крупной судоходной компанией. Грузовые маршруты, рыболовные суда, портовые связи – море буквально проходило через всю их жизнь. Для многих фамилия Кан, на то время, была не просто фамилией, а целой вселенной, сотканной из корабельных шпангоутов*, портовых кранов и денег, которые, казалось, рождались прямо из морской пены.       Именно поэтому Сонхва с детства знала море не как туристка. Она знала запах дизеля в порту, скрип мокрых канатов, людей с обветренными руками, карты маршрутов на столе у отца, бесконечные разговоры о погоде и течениях. Иногда отец брал её с собой в морские экспедиции. Нечасто, но брал. Так Сонхва впервые и оказалась на Садо*. Тогда остров выглядел совсем не так, как сейчас – более диким, более пустым. Старые дома, серые причалы, острые скалы, уходящие прямо в море. Сонхва помнит его другим. Не тем местом, куда сейчас приезжают туристы ради красивых видов. Тогда остров казался почти оторванным от мира – сырым, ветреным, с тяжёлым морским воздухом и маленькими домами, прижавшимися к скалам.       1972-ой год.       Отец приехал туда по рабочим вопросам. Сонхва почти не слушала детали. Её тогда интересовало другое: ей нравилось наблюдать за портами, за людьми, за тем, как меняется воздух в разных местах. Тогда-то она впервые и увидела Рэна. Он работал в порту вместе с другими мужчинами: помогал разгружать суда, перетаскивал канаты, возился с сетями. Тогда он показался ей слишком спокойным на фоне остальных. Не шумел, не пытался заговорить, почти не улыбался.       Сонхва помнит, как в первый раз заговорила с ним, сама. Помнит, как раздражённо пыталась стряхнуть волосы с лица из-за сильного ветра, а Рэн молча протянул ей верёвку, чтобы закрепить шляпу. Помнит его руки: грубые, в мелких ссадинах от канатов. И глаза. Очень тёмные, очень внимательные. После того дня они начали сталкиваться постоянно. У причала, у воды, на узких улицах острова. Рэн показывал ей места, куда почти не ходили приезжие. Скалы у самой воды, старые рыбацкие тропы, тихие бухты, где ночью было слышно только море.       Сонхва помнит вечера, когда они сидели у воды почти до рассвета. Рэн рассказывал ей про течения, про то, как один шторм способен изменить маршрут быстрее любого человеческого решения. Тогда ей казалось, что впереди ещё слишком много времени. Что она обязательно вернётся сюда снова. Что всё ещё можно успеть. Сонхва проводит пальцем по фотографии. Столько лет прошло. А она до сих пор помнит, как пахло то море.       Затем она закрывает альбом и переводит взгляд в сторону. Рядом с фотографиями, у самого края стола, лежит старый браслет. Она осторожно берёт его в руки, словно боится повредить временем то, что и без того держится только на памяти. Браслет совсем простой. Тонкий тёмный шнурок, потускневшая металлическая застёжка и маленькая подвеска из матового морского стекла – зелёного, с неровными краями, сточенными водой. Когда-то это стекло было частью бутылки, выброшенной морем на берег. Рэн тогда нашёл его среди камней, долго крутил в руках, а потом сказал, что море само создаёт самые красивые вещи. Через пару дней он принёс ей этот браслет. Сам сделал.       Подвеска держалась криво, узлы были слишком тугими, но Сонхва тогда подумала, что это самая красивая вещь, которую она когда-либо видела. Она до сих пор хранит его. Скользит пальцами по стеклу, и вместе с этим прикосновением воспоминания снова оживают в её голове. Рэн. Тогда всё происходило постепенно. Сначала ей просто нравилось находиться рядом с ним. Рэн почти не говорил, не задавал вопросов о её фамилии, деньгах или семье. Рядом с ним она впервые чувствовала себя не «Кан Сонхвой», не дочерью влиятельного судовладельца и наследницей большой семьи, а просто девушкой, сидящей у моря рядом с человеком, который смотрел на неё без оглядки на её фамилию. Они много гуляли. По узким дорогам острова, вдоль скал, по причалу поздними вечерами. В то время Сонхва ещё не понимала, в какой момент начала искать взгляд Рэна среди людей. Не понимала, почему ей становится спокойно, когда он рядом. Почему она ловит себя на том, что улыбается ещё до того, как он успевает что-то сказать.       Она поняла это только в одну из ночей. Тогда на остров обрушился сильный ветер. Они стояли у самого берега, и Рэн всё время держал её за локоть, чтобы Сонхва не поскользнулась на мокрых камнях. И в какой-то момент она поймала себя на мысли: если он сейчас отпустит её руку, ей станет холодно. Именно тогда она впервые поняла, что влюбилась. Первый поцелуй она тоже помнит очень хорошо. Они сидели у воды поздно вечером, делили одну бутылку сладкого соджу, купленную в маленьком магазинчике у порта. Сонхва тогда много смеялась; кажется, рассказывала что-то глупое про отца и его вечную привычку проверять часы каждые пять минут. Рэн смотрел на неё, а потом вдруг сказал, что никогда раньше не видел человека, который бы так улыбался морю. Их поцелуй был неловким, солёным из-за ветра и холодным из-за ночного воздуха. И именно поэтому он запомнился на всю жизнь.       Сонхва сильнее сжимает браслет, а потом вспоминает день, когда её отец всё понял. Он никогда не устраивал сцен, никогда не повышал голос. В тот день он просто позвал её к себе, когда судно уже готовилось к отплытию с острова. Сказал, что Рэн – хороший парень. Сказал, что видит, как тот на неё смотрит. Но потом добавил, что есть люди, которые принадлежат морю целиком. И как бы сильно Сонхва ни тянулась к этому острову сейчас, её жизнь всё равно лежала далеко за его пределами. Он не запрещал, не угрожал, не заставлял выбирать. И тогда Сонхва поняла: он прав. Её ждал Сеул, семья, работа отца, другая жизнь. А Рэн принадлежал морю так же естественно, как ветер принадлежит этому острову. И чем старше она становилась, тем яснее понимала одну простую истину: иногда любовь заканчивается не болью, а расстоянием между двумя разными жизнями.       Поэтому-то Сонхва и взяла с собой в эту экспедицию внучку. Не потому, что скучала, хотя и скучала тоже, а потому, что начала всерьёз беспокоиться за неё. Жизнь Ымбёль в городе давно перестала походить на путь, который когда-то для неё намечали. После окончания школы она поступила на факультет судовой механики и морских инженерных систем – не по собственному желанию, а потому, что настоял отец, а за ним стоял дед. «Будешь продолжать семейное дело», – сказали ей, и она не стала спорить. Пять лет она отучилась без особого блеска. Ровно, скучно, с единственной отдушиной в виде рисования. Она уходила в маленькую мастерскую на окраине города, забивалась в угол с холстом и могла писать маслом по несколько часов подряд, забывая о лекциях, о курсовых, о том, что родители ждут от неё отчётов о будущем трудоустройстве.       Рисование так и осталось хобби. Денег оно не приносило, и Ымбёль даже не пыталась сделать его профессией – не хватало ни дисциплины, ни смелости. Окончив университет, она не пошла работать. Сначала – месячный отдых, потом ещё один, а потом потянулась та самая полоса, когда утро начинается с кофе в постели, а вечер – с вопроса «куда поехать развеяться?». Родители, богатые и занятые, щедро закидывали её деньгами, не отказывая ни в чём. Ымбёль была единственным ребёнком, их любимой, избалованной дочерью, и отчёты требовались только в том, куда потрачен очередной крупный перевод. Она тратила на брендовую одежду, на вечеринки, на спонтанные вояжи к бирюзовой воде и белоснежному песку – туда, где отдых для простого человека остаётся лишь картинкой в соцсетях, на мужчин, которых меняла как перчатки. За полгода без работы она ни разу не почувствовала нехватку денег, и это, пожалуй, было самой большой проблемой. Потому что, когда у тебя есть всё, ты перестаёшь хотеть. А когда ты перестаёшь хотеть – ты перестаёшь жить.       Сонхва, бабушка по отцовской линии, смотрела на Ымбёль уже несколько лет – сначала с лёгкой тревогой, потом с растущим беспокойством, а в последние месяцы – почти с физической болью. Через пару месяцев Ымбёль исполнится двадцать восемь – возраст, когда женщина перестаёт быть девочкой и начинает задумываться о вещах, над которыми раньше только смеялась. Это тот самый перекрёсток, на котором пора бы оглянуться и спросить себя: «А что я построила?». У Ымбёль не было ни мужа, ни детей, ни дела, которое бы её по-настоящему захватывало. Вместо этого: ночные клубы, спонтанные перелёты на выходные в другую страну, мужчины, которые менялись как аксессуары к сумкам, и бесконечные траты родительских денег. Она была умной, красивой, образованной и при этом совершенно пустой внутри.       «Нельзя так жить, – думала Сонхва. – Ещё пара лет, и она превратится в ту самую женщину, о которой шепчутся за спиной: «Была богатая, красивая, а так ничего и не добилась». Деньги не вечны. Молодость – тем более. А привычка разменивать дни на пустые удовольствия – это болезнь, которую нужно лечить не запретами, а… чем-то, что заставит тебя проснуться». Сонхва много думала об этом, когда планировала экспедицию. Она знала, что внучка не поедет по первому зову – слишком привыкла к комфорту, к развлечениям, к тому, что мир крутится вокруг неё. Поэтому она почти вынудила Ымбёль согласиться, не объясняя всех причин. «Подышишь морем, – сказала она в тот день. И не добавила: «Увидишь, что жизнь – это не только вечеринки и бренды. Что есть люди, которые строят, работают, страдают, любят – и не для отчёта в Instagram. Что есть мужчины, которые не падают к ногам от одного твоего взгляда, и которые не боятся сказать «нет», даже когда хочется кричать «да». Что есть ты сама – без денег, без родителей, без привычной обёртки».       Сонхва не надеялась, что одна вылазка изменит всё. Но она чувствовала: море лечит. Море обнажает. На судне, в замкнутом пространстве, где не спрятаться за толщей города, люди становятся честнее. И с самими собой, и друг с другом. А ещё на этом судне был Тэхён. Сонхва знала о нём немного – слышала от Намджуна, что первый помощник замкнут, принципиален и не поддаётся на женские провокации. «Идеально, – усмехнулась она про себя тогда. – Такая же колючка, как и моя внучка. Посмотрим, что из этого выйдет». Она не строила иллюзий насчёт немедленного замужества или чудесного перерождения. Но надеялась, что Ымбёль хотя бы задумается. Задумается и, может быть, начнёт что-то менять.        Потому что если не сейчас, то когда? В тридцать? В тридцать пять? В сорок лет с таким же успехом можно продолжать тратить деньги и менять любовников, однако внутри тебя будет всё та же пустота. А Сонхва хотела, чтобы внучка была счастливой. Не просто богатой, а чувствующей, ошибающейся, влюблённой по уши, разбивающей колени, но знающей, зачем просыпаться по утрам. Чтобы не деньги и бренды грели ей душу, а кто-то, ради кого стоит свернуть горы. Для этого нужно было сначала столкнуть её с чем-то настоящим. И эта поездка, эта экспедиция, этот колючий первый помощник – всё это было шансом. Маленьким, хрупким, но шансом. И Сонхва решила: упускать его нельзя. Слишком долго она смотрела, как внучка плывёт по течению – теперь пусть хотя бы попробует направить паруса.