𓇼 ˚ 𐌲᧘ᥲʙᥲ 8. Аɜδуκᥲ ᥰρᥙρучᥱнᥙя: ɯᥲᴦ ᥰᥱρʙыᥔ — нᥱ δᥱᴦᥲᴛь ˚ 𓇼

      С момента отплытия Arirang от Чеджу прошло три дня. Шхуна продолжала ровно идти по маршруту в сторону японских берегов, рассекая тёмную воду без единой остановки у суши. До основной точки пути было ещё далеко. Впереди была почти неделя непрерывного моря, волн и горизонта, который менялся только цветом неба. Дни на судне постепенно начали сливаться друг с другом. Утро – влажный солёный воздух и шум воды за бортом. День – работа экипажа, гул двигателя, редкие разговоры на палубе. Вечер – ветер, темнеющее море и огни внутри судна. Никаких происшествий за эти дни. Ни штормов, ни поломок.       После того разговора на палубе между Тэхёном и Ымбёль не происходило буквально ничего. Они даже почти не разговаривали. Несколько раз Ымбёль пыталась пересечься с ним – случайно задерживалась рядом на палубе, подсаживалась ближе за ужином, начинала короткие разговоры, когда рядом никого не было. Но каждый раз Тэхён находил причину уйти. Иногда – работа. Иногда – проверка маршрута или помощь экипажу. Иногда он просто поднимался с места раньше, чем разговор успевал начаться. И делал он это настолько тактично, что придраться было невозможно. Дистанция между ними за эти три дня заметно увеличилась. И при этом сам Тэхён почти не менялся внешне. Всё такой же сдержанный, молчаливый, вовлечённый в работу экипажа. Его часто видели на верхних палубах, у навигационных карт, рядом с Чонгуком или Намджуном, иногда – снова с блокнотом в руках у носовой части судна. Будто того разговора между ними с Ымбёль вообще не было. Будто он просто вычеркнул его из головы.       Это случилось не в один день, но Ымбёль заметила перемены в себе где-то на третьи сутки плавания. Тэхён, тот самый колючий первый помощник, перестал быть для неё раздражающим фактором. Она больше не злилась на его «не ваше дело», не искала способа задеть его в ответ, не прокручивала в голове их перепалки с едким удовольствием. Вместо этого она ловила каждое его появление на палубе, замечала, что её взгляд непроизвольно скользит в сторону штурвальной зоны в надежде увидеть знакомый силуэт, что она прислушивается к голосам в коридоре, чтобы различить его низкий, хрипловатый тембр. И чем очевиднее становилось для неё собственное влечение, тем настойчивее она искала встреч.       Отстранённость Тэхёна бесила. Но бесила не так, как раньше. Теперь её раздражение имело другой вкус – горьковатый, похожий на азарт. Каждый его уход, каждое уклонение от разговора, каждый намеренно брошенный взгляд в сторону – всё это работало ровно в противоположную сторону. Тэхён хотел отстраниться, остудить её пыл, а Ымбёль раскалялась ещё сильнее. «Ну уж нет, – думала Ымбёль. – Ты не спрячешься. Ты уже показал мне, что я тебе не безразлична. Тот вечер на лавке – помнишь, Тэхён? Твои руки на моих запястьях, твой взгляд, твоё сбитое дыхание… Ты был готов сорваться. И я хочу, чтобы ты сорвался».       Она вспоминала, как он сжимал её руки, как смотрел на её губы, как дёрнулся, когда она коснулась его подтяжки. Ымбёль несколько раз представляла, как он входит в её каюту, как закрывает дверь, как медленно расстёгивает свою рубашку, обнажая загорелую грудь, как его длинные пальцы скользят по её шее. Это настолько заводило, что она даже сквозь сон начинала чувствовать жар, разливающийся по всему телу. Настолько, что она просыпалась посреди ночи с колотящимся сердцем и влажной простынёй под боком, а потом лежала без сна, глядя в потолок каюты, и слушала, как за бортом шумит море. Настолько, что днём, случайно встречая Тэхёна на палубе, ей приходилось сжимать кулаки, чтобы не подойти, не коснуться, не прошептать на ухо то, о чём она думала каждую ночь.        Поэтому уже на третий день Ымбёль стала действовать хитрее. Не подходила сама, но оказывалась рядом. Завтракала в то же время, что и команда. Стояла на палубе, облокотившись на борт, и чувствовала его взгляд на своей спине, на волосах, которые ветер трепал и бросал на плечи. Однажды в коридоре они разминулись в буквальном смысле – Тэхён шёл навстречу, и чтобы пройти, им пришлось бы соприкоснуться плечами. Тэхён замер за метр, сделал шаг в сторону, пропуская её, но не поднял глаз. Ымбёль остановилась напротив него, посмотрела на его опущенную голову, на то, как он сжимает блокнот под мышкой, и тихо спросила: «Вы меня боитесь?». Тэхён не ответил. Только мотнул головой – отрицательно или утвердительно, Ымбёль не поняла. И быстро прошёл мимо, обдав её запахом моря.       И тогда Ымбёль вдруг отчётливо поняла одну почти парадоксальную вещь. Всё перевернулось. Если в первые дни их знакомства они оба старались не пересекаться: она избегала его колючек, Тэхён обходил её стороной, чтобы не раздражаться, то теперь маятник качнулся в другую сторону. Теперь Тэхён бегал от неё, а Ымбёль – догоняла. Раньше она никогда не бегала за мужчинами. Не было ни желания, ни потребности. Они сами приходили, сами добивались, сами уходили, когда она позволяла им уйти. Но тут – тут всё было иначе. Этот мужчина, с его вечным блокнотом, с его сжатой челюстью и взглядом исподлобья, заставил её позабыть о привычной гордости. Ымбёль не чувствовала унижения, когда искала встречи с ним. Это было не «бросаюсь на шею». Это было «я вижу, что ты стоишь того».       И самое удивительное – Ымбёль не считала его бегство слабостью. Некоторые женщины на её месте подумали бы: «Что за ребячество? Взрослый мужчина, а боится своих же чувств, словно мальчишка». Но Ымбёль думала иначе. Она видела в этих опущенных глазах, в этих сжатых кулаках не трусость. Она видела страх. Страх перед тем, что уже начало расти между ними. Тэхён боялся не её. Он боялся того, кем они могли бы стать друг для друга, если б он перестал убегать. Боялся, что эта рыжая, наглая, невыносимая женщина пробьёт его броню окончательно. И этот страх восхищал Ымбёль. Ибо это означало, что он чувствует много. А она хотела быть с тем, кто чувствует много, даже если эти чувства заставляли его бежать. И она продолжала догонять. Ведь каждый его шаг в сторону только удлинял дистанцию, но не разрывал её.       Ымбёль точно знала: в какой-то момент Тэхён споткнётся, устанет бежать. Или она окажется быстрее. Не важно, кто победит в этой гонке. Важно, что финишная ленточка – и он, и она – знают, где она находится. В маленькой узкой каюте, на палубе под звёздами, в любом месте на этой шхуне, где они наконец перестанут прятаться друг от друга. И Ымбёль готова ждать. Бежать следом или стоять на месте и смотреть, как Ким Тэхён возвращается сам. Всё, что угодно, лишь бы он перестал бояться.

𓆉𓆉𓆉

      В каюте душно от дневного солнца. Свет льётся через широкое окно большими золотистыми пятнами, ложится на кровать, на деревянный пол, на разбросанные вещи. За стеклом – ярко-синее море и ослепительные блики на воде, от которых приходится щуриться, если смотреть слишком долго. Ымбёль сидит на кровати, поджав одну ногу под себя, а вторую вытянув ближе к краю матраса. На ней свободные широкие штаны светло-голубого цвета из тонкой ткани. Штанины задраны до колен, потому что в каюте слишком жарко, да и иначе нормально добраться до ног невозможно. Белый топ на тонких бретелях плотно сидит по фигуре, открывая плечи и верх груди.       Рядом на покрывале лежат пилочка, маленькая баночка с прозрачным лаком, крем для ног и ватные диски. Телефон зажат между плечом и ухом – Ымбёль разговаривает с Дохёном, время от времени усмехаясь в трубку. Параллельно она подпиливает ногти, скорее доводя форму до идеала, чем действительно что-то исправляя. Затем осторожно проводит кисточкой прозрачного лака по ногтю большого пальца и вытягивает ногу вперёд, чтобы покрытие быстрее схватилось. Даже здесь, посреди моря, привычка ухаживать за собой остаётся сильнее обстоятельств. Соль на коже, ветер, постоянное солнце – всё это начинает раздражать в бытовом плане. Ымбёль дует на ногти, морщась, когда шхуну качает в сторону. Потом она поправляет сползающую штанину обратно к колену и продолжает заниматься педикюром.       — …Подожди, — из телефона доносится звонкий голос Дохёна. — То есть он реально тебя избегает?       — Угу, — угукает Ымбёль в трубку, после чего берёт ватный диск, смачивает его жидкостью для снятия лака и стирает лишнее с кожи вокруг ногтя.       — Прям вот избегает-избегает? — недоверчиво уточняет Дохён.       — Дохён, — шипит Ымбёль, затем откручивает крышечку лака, вытирая излишки кисточки о горлышко баночки, — уже четвёртый день пошёл после того разговора на палубе. — Проводит кисточкой по ногтю от основания к краю. — За эти четыре дня он ни разу ко мне не подошёл.       — М-м.       — Если я прихожу куда-то – он через пять минут находит повод уйти.       Дохён одобрительно присвистывает на том конце.       — Ымбёль, да это же наоборот хорошо.       — Что тут хорошего? — не понимает Ымбёль. В её голове всё устроено иначе. Если мужчине интересна женщина – он остаётся рядом. Он ищет повод поговорить, оказаться ближе. А этот – приходит ровно до тех пор, пока она не появится в поле зрения. Не поздоровается, не взглянет, просто разворачивается и уходит. В столовой садится за другой столик. На палубе, завидев её, сворачивает к трапу. Ымбёль не видит в этом намёка на интерес. Для неё это выглядит как отторжение. Как «ты мне неприятна настолько, что я не могу находиться с тобой в одном помещении». И Дохён ещё называет это хорошим знаком? Где тут хорошее? Мужчина, который ей нравится, бежит от неё, как от огня, а она должна радоваться?       — То, что мужик поплыл, — хмыкает Дохён.       — О, Господи… — закатывает глаза Ымбёль и тут же морщится, когда случайно касается ещё влажным ногтем покрывала.       — Да я серьёзно, — пытается объяснить Дохён. — Это абсолютно нормальная реакция.       Ымбёль снова берёт пилочку и начинает мягко проводить ею по краю другого ногтя.       — Нормальная реакция – это хотя бы иногда разговаривать со мной, — возражает она, цокая языком, когда замечает неровный край лака на соседнем пальце.       — Нет, — сразу перебивает подругу Дохён. В трубке шумит ветер. — Нормальная реакция мужика, который реально запал – это начать морозиться после того, как девушка внезапно начинает отвечать взаимностью. Ты сама рассказывала, как себя вела. Флирт, разговоры про секс, попытка его расшатать. Естественно, теперь он дистанцию держит.       Ымбёль морщится.       — Дело уже даже не в этом.       — А в чём?       Ымбёль молчит. Смахивает ногтем большого пальца мелкую белую пыль после пилочки.       — Кажется, я сама на него запала, — признаётся она спустя минуту. Мгновение, и Дохён почти давится воздухом, начиная кашлять.       — Чего?!       — Не ори, — рычит Ымбёль и дует на ногти, вытягивая ногу вперёд.       — Подожди-подожди… — торомозит подругу Дохён. — Ты сейчас серьёзно? — Ымбёль, не отвечая, берёт пилочку и вновь начинает проходиться по краю ногтя. — Ымбёль…       — Что? — всё-таки отзывается та.       — Ты запала… на кого вообще?       — Вот сейчас было обидно, — бурчит Ымбёль.       — Ымбёль, я не издеваюсь, я просто… реально в ахуе, — в голос ругается Дохён. — Потому что ты сейчас говоришь про мужика, который половину времени таскает канаты, а вторую половину делает вид, что тебя не существует.       — Он не таскает канаты. — Ымбёль сама не замечает, как начинает защищать Тэхёна.       Потому что она видит, как работают эти люди. Не только Тэхён – весь экипаж. Они не просто таскают канаты и машут руками. Они управляют судном, которое не прощает ошибок. Читают карты, следят за ветром, за течением, за каждым скрипом рангоута*. Прокладывают курс так, чтобы шхуна не легла на рифы в три часа ночи. Отвечают за жизни пассажиров, за исправность двигателя, за то, чтобы камбуз* не взорвался, а кнехты* выдержали шквал. Тэхён – не грузчик. Он тот, кто принимает решения, когда вокруг темно, а волны выше борта. И это – не «глупые действия». Это работа, которую Дохён, со своим береговым юмором, видит лишь с самой примитивной стороны.       — О, прости, — язвит Дохён. — Господин помощник капитана. Очень большая разница.       — Ты сейчас специально пытаешься выставить его каким-то деревенским рыбаком? — бросает в трубку Ымбёль, одновременно с этим прокручивая в голове образ Тэхёна, который успела запомнить за эти дни. И чем дольше она думает, тем яснее понимает: Дохён понятия не имеет, кем на самом деле является этот человек. Потому что Тэхён – не рыбак. У него нет вот этой грубой, промасленной простоты, которую Дохён, видимо, приписывает всем морякам. Его руки – такие изящные, такие сильные. Такие руки могут держать штурвал и точно так же держать карандаш. Его речь, даже когда Тэхён кидает короткие «не ваше дело» или «я не обсуждаю» – выдаёт человека, который умеет формулировать мысли, а не просто мычать. Он образован, начитан, умеет обращаться со словом как с инструментом, и в нём нет ни грамма той нарочитой мужиковатости, которую Дохён пытается ему приписать.       — А что, нет? Подруга, очнись. Ты – Кан Ымбёль. Наследница судоходной империи. Внучка тех самых Канов, у которых денег больше, чем воды в море.       — Дохён, — с какой-то обречённой усталостью вздыхает Ымбёль. Да, она Кан Ымбёль. Да, она наследница судоходной империи, внучка женщины, которая заправляет портами и флотами. Да, в их кругах все знают, кто она и сколько нулей у неё за душой. Но в этом-то и проблема. Тэхён, при всей своей внешней отстранённости, тоже вращается в этих кругах: по долгу службы, по статусу, по тем самым случайным пересечениям на приёмах и брифингах. И всё же он единственный, кто смотрит на неё не как на «наследницу Кан», не как на кошелёк и выгодную партию, а как на… просто женщину?       — …А он буквально живёт на судне посреди моря, — добавляет Дохён.       — И что? — шипит Ымбёль.       — Ничего, — уже спокойнее отвечает Дохён. — Просто раньше тебя тянуло совсем на других мужчин.       Ымбёль снова берёт баночку с прозрачным лаком, зажимает её между коленями, чтобы не уронить при качке, и тут же откидывает волосы за плечо, чтобы не испачкать пальцы.       — Меня никуда не тянуло.       — Да ладно тебе. Все твои бывшие выглядели так, будто их выращивали в одном элитном мужском питомнике. Богатые, красивые и слишком уверенные в собственной неотразимости.       — Тэхён тоже красивый, — зачем-то говорит Ымбёль и тут же ловит себя на мысли, что, будь у неё сейчас под рукой хоть одна фотография этого человека, она бы без колебаний скинула её Дохёну, чтобы тот наконец заткнулся и оценил.        Потому что Тэхён не просто красивый. Он до безобразия красивый. Дохён не понимает. Он привык к глянцевым мужчинам с идеальными улыбками и отфотошопленными торсами. А Тэхён – другой. Он как необработанный алмаз, который не нуждается в огранке, чтобы светиться. И Ымбёль вдруг решает, что обязательно сфотографирует его. Когда-нибудь. Когда он не будет шарахаться от неё как от огня. Украдкой, при закате, может быть, когда ветер будет трепать его чёлку и он не заметит объектива. И тогда она отправит снимок Дохёну без единого комментария. Пусть посмотрит. Пусть поперхнётся своей иронией. Потому что таких мужчин не выращивают в элитных питомниках – они вырастают сами, на ветру и на солёных брызгах, и от этого становятся только красивее.       — Господи, — стонет Дохён. — Всё. Конец.       Ымбёль усмехается, продолжая аккуратно красить ноготь прозрачным лаком.       — Что «конец»?       — Ты сейчас защищаешь мужика, которого знаешь шесть дней.       — Вообще-то уже почти неделю.       — О, ну тогда конечно, — язвительно тянет Дохён. — Это всё меняет.       — Дохён, прекрати, — бурчит Ымбёль.       — Стой. Мне нужно привыкнуть к мысли, что это происходит на самом деле, — не унимается тот. — Кан Ымбёль сидит посреди моря и страдает по мужчине, который от неё бегает.       — Я не страдаю, — настаивает Ымбёль.       — Ага. Именно поэтому ты последние сорок минут рассказываешь мне, как он посмотрел, как ушёл, как не ушёл, как снова ушёл.       — Просто он… интересный, — недовольно морщится Ымбёль и дует на ногти.       — Нет, это не «интересный», — смеётся Дохён. — «Интересный» – это бармен с татуировками, с которым ты флиртовала три часа в Пусане.       — Во-первых, он сам ко мне подошёл.       — Конечно подошёл. Они все к тебе подходят.       Ымбёль закручивает крышечку лака и ставит баночку рядом.       — Тэхён тоже подошёл бы, если б хотел.       — Нет, судя по твоим рассказам, Тэхён бы лучше прыгнул за борт.       — Очень смешно.       — Я серьёзно, Ымбёль. Ты вообще слышишь себя?       Ымбёль несколько секунд молчит. Пальцем проверяет, высох ли первый слой лака.       — Слышу.       — И тебя ничего не смущает?       — А должно?       Дохён шумно вздыхает в трубку.       — Ну не знаю. Например то, что этот человек буквально избегает тебя четвёртый день подряд?       — Он не избегает меня круглосуточно, — оправдывается Ымбёль и подносит ступню ближе к лицу, внимательно рассматривая результат.       — С ума сойти, — тут же цепляется Дохён. — Она уже ищет ему оправдания.       Ымбёль снова закатывает глаза.       — Я не ищу оправдания. Просто… Я вижу, что это не безразличие.       Пауза.       — И что же ты там видишь, психолог морских глубин?       Ымбёль усмехается себе под нос.       — Ты бы видел, как он на меня смотрел тогда на палубе, — говорит она и тут же, ещё не успевая договорить, мысленно возвращается на ту самую лавку. Тот вечер, ветер, закат, который уже почти погас. Она помнит, как Тэхён повернул голову, как его глаза встретились с её. Как в них не было ни усмешки, ни привычной колючей закрытости. Это был взгляд, который прожигает, изучает, снимая слои один за другим. Ымбёль тогда почувствовала себя прозрачной, как тонкий лёд.       — А потом четыре дня не смотрел, — с усмешкой вставляет Дохён.       — Дохён.       — Что? Я пытаюсь спасти тебя от самой себя.       Ымбёль откидывается на подушки, поправляя телефон плечом, и счастливо улыбается. Она не хочет, чтобы её спасали. Ни от кого. И уж точно не от самой себя. Она хочет быть с этим мужчиной. С Тэхёном. Со всеми его колючками, побегами, с его «не трогайте». Она хочет сидеть с ним на той лавке, когда закат красит море в багрянец, хочет болтать с ним обо всём на свете: о глупых фильмах, о странных пассажирах, о том, какое море на вкус, о стихах, которые он прячет в блокноте. Хочет, чтобы он вдруг замолчал на полуслове, взял её за руку, притянул ближе. Чтобы его губы коснулись её уха, и он пошептал ей тем самым низким, басовитым голосом: «Хочу тебя. Прямо сейчас». И чтобы увёл её за собой – в свою узкую каюту, где иллюминатор залит лунным светом, а за бортом шумит океан.        Чтобы они упали на его койку, путаясь в одежде и смеясь от нетерпения. Чтобы он целовал её, чтобы гладил там, где никто не гладил. Чтобы она чувствовала его всего – сильного, горячего, наконец-то её. И чтобы это продолжалось до утра, до тех пор, пока первые лучи не пробьются сквозь шторку, пока они оба не обессилеют, переплетённые, мокрые, счастливые. Чтобы потом, лёжа на его груди и слушая его сердце, Ымбёль знала: это не конец. Это только начало. И что завтра, и послезавтра – снова. Потому что она не хочет одной ночи. Она хочет его всего – каждый день, каждую минуту, каждое чёртово мгновение, которое они ещё проведут на этой шхуне.       Ей не нужна безопасная жизнь среди мальчиков из питомника. Не нужны эти идеальные, прилизанные отношения, где всё понятно с первого взгляда. Ей нужен тот, кто заставит её сердце биться с перебоями. И если для этого придётся каждый день натыкаться на его побеги, ловить его взгляды в отражениях иллюминаторов – она согласна. Потому что впервые за долгое время она хочет не просто флиртовать, а завоевать. Не просто получить, а побороться. И плевать, что Дохён этого не понимает. Ымбёль сжимает телефон в руке и думает: «Спасать меня не нужно. Я уже утонула. И, кажется, мне там нравится».       — Такое чувство, будто я признаюсь тебе в вечной любви, — со смешком выдыхает она.       — Нет, — серьёзнее добавляет Дохён. — Ты звучишь как человек, который впервые столкнулся не с флиртом, а с реальными чувствами.       — Это раздражает, — Ымбёль зло ударяет по койке кулаком, — потому что мне впервые не хочется относиться к мужчине несерьёзно.       Тихий смешок на другом конце.       — Да что он вообще с тобой сделал? — взрывается Дохён. Ымбёль смотрит в окно, за стеклом которого тянется ослепительно синяя вода, и понимает, что не может ответить коротко. Потому что Тэхён не сделал с ней ничего из того, что обычно делают мужчины. Не осыпал комплиментами, не дарил подарков, не приглашал на ужин, не пытался затащить в постель на второй день знакомства. Он вообще ничего не сделал – если смотреть со стороны. А внутри – всё перевернул.       Раньше были только развлечения. Ымбёль меняла мужчин как платья, не влюбляясь, не страдая, не надеясь. Потому что зачем? У неё есть деньги, статус, своенравная бабушка и куча свободного времени. Мужчины были приложением к этой жизни, но не являлись её центром. А теперь – этот. Колючий, молчаливый, с блокнотом для стихов и привычкой убегать при её появлении. И он ей нужен. Так, что сердце болит, когда он уходит. Так, что она готова ждать его на палубе часами. Так, что готова признаться: «Ты мне нравишься» – и не краснеть. Ким Тэхён ничего с ней не сделал. Он просто оказался тем, кто есть. И этого оказалось достаточно для того, чтобы Кан Ымбёль, избалованная и легкомысленная, захотела остановиться. Захотела серьёзности. Захотела быть с одним мужчиной – так, чтобы чувствовать его дыхание на своей шее, слышать его мысли, видеть, как он просыпается утром. От этого страшно и, чёрт возьми, безумно сладко.       — Ничего, — отвечает другу Ымбёль. — В том-то и проблема.       Дохён цокает языком.       — Это всё море, — замечает он.       — Угу.       — Нет, правда. У тебя впервые за долгое время нет привычного шума вокруг. Ни друзей, ни тусовок, ни города. И тут появляется красивый мужик с тяжёлым взглядом и эмоциональными проблемами.       Ымбёль невольно смеётся и, всё также лёжа на кровати, поднимает ноги повыше и вытягивает их вверх перед собой. Несколько секунд внимательно рассматривает пальцы, слегка шевеля ими в воздухе. Прозрачный лак красиво блестит под солнечным светом, который льётся из вытянутого окна прямо на её ноги, оставляя на ногтях мягкие влажные блики.       — У него нет эмоциональных проблем, — говорит она.       — Ымбёль, он шарахается от тебя как от пожара, — хмыкает Дохён.       — Потому что держит дистанцию.       — Это и есть эмоциональные проблемы.       — Ты его не знаешь, — качает головой Ымбёль.       — Зато ты, я смотрю, уже всё про него успела узнать.       Ымбёль кладёт левую ладонь поверх живота и медленно проводит по нему вверх-вниз, прислушиваясь к неприятному ощущению пустоты внутри. Время давно перевалило за обед, а за весь день Ымбёль появлялась на палубе всего один раз, и то ненадолго. Пора бы уже всё-таки, наверное, вылезать наружу, пока организм окончательно не решил устроить забастовку.       — Нет. И это самое странное, — едва слышно бурчит Ымбёль. — Обычно я быстро понимаю людей, особенно мужчин. А с Тэхёном… с ним я вообще не понимаю, что происходит.       На том конце провода – тишина. Такая, которую Ымбёль слышит редко: Дохён обычно сыплет шутками без передышки. А сейчас он молчит. Так долго, что Ымбёль успевает подумать, не прервалась ли связь. Но нет, не прервалась.       — Ымбёль, ты влюбилась, — констатирует Дохён, ожидая привычного: «Не неси бред», «ты преувеличиваешь». Но Ымбёль неожиданно даже для самой себя молчит, и именно это заставляет Дохёна на долю секунды зависнуть. — Подожди… — произносит он. — Ты даже спорить не будешь?       — Не буду, — стеснённо смеётся Ымбёль. Она и правда не спорит. Это, пожалуй, самое удивительное. Она лежит на своей узкой корабельной койке и болтает пятками в воздухе, сама не замечая за собой этого жеста – выдают нервы, выдают мысли, которые никак не успокоятся. «Влюбилась», – сказал Дохён. И Ымбёль впервые в жизни не хочется это отрицать. Потому что это правда. Она чувствует то, чего не чувствовала никогда раньше. Раньше было весело, было приятно, было удобно. Но никогда – до дрожи, до потери аппетита, до того, чтобы прокручивать в голове каждое его слово, каждый взгляд, каждое его чёртово «не трогайте».       Ымбёль переворачивается на живот и улыбается – сама себе, своей глупости, своему счастью. Ей хочется вскочить, побежать на палубу, найти его, просто хочется его видеть. Дышать с ним одним воздухом. Знать, что он где-то рядом, за этими стальными переборками. И это чувство, такое новое и такое острое, пугает и радует одновременно. Потому что раньше Ымбёль думала, что влюблённость – это для книг, для фильмов, для подруг, которые плачут в подушку. А теперь она сама готова и плакать, и смеяться, и ждать его у трапа каждый вечер. Ымбёль подтягивает колени к груди и обнимает их руками. Она влюбилась. Впервые в жизни. Это случилось с ней так поздно и так некстати, но именно сейчас, именно здесь, именно в этого колючего, молчаливого человека. И она ничего не хочет с этим делать. Только чувствовать. Дальше. Сильнее. Пока хватит сил.       — О, Просветлённый, — выдыхает Дохён, и в этом возгласе – не столько религиозное рвение, сколько привычная для этнического корейца эмоциональная разрядка.        Корейцы, как и многие представители других культур, в повседневной речи часто смешивают разные религиозные образы. Когда случается что-то удивительное или шокирующее, они могут воскликнуть и «О, Господи», и «О, Будда», и даже «О, Боже мой». Это просто способ выразить степень изумления, а не осознанный призыв к конкретному божеству. Исторически в Корее буддизм был государственной религией на протяжении многих веков, и его отголоски до сих пор живут в языке и бытовых выражениях. Однако с приходом христианства и ростом числа протестантов и католиков (особенно в XX веке), в лексикон добавились и западные обороты. Современный кореец может в одной ситуации вспомнить Будду, в другой – христианского Бога, а в третьей – просто выругаться без всякого бога. Это не шизофрения. Это естественное для глобализированного мира смешение культурных кодов.       — Всё. Я потерял подругу, — заключает Дохён. — Кан Ымбёль, которая сбегала от любых серьёзных отношений быстрее, чем от похмелья, сейчас сидит в море и сохнет по мужику с эмоциональным запором.       — Я не сохну.       — Конечно.       — Дохён.       — Что дальше? — иронично продолжает тот. — Ты уже мысленно выбираешь каюту побольше для вашей морской семьи? Я представляю лицо твоего отца, когда ты приведёшь домой сурового моряка с руками в мазуте и скажешь, что это любовь всей твоей жизни: «Мам, пап, это Тэхён. Да, тот самый мужчина, которого я сначала сексуально домогалась на судне».       — Ты идиот, — давится смешком Ымбёль.        И да, увы, Дохён, как всегда, попал в точку. Он назвал это сексуальным домогательством, и тут-то Ымбёль понимает, что, чёрт возьми, он не так уж и неправ. Она, конечно, не хватала Тэхёна за член, не лезла к нему в штаны, не прижимала к стене в коридоре. Но то, что она вытворяла на той лавке… Это ведь и правда было домогательством. Женским, изощрённым домогательством, когда ты берёшь настойчивостью, близостью, запахом, голосом. Когда ты кладёшь руку ему за спину, когда садишься слишком близко, когда смотришь в глаза, когда поправляешь топ, оголяя грудь, когда касаешься его бедра, когда наклоняешься к его лицу с открытым ртом – всё это было. Она делала это намеренно, с единственной целью: заставить его сдаться. Да, та вечерняя сцена на лавке была чистым, откровенным насилием над его границами. И Тэхён, этот колючий ёж, выдержал. И пусть это называется домогательством. Ымбёль готова подписаться под каждым словом.       — Всё, я уже вижу вашу семейную жизнь, — откровенно хохочет в трубку Дохён. — Тэхён молча чинит что-то во дворе, дети орут, собака жрёт тапок, а ты ходишь и всем рассказываешь, что вообще-то раньше ненавидела море. Я уже представляю вашу собаку. Сто процентов огромная, страшная и почему-то слушается только Тэхёна. Хах, Господи, Ымбёль, я уже вижу это. Дом у моря, огромный пёс, трое детей, а Тэхён по вечерам сидит на веранде, пишет свои депрессивные стихи и избегает даже собственную семью.       Ымбёль слушает Дохёна и даже не пытается перебить. Потому что эти его дурацкие, гиперболизированные картинки… они не вызывают у неё отторжения. Скорее наоборот. Дом у моря. Огромный, страшный пёс, который слушается только Тэхёна. Трое детей. Ымбёль никогда не хотела детей. Никогда. Она видела себя в будущем без подгузников, без колясок, без этого вечного «мам, мам, мам». Ей казалось, что дети – это не для неё. Что она слишком эгоистична, слишком любит свободу, слишком ценит свой сон и свои деньги. Но сейчас, когда Дохён перечисляет эти нелепые, смешные детали, она вдруг понимает: если дети будут от Тэхёна – то, возможно, стоит попробовать. Маленькие, серьёзные, с его глазами и привычкой хмуриться.        Она представляет, как он сидит на веранде, пишет свои стихи, и их карапуз забирается к нему на колени. И собака – да, огромная, страшная, лохматая, которая спит у его ног и рычит на всех, кроме него. И она сама, Ымбёль, ходит по этому дому, босиком, с кружкой кофе, и рассказывает всем, что раньше ненавидела море, но теперь каждое утро открывает окно, чтобы вдохнуть солёный ветер. Ей не смешно. Ей хочется плакать от того, как сильно она этого хочет. Всего этого: дома, пса, детей, веранды. Она никогда не мечтала о семье, никогда не представляла себя чьей-то женой. Но с Тэхёном – да. С этим незнакомцем, который убегает от неё, как чёрт от ладана, – она вдруг хочет всего. Сразу. Хочет, чтобы это стало реальностью.       — Тебя прям так сильно накрыло? — вдруг спрашивает подругу Дохён. Ымбёль опускает руку с лица. Пару секунд молчит, а потом говорит:       — Я буквально с ума схожу от того, как сильно хочу его.       — Ого. Настолько сильно? — поражается Дохён.       — Нет, я сейчас даже шутить не могу. — Ымбёль прикрывает глаза и жмурится так сильно, что под веками начинают плясать золотые круги – остатки заката, которые она принесла с собой в каюту.        Она чувствует, как всё тело покрывается мурашками только от одной мысли о Тэхёне. О том, как он пахнет, как его руки сжимают её запястья, как его голос срывается на хрип, когда он говорит «не трогайте». Она хочет его так, что внутри всё горит – низ живота тянет, а между ног становится влажно от одного воображения. Это голод, который невозможно утолить ни вибратором, ни чужими губами. Ей нужно именно его тело. Его пальцы, его язык, его бёдра, его хриплый шёпот на ухо. Но в то же время, это пугает её даже больше, чем сила собственного влечения – она хочет не только секса с ним. Она хочет привести его в свою жизнь. Показать ему свой мир, который до недавнего времени казался ей пустым и бессмысленным. Свою квартиру с высокими потолками, где он будет ходить босиком и хмуриться на слишком яркий свет. Свою мастерскую с холстами, где она рисует маслом – пусть посмотрит, какая она настоящая, без этой маски избалованной девочки. Своих родителей – пусть они увидят, что она выбрала не очередного мальчика из питомника, а мужчину, который не смотрит на неё как на кошелёк. Свою бабушку – которая, кстати, уже в курсе и, кажется, одобряет. Ей хочется, чтобы Тэхён узнал её не только как «рыжую, которая домогалась его на лавке», а как ту, кто умеет смеяться над собой, кто часами может говорить о цветах и красках, кто боится одиночества. Она хочет, чтобы он увидел её настоящую, и не сбежал. Чтобы остался.       Навсегда.       — Меня от него физически кроет, и… — жалобно вздыхает Ымбёль, — самое ужасное, что он, кажется, прекрасно это понимает.       — Конечно понимает, — с усмешкой подтверждает Дохён.       — Но продолжает держать дистанцию.       — Поэтому тебя и плавит ещё сильнее.       Ымбёль несколько минут молчит, глядя куда-то в сторону иллюминатора на двери.       — И что мне теперь делать? — спрашивает она, ибо теперь она действительно не знает, как себя вести.        Раньше всё было до неприличия понятно: Ымбёль улыбалась – мужчина таял, она поправляла волосы – мужчина терял дар речи, она задавала провокационный вопрос – мужчина уже тащил её в сторону спальни. Схема работала безотказно годами, и Ымбёль привыкла быть в этой игре ведущей. Но Тэхён сломал все правила. Он не тает, не теряет дар речи, не тащит в спальню. Он убегает. Он оставляет её одну на лавке с её разгоном и не оглядывается. И теперь Ымбёль понимает, что её арсенал: улыбки, декольте, близость, прикосновения – против него не просто бесполезен, он даёт обратный эффект. Чем сильнее она нажимает, тем быстрее он отступает.       А Кан Ымбёль не умеет по-другому.        Она не умеет ждать, не умеет делать вид, что ей всё равно, не умеет быть той, кто делает шаг назад, чтобы мужчина шагнул вперёд. Потому что мужчины всегда шагали первыми или хотя бы вторыми. А этот стоит на месте или идёт в противоположную сторону. И теперь Ымбёль лежит абсолютно одна в своей каюте и чувствует себя растерянной школьницей, которую впервые отвергли. Ей хочется то ли плакать, то ли биться головой о фальшборт. Она не знает, что делать дальше. И это непривычное, колючее «не знаю» разъедает её изнутри хуже любой неизвестности.       — В смысле? — не понимает Дохён.       — Я вообще не понимаю, как себя вести с ним.       Дохён хмыкает.       — Ну, для начала перестань пытаться затащить его в постель каждым вторым предложением.       — Эй! — в голос возмущается Ымбёль.       — Я серьёзно.       Ымбёль закатывает глаза, присаживается на постели и начинает складывать вещи обратно в косметичку.       — Мне казалось, мужчины такое любят, — бурчит она.       — Любят. Но, Ымбёль… Тэхён, судя по твоим рассказам, не из тех, кого цепляет прямолинейное «я хочу тебя».       Ымбёль задумчиво проводит пальцем по крышке лака.       — Тогда что его цепляет?       — Ты сама. Без вот этой постоянной провокации.       — Думаешь? — хмурится Ымбёль.       — Я почти уверен. Он и так понял, что нравится тебе. Поверь, после вашего разговора на палубе у него вряд ли остались вопросы насчёт твоего интереса.       Ымбёль жалобно стонет от досады. От глупого, унизительного чувства провалившегося спектакля, в котором она была и режиссёром, и главной актрисой, а Тэхён просто встал и ушёл в середине сцены.       — А теперь представь себя с его стороны. Девушка, которая ему нравится, подходит почти вплотную, говорит про секс, трогает его, сводит с ума… И при этом у неё есть парень, — продолжает объяснять Дохён. Ымбёль ничего не говорит. Потому что он прав – Тэхён всё понял. Тот вечер, та лавка, её вопросы в лоб, её рука на его бедре, её губы в сантиметре от его губ. Она выложила себя перед ним как парадный костюм.       — Тогда… что мне делать? — скулит Ымбёль.       — Напоминать о себе.       — Это как?       — Просто будь рядом. Разговаривай с ним. Без давления.       — Без флирта?       — Не то чтобы совсем без него, — в нос смеётся Дохён. — Ты физически не способна не флиртовать. Но убери вот эти постоянные намёки на то, как сильно хочешь его.       Ымбёль смеётся, зажимая рот ладонью.       — А если я действительно хочу?       — Я уже понял.       — Очень сильно хочу.       — Ымбёль.       — Что?       — Мужик просто пытается разобраться с собственной головой. Пожалей его хоть немного.       Ымбёль лежит поперёк кровати, закинув одну руку за голову.       — А если он разберётся и решит, что я ему не нужна?       Эта мысль бьёт наотмашь, и Ымбёль вдруг становится по-настоящему страшно. Она не хочет этого. Не хочет, чтобы Тэхён, проведя свои внутренние «разборки», вынес вердикт: «Нет. Не подходит. Не надо». Потому что тогда окажется, что все её попытки, весь её флирт, все её «проверяю реакцию», рука за его спиной и на его бедре – были зря. Был только её интерес, её желание, её голод. А Тэхён, колючий и молчаливый, так и останется где-то там, на своей половине судна, равнодушно отворачиваясь при её появлении.       Ымбёль прижимает телефон к уху, хотя Дохён на том конце ничего не говорит – даёт ей время. Она смотрит в потолок каюты, и в голове прокручивается одна и та же картинка: Тэхён стоит у леера, спиной к ней, а потом просто уходит, не оглядываясь. И она остаётся одна: с этой своей ненужностью, с нерастраченным желанием, с чувством, что впервые в жизни она по-настоящему хотела мужчину, а он её не выбрал. Это больно. Это особенно больно оттого, что она привыкла быть выбираемой. А тут – сама сделала первый, второй, десятый шаг, а он всё топчется на месте, и она не знает, решится ли он шагнуть ей навстречу. «Я не хочу быть ему ненужной, – панически пульсирует внутри. – Я хочу, чтобы он хотел меня так же, как я хочу его. Чтобы не мог дышать без меня. Чтобы тоже мучился этой дурацкой неизвестностью. Потому что иначе… иначе зачем всё это? Зачем я разбивалась об его колючки, зачем терпела побеги, зачем позволила себе влюбиться?».       Ей хочется закричать в трубку: «Дохён, скажи, что он хочет меня! Скажи, что не решит, что я не нужна!». Но вместо этого она просто сглатывает ком в горле и лежит, чувствуя, как страх медленно отпускает, уступая место глухой, тянущей тоске. Потому что она не может влиять на его выбор. Может только ждать. И бояться.       — Ты это переживёшь, — спустя минуту бросает Дохён. Ымбёль недовольно морщит нос.       — Очень вдохновляюще.       — Ымбёль, я серьёзно сейчас. Ты привыкла, что всё развивается быстро. Посмотрел – подошёл – флирт – секс и дальше по списку.       — Потому что обычно так и происходит.       — А твой Тэхён, похоже, относится к тем мужчинам, с которыми ничего не происходит быстро.       Ымбёль закусывает внутреннюю сторону щеки.       — Это я уже поняла.       — Вот и не ломай всё своей спешкой.       — И как мне тогда… себя вести? — снова спрашивает Ымбёль и тут же сама начинает лихорадочно перебирать варианты. Если не в лоб, то как? Чего он от неё ждёт? Какой такой «нормальный ход» женщины заставит его не сбежать, а, наоборот, шагнуть навстречу?       Она мысленно отматывает назад все свои действия: рука за спиной, рука на бедре, лицо в сантиметре от его лица, декольте. Всё это было перебором. Дохён назвал это провокацией и домогательством – и был прав. Значит, надо убрать напор. Убрать сексуальность? Не совсем, но приглушить, сделать её фоновой, а не атакующей. Может, нужно просто быть рядом? Но так, чтобы Тэхён не чувствовал западни. Сидеть на той же лавке, но на расстоянии. Смотреть на море, а не на него. Болтать о пустяках, не касаясь личного. Спрашивать не «нравлюсь ли я вам», а «как прошла вахта». Дать ему пространство, в котором он не будет каждую секунду ждать, что она сейчас снова положит ему руку на бедро или полезет целоваться.       А ещё – показать, что она умеет быть разной. Не только «рыжая бестия в декольте», но и та, кто может тихо почитать книгу рядом, кто не боится молчания, кто не требует немедленной реакции. Тэхён ведь сам пишет стихи, значит, он ценит тишину, паузы, недосказанность. Может, ей стоит попробовать говорить с ним на его языке? Не словами – вниманием. Не прикосновениями – присутствием.       И ещё: перестать его «ловить». Перестать демонстративно поправлять топ и встряхивать волосами каждый раз, когда Тэхён появляется рядом. Пусть видит её обычной, без этой вечной готовности к атаке. Может, тогда он перестанет видеть в ней опасность и наконец расслабится. А ещё – дать ему возможность проявить инициативу. Не бежать за ним, не караулить у выхода. Просто жить своей жизнью на судне, заниматься своими делами, рисовать, читать, болтать с бабушкой. И если Тэхён захочет – подойдёт сам. Если нет – значит, не судьба, и никакие домогательства не помогут.       Вот только внутри всё равно колотится тревожная мысль: а вдруг он никогда не подойдёт? Вдруг Ымбёль придётся всё время сидеть и ждать, не сходя с места, пока он решится? И выдержит ли это ожидание она, привыкшая брать своё сразу? Ымбёль вздыхает и понимает, что, кажется, другого выхода нет. Либо она продолжит пугать Тэхёна своей напористостью и потеряет навсегда, либо попробует стать тише и, возможно, выиграет. Риск есть, но игра стоит свеч.       — Нормально, — наконец отвечает Дохён.       — Это слишком абстрактно, — замечает Ымбёль.       — Хорошо, — вздыхает Дохён. — Не бегай за ним. Не превращай каждую вашу встречу в психологическую атаку с сексуальным подтекстом. И перестань всё время пытаться его расшатать.       Ымбёль усмехается.       — То есть мне нельзя веселиться?       — Тебе нельзя пугать человека.       — Он не выглядит пугливым.       — Конечно. Поэтому он каждый раз при твоём появлении резко вспоминает, что ему срочно нужно проверить канаты, двигатель и, возможно, вообще океан.       Ымбёль смеётся в нос.       — Боже, это ужасно.       — Нет, Ымбёль, — говорит Дохён. — Ужасно – это когда мужчина настолько сильно тебя хочет, что начинает избегать собственного психического здоровья.       Ымбёль лениво переворачивается на живот, болтая ногой в воздухе.       — Думаешь?       — Я почти уверен.       — Тогда почему он просто… не знаю. Не поцелует меня, например?       — Потому что он не идиот, — хмыкает Дохён.       — Очень спорное заявление.       — Ымбё-ёль, мужик, которому нужен просто секс, не уходит в эмоциональное подполье после одного флирта.       — Тогда что мне делать? — спрашивает Ымбёль.       — Дай ему увидеть, что ты можешь быть рядом не только как ходячая провокация. Просто разговаривай с ним. Иногда случайно пересекайся. Спрашивай что-то обычное. Интересуйся им, а не только тем, как быстро вы окажетесь в одной постели, — перечисляет Дохён. Он даёт советы не как профессиональный психолог, а, скорее, как человек, который пережил не одну любовную историю и знает, как легко спугнуть мужчину, который боится своих чувств. И да, он сам когда-то отмахивался от женщин, которые лезли в душу, и теперь на чужом примере учит Ымбёль не наступать на те же грабли.       Ымбёль закрывает глаза ладонью.       — Господи.       — Что?       — Когда ты это проговариваешь вслух, я начинаю понимать, насколько очевидно себя вела…       — О, поверь. Для него это было очевидно ещё на моменте, когда ты почти залезла к нему на колени, — хмыкает Дохён. Ымбёль начинает смеяться, параллельно накручивая длинную рыжую прядь себе на палец.       — А может мне вообще пойти другим путём? — внезапно даже для самой себя выдаёт она. Дохён подозрительно затихает.       — Мне уже не нравится начало этой фразы.       — Нет, подожди. Серьёзно, а если попробовать… ну, не знаю, вызвать у него ревность?       — Ымбёль…       — Да дослушай ты! — прикрикивает Ымбёль, особенно возмущаясь, когда кто-то обрубает её мысль на полуслове, даже не давая ей время оформиться. — Моего «парня» он всё равно никогда не видел. Для него это просто абстрактный человек где-то на суше.       — И?       — А вот Чимина и Чонгука он знает.       На другом конце слышится тяжёлый вздох.       — Нет, — тотчас отсекает Дохён.       — Почему сразу нет? — дует губы Ымбёль.       — Потому что я слишком хорошо знаю этот твой голос.       Ымбёль негодующе засовывает левую руку под правую подмышку.       — Какой ещё голос?       — Голос человека, который собирается устроить катастрофу ради эксперимента, — ровно поясняет Дохён. Ымбёль довольно улыбается.       — Ну… а вдруг сработает?       — А вдруг тебя выбросят за борт всей командой? — парирует Дохён.       — Нет, серьёзно. Вдруг его особенно заденет, если он увидит, как я подкатываю к кому-то из своих?       — Во-первых, — протестующе начинает Дохён, — это ужасная идея.       — Почему сразу ужасная?       — Потому что ты сейчас рассуждаешь как человек, которому пятнадцать.       — Спасибо.       Дохён молчит, а после осторожно уточняет:       — Ымбёль… Ты хочешь отношений с этим человеком или просто эмоционально добить его?       — Я не хочу добивать его, — фыркает Ымбёль.       — Тогда не делай так.       — Но ревность работает.       — Да, — соглашается Дохён. — На людях, которые любят игры. А Тэхён, с твоих же слов, не выглядит человеком, который побежит расталкивать соперников локтями.       — Думаешь, ему будет всё равно? — Ымбёль задумчиво смотрит в потолок.       — Нет, — говорит Дохён. — Думаю, ему как раз будет не всё равно.       — Тогда в чём проблема?       — В том, что он не начнёт за тебя бороться. Скорее наоборот – окончательно решит, что лучше держаться подальше, — продолжает Дохён, заставляя Ымбёль внимать каждому его слову. — Ты сама говорила, что он держит дистанцию, потому что пытается оставаться адекватным. А теперь представь, что он увидит, как ты флиртуешь с кем-то из команды. Сегодня ты смеёшься с инженером и виснешь у него на плече, завтра уже сидишь рядом с навигатором и строишь ему глазки за ужином, а послезавтра боцман лежит у тебя головой на коленях и ржёт над твоими шутками. И что в этот момент должен думать Тэхён? Что ты тайно влюблена именно в него? Нет, Ымбёль. Он подумает: «Господи, да она терроризирует весь экипаж по очереди».       Ымбёль криво морщится.       — Звучит плохо, когда ты это проговариваешь.       — Потому что это и есть плохо, — заключает Дохён. — Особенно если он тебе реально нравится.       — Просто… — Ымбёль проводит пальцем по покрывалу, — я не понимаю, как ещё заставить его хоть как-то реагировать.       — Ымбёль.       — Что?       — Мужчина, который четыре дня избегает девушку после одного разговора на палубе, уже реагирует. Очень сильно.       Ымбёль смеётся с таким отчётливым облегчением, словно с её плеч только что сняли тонну канатов. Ей вдруг становится смешно оттого, как Дохён простыми словами разложил по полкам то, над чем она мучилась последние четыре дня. Она ведь всё это время воспринимала побеги Тэхёна как личную обиду, как «я ему неприятна», как провал её женского обаяния. А тут оказывается: избегает? Значит, реагирует. Сильно. Нельзя убегать от того, к кому равнодушен.       — Ладно. Возможно, — весьма легко соглашается Ымбёль.       — Не «возможно», — отрезает Дохён. — Просто впервые в жизни тебе попался человек, который не несётся за тобой сразу же. — Нарочно делает паузу. — И тебя это сводит с ума.       Ымбёль закрывает глаза и смеётся уже почти обречённо.       — Да. Очень… — Она вдруг подскакивает с койки и тянется на цыпочках вверх. — Ладно. Значит, механика соблазнять не будем.       — Господи, спасибо, — с облегчением вздыхает Дохён.       — А навигатора?       — Ымбёль.       — Да шучу я, — хохочет в голос Ымбёль.       — Нет, ты не шутишь. Я слишком хорошо тебя знаю.       Ымбёль улыбается и переводит взгляд на время на экране телефона. Она сидит здесь уже больше часа. За разговором с Дохёном время на шхуне вообще перестаёт ощущаться нормально. Солнце за иллюминатором давно сместилось выше, каюта стала ещё жарче, а сама она за это время успела: накрасить ногти, перемыть Тэхёну кости, получить психологический разбор собственной личной жизни и признаться лучшему другу в том, что впервые за долгое время действительно влипла. Тогда она оглядывает каюту: открытый лак, разбросанные пилочки, солнечный свет, смещающийся по кровати. Пора вылезать отсюда. Найти что-нибудь съестное, проверить, как там бабушка, посмотреть, чем занимается команда, и… Ымбёль усмехается своим мыслям. Естественно, посмотреть, где Тэхён. Только теперь уже без попыток устроить очередную провокацию. Без этих постоянных игр в «кто кого быстрее выведет из себя». После разговора с Дохёном всё это вдруг начинает выглядеть немного… глупо.       — Ладно, мне надо идти, — говорит она, зажимая телефон плечом.       — Куда?       — В люди.       — О, то есть на поиски одного конкретного человека?       Ымбёль закатывает глаза, подходя к маленькому зеркалу у стены.       — Дохён… — И именно в этот момент в её голове рождается идея закончить разговор быстрее. Потому что если Дохён сейчас снова начнёт свои шутки, они провисят на линии ещё минут сорок. Ымбёль резко морщится и отводит телефон чуть дальше от уха. — Подожди… Что-то связь… — Она начинает говорить обрывисто, специально растягивая слова: — Я тебя… плохо слышу…       На другом конце сразу наступает подозрительная тишина. Потом Дохён сухо произносит:       — Ымбёль.       — Алло?.. — последняя буквально сдерживает смех. — Дохён?.. Тут… связь…       — Ты сейчас серьёзно пытаешься разыграть потерю сигнала посреди Японского моря?       Ымбёль начинает смеяться.       — Я не…       — Не ври хотя бы человеку, который знает тебя десять лет.       Ымбёль быстро открывает дверь каюты.       — Всё, всё, я пропадаю… Ничего не слышно…       — Кан Ымбёль.       — Пока-а-а… — и прежде чем Дохён успевает что-то добавить, Ымбёль сбрасывает звонок. Смотрит на экран телефона, а потом всё-таки начинает смеяться себе под нос, бросая телефон на матрас своей койки. После чего поправляет топ, подхватывает резинку для волос и наконец выходит из каюты обратно в шумящую, залитую солнцем жизнь парусной шхуны.