Глава 4 А была ли кошка?

Знаете, что самое забавное в вечности? К ней удивительно быстро привыкаешь. Прошел возможно почти год... Я не считал... Но точно помню что с того момента, как я оставил первую группу проходчиков с открытыми ртами в комнате Лорда Кобольдов. Время в этом искусственном мире текло странно, растягиваясь и сжимаясь, но для меня оно вообще не имело никакого значения. Проходчики рвались вперед. Они зачищали этаж за этажом, теряли людей, оплакивали их, стискивали зубы и шли дальше, прорубая путь к призрачной свободе. Мальчишка Кирито и та рапиристка, стали местными странностями. Они вроде и есть а вроде и нет... Если про Асуну можно что-то узнать то про черного маловероятно... Я не видел их с того самого дня на первом этаже, да и не горел желанием. Зачем мне было гнаться за прохождением этого мира в первых рядах? Чтобы поскорее пройти эту смертельную ловушку? Смешно. Им было куда возвращаться — к семьям, в теплые дома, в реальную жизнь. А меня там ждал только давно сгнивший труп в пустой запертой квартире... И то скорее всего я пропаду как только игра удалиться. Моя жизнь теперь была здесь. И, как ни странно, она мне чертовски нравилась она была веселой. Я проводил время расслабленно и со вкусом. Бродил по уже зачищенным этажам, сидел в тавернах, слушал слухи и оттачивал свой собственный, абсолютно больной стиль боя. Игроки придумали мне прозвище. Уцуро. «Пустой» по-японски. Всё дело в том, что я был одним из очень немногих «зеленых» — мирных игроков с зеленым кристаллом над головой, — кто полностью скрывал свое имя в настройках приватности. Обычно так делали только оранжевые или красные убийцы, чтобы их не опознали. А я просто не хотел светить пустыми квадратными скобками. Так и пошло: зеленый кристалл есть, а имени под ним нет. Просто Пустой. Мое фехтование кинжалами выглядело как откровенное издевательство над здравым смыслом. Я орудовал двумя клинками: в левой руке — мой верный Кинжал Жадности, исправно высасывающий из монстров карманные деньги при каждом порезе, а в правой — длинный отравленный нож, который я выбил на зловонных болотах. Но главным моим аргументом оставалась тяжелая, обитая металлом деревянная балалайка. Я научился виртуозно проламывать ею черепа крупным зверям, используя инструмент как двуручную дубину, а потом как ни в чем не бывало наигрывал на целых струнах победный марш над их рассыпающимися в полигоны тушами. Я стал для этого мира кем-то вроде призрака. Странного, безобидного, но до одури раздражающего городского сумасшедшего. Меня больше не боялись до дрожи. К моим дурацким песням привыкли, считая их просто пьяным бредом уставшего от игры разума. Дверь лавки-таверны со звоном открылась. Я ввалился внутрь, стряхивая с плеч виртуальную пыль, и направился прямиком к барной стойке. Огромный лысый мужик меланхолично протирал стакан. — Бармен, лысая твоя башка, налей мне того помойного пойла, которое ты из вежливости называешь пивом! — гаркнул я с порога, плюхаясь на высокий табурет. Он тяжело вздохнул, не отрываясь от стакана. — Уцуро. Опять ты. Ты распугиваешь мне нормальных клиентов своими воплями. И мое пиво лучшее на этом этаже, к твоему сведению. — Твое пиво на вкус как вода, в которой помыли гоблина, — я радостно оскалился. — Но альтернативы всё равно нет. Я открыл меню обмена и сбросил на стол Бармена тяжелый виртуальный мешок. Здоровяк открыл окно сделки, и его глаза на мгновение расширились. — Шкуры серебряных ящериц? Пятьдесят штук? Пустой, ты где их набрал? Они же падают с шансом в пару процентов! И почему ты отдаешь их... за копейки? — Считай это акцией щедрости от безумного мецената, — я сделал большой глоток из поданной кружки, поморщившись от синтетического вкуса. — Я их своим Кинжалом Жадности наковырял. Девать некуда. Продай их крафтерам, пусть наделают нормальной брони для передовой. А то эти ваши герои дохнут слишком быстро, мне скучно становится. Эгиль покачал головой, пряча лут в инвентарь. Он посмотрел на меня с тяжелым, но теплым укором. — Ты строишь из себя бесчувственного ублюдка, Пустой. Но я знаю, что на прошлой неделе именно ты вытащил тех троих новичков из парализующей ловушки. Они рассказывали, как какой-то псих с гитарой забил мантикору до смерти, обматерил их с ног до головы, назвал слепыми кротами и ушел, даже не взяв лут. — Во-первых, это балалайка, — я погрозил ему пальцем. — А во-вторых, я их спас только потому, что их предсмертные вопли мешали мне сочинять новый куплет про трусливого самурая. Никакого альтруизма, Эгиль. Только эгоизм и забота о собственном комфорте. — Конечно-конечно, — басовито рассмеялся торговец. — Так я тебе и поверил. Пей свое "помойное пойло", герой-мизантроп. За счет заведения. Распрощавшись с Эгилем, я вышел на залитую послеобеденным солнцем улицу города. Вокруг журчала вода в искусственных каналах, крутились огромные мельничные колеса. Безопасная зона. У одной из палаток с уличной едой, где жарили шашлычки из какого-то местного мяса, я заметил знакомую компанию. Шестеро парней в красных банданах и самурайских доспехах громко гоготали, хлопая друг друга по плечам. Гильдия «Фуринкадзан». И в центре, естественно, стоял их непутевый предводитель — Кляйн. Он как раз расплачивался с NPC-торговцем, забирая охапку дымящихся, вкусно пахнущих шампуров. Я расплылся в широченной, маниакальной улыбке. Пальцы сами потянулись к грифу. Я бесшумно подкрался к ним со спины, встал прямо за плечом Кляйна, набрал в грудь фальшивого воздуха и со всей силы ударил по толстым басовым струнам. БДЗЫНЬ-ХРЯСЬ! Звук был таким резким, словно кувалдой ударили по пустому медному тазу. Кляйн взвизгнул, подпрыгнул на месте и выронил один из шампуров. Его гильдейцы вздрогнули, хватаясь за оружие, но, увидев меня, тут же расслабились и покатились со смеху. — А вот и доблестный орден одиноких сердец! — прогорланил я на всю улицу, картинно распахивая свой новый, кричаще-алый плащ. — И их великий предводитель, чей клинок так же одинок, как и его постель! Кляйн резко обернулся. Его лицо побагровело от ярости, а бандана на лбу съехала набок. — Твою ж мать, Уцуро! — завопил он, пытаясь поймать падающий шашлычок, но тот шлепнулся прямо в дорожную пыль. — Ты можешь хоть раз появиться нормально?! Без этого инфарктного звона?! Я из-за тебя мясо уронил! Я ловким движением выхватил из его руки другой, чистый шампур, с удовольствием откусил кусок горячего виртуального мяса и равнодушно пожал плечами. — Считай это налогом на отсутствие чувства ритма у твоей гильдии, самурай, — я пожевал мясо, жмурясь от удовольствия. — М-м-м, недурно. Кстати, Кляйн, дружище. Я тут узнал, что на тридцать пятом этаже с пауков начал падать уникальный лут. — Какой еще лут? — Кляйн подозрительно прищурился, машинально поправляя съехавшую бандану. Его ребята навострили уши. — Лечебный шампунь от перхоти и облысения, — я совершенно серьезно кивнул. — Тебе под бандану в самый раз будет. А то ты ее вообще стираешь? Или она уже намертво к скальпу приросла, как проклятый предмет экипировки? Члены «Фуринкадзана» взорвались громовым хохотом. Один из них, здоровяк с топором, даже согнулся пополам, утирая слезы. — А я ему говорил! Говорил, что она уже воняет! — заржал он. — Но серьезно, Пустой, спасибо за прошлую неделю. Если бы ты не вылез из того болота, нас бы те ядовитые слизни заживо переварили. Кляйн покраснел еще гуще, скрестив руки на груди. — Да ладно вам! Мы бы и сами справились! Просто... тактическая заминка была! А этот ненормальный выскочил, оборал нас, назвал "кучкой перезрелых зеленых соплей" и зачем-то начал бить слизней музыкальным инструментом! — Я вас спас только потому, что ваши визги перебивали мне настройку струн, — я назидательно поднял палец, доедая мясо. — Вы орали так, словно вам эпиляцию ржавым мечом делали. Не льсти себе, Кляйн. Если бы я хотел сделать доброе дело, я бы нашел тебе девушку. Хотя нет, это даже для меня слишком сложный квест. Создатель еще не ввел в игру слепых и глухих NPC. Я отбросил пустую палочку от шашлыка, ударил по струнам и громко запел, издевательски пританцовывая вокруг багрового самурая: — Самурай наш ходит хмуро, не клюет на парня дура! Он мечом махать горазд, только кто ж ему отдаст?! — Я ТЕБЯ СЕЙЧАС ПРИБЬЮ! ПЛЕВАТЬ НА БЕЗОПАСНУЮ ЗОНУ! — Кляйн с воплем бросился на меня, пытаясь схватить за горло, но его собственные товарищи со смехом оттащили его назад. — Ладно-ладно, не кипятись, Ромео! — я со смехом отпрыгнул в сторону, отвесив шутливый поклон. — Увидимся на верхних этажах! Не забудьте помыть голову! Оставив позади громко ругающегося Кляйна (который, тем не менее, уже сам улыбался) и хохочущую гильдию, я свернул в ремесленный район. У меня было одно место, куда я заваливался регулярно, как к себе домой. Я толкнул тяжелую деревянную дверь. Над головой звякнул колокольчик. В лицо сразу же ударил знакомый, приятный жар от раскаленной печи и запах древесного угля. — Нет, ты только посмотри на этот цвет, Зефирка! — с порога заявил я, крутнувшись на месте и картинно взмахнув полами своего нового приобретения. — Это же просто писк местной моды! Я плюхнулся на деревянный табурет возле прилавка. За прошедшие месяцы кузнечиха Лизбет знатно поднялась. Она расширила бизнес, переехала в просторную лавку на сорок восьмом этаже и стала одним из лучших мастеров по оружию в Айнкраде. А мы с ней... ну, можно сказать, сдружились. Настолько, насколько мертвый, циничный тролль вообще может сдружиться с упрямой, острой на язык девчонкой. Я таскал ей редкую руду, а она чинила мои ножи и периодически пыталась заехать мне по голове щипцами за мои несносные шуточки. Идиллия. Лизбет оторвалась от наковальни, стерла пот со лба перепачканной в саже рукой и критически, прищурившись, оглядела мой новый плащ. Он был ярко-красным. Кроваво-алым. Вырвиглазным. Я купил его у какого-то уличного торговца просто потому, что мне до смерти надоел мой старый, мрачный лоскут ткани, с которым я ходил с самого первого дня. — Ты выглядишь как больной помидор, Уцуро, — фыркнула кузнечиха, упирая руки в бока. — Или как Красная Шапочка, которая переела стероидов. Серьезно, кто вообще носит такие кричащие цвета в подземельях? Ты же будешь собирать на себя внимание всех голодных монстров в радиусе километра! Тебя за версту видно! — Так в этом и весь смысл! — я довольно закинул ногу на ногу и достал свою балалайку, положив ее на колени. — Представь картину: сидит в кустах страшный, кровожадный волк. Ждет добычу. А тут иду я. В красном плаще, насвистываю веселую мелодию. Волк думает: "О, Красная Шапочка несет пирожки бабушке! Легкая добыча!". Выпрыгивает на дорогу, открывает пасть, а Шапочка ему — хрясь дубовой балалайкой по зубам! А потом двумя ножами по ребрам и высасывает все карманные деньги до последней монетки! Сказка, а не жизнь! Мой красный плащ — это идеальная приманка для лохов. Лизбет закатила глаза так сильно, что я испугался, как бы они не застряли у нее в черепе. Но уголки ее губ предательски дрогнули в теплой улыбке. — Дурак ты. Неизлечимый. И инструменты у тебя дурацкие. Давай сюда свои ковырялки, посмотрю, что там с заточкой, пока ты опять кого-нибудь не насмешил до смерти вместо того, чтобы зарезать. А то ходишь, строишь из себя ужас на крыльях ночи, а сам Кляйну зелья подбрасываешь, когда он не видит. — Ложь и клевета, — я возмущенно прижал руку к сердцу. — Я случайно их уронил. И вообще, забирай ножи, пока я не обиделся и не спел тебе песню про криворуких кузнецов. Она протянула раскрытую ладонь. Я вытащил из ножен Кинжал Жадности и свой второй, отравленный нож, и положил их на теплый деревянный прилавок. — Спасибо, бабушка, — подмигнул я ей. — А у тебя такие большие уши, чтобы лучше слышать мои прекрасные песни? — Я тебе сейчас этими же ножами язык укорочу, певец недоделанный, — беззлобно огрызнулась она, забирая оружие и поворачиваясь к точильному камню. Раздался ровный, ритмичный визг металла о камень. В лавке было тепло, пахло углем и нагретым железом. Я расслабленно откинулся на спинку стула, мягко ударил пальцами по двум струнам балалайки и начал наигрывать какую-то легкую, спокойную мелодию. Без слов. Просто перебор струн. Все было так мирно. Так обыденно. Я сидел, бренчал на инструменте, смотрел на сноп золотистых искр из-под точильного круга и думал о том, что этот фальшивый мир вполне терпим. Игроки адаптировались к смерти. Я стал частью этого странного общества. Сюжет великих героев шел своим чередом где-то там, далеко наверху. Я никуда не вмешивался. Я просто существовал. Я вроде бы ничего не забыл. Все крупные катастрофы из истории этого мира были еще далеко впереди... И тут мои пальцы замерли на струнах. Звук оборвался с глухим, уродливым стуком. По спине пробежал ледяной, мертвый холод. Мой взгляд упал на мой собственный красный плащ. Красный цвет. Кляйн со своей гильдией. Гильдии... Новички... Улыбающаяся девчонка... Темные накидки... Что-то заскреблось на задворках памяти, прорываясь сквозь пелену моего расслабленного спокойствия. Какая-то мелкая, но чудовищно важная деталь из тех сказок о сюжете этого мира, которые я смотрел в своей давно забытой прошлой жизни. Деталь, которую я упустил, потому что она не была грандиозной битвой с боссом или масштабным событием. Это была локальная, тихая, но абсолютно безжалостная трагедия. Небольшая гильдия. Новички из реальной жизни, которые держались вместе. Они нашли сундук в глухом лабиринте. Они открыли его. Комната-ловушка. Анти-кристальная зона. Блокировка телепортации. Смерть в замкнутом каменном мешке от бесконечного потока монстров. Как же их звали? Я сжал гриф балалайки так, что дерево жалобно, с сухим треском скрипнуло в моих руках. Память лихорадочно листала пыльные страницы. Темные плащи... Улыбчивая, пугливая девчонка с копьем... Которая так сильно, до слез боялась умирать. Сачи! Точно, ее звали Сачи. — Слушай, Красная Шапочка, — голос Лизбет вырвал меня из транса. Она стояла спиной ко мне, проверяя остроту лезвия на свет окна. — А ты вообще собираешься когда-нибудь на передовую? Ну, знаешь, чтобы этот твой дурацкий плащ хоть раз увидел настоящего босса этажа, а не только пьяных кабанов на нижних уровнях? А то бродишь тут, как привидение, всем хамишь, а сам... — Лиз. Мой голос прозвучал так хрипло, глухо и резко, что она вздрогнула, чуть не выронив нож, и резко обернулась. — Что случилось? — ее дежурная улыбка мгновенно исчезла, когда она увидела мое лицо. На нем больше не было скучающей ухмылки или привычной, ленивой издевки. Глаза были абсолютно пустыми. — Как называется та гильдия новичков, которая недавно ушла исследовать двадцать седьмой этаж? — слова вылетали из меня как пули, сухо и быстро. — Они еще носят темные накидки. Небольшой отряд. Лизбет непонимающе нахмурилась, опустив оружие на прилавок. — Двадцать седьмой? Ты имеешь в виду "Черных Кошек Полнолуния"? С ними вроде тот парень в черном бегает, Кирито, он к ним недавно прибился. А что с ними такое... Кошки. Черные Кошки. Все внутри меня сжалось в тугой, пульсирующий ледяной узел. Таймер в моей голове, о котором я совершенно забыл, расслабившись в этой уютной кузнице и поверив в свою непричастность, вдруг зазвенел с оглушительной, бьющей по ушам силой. Они ушли в лабиринт. Они ушли в секретную комнату. Туда, откуда не возвращаются живыми. И Кирито, с его дурацким комплексом вины, тоже там. Я сорвался с табурета так резко, что она отлетела назад и с грохотом перевернулась на деревянном полу. Я перемахнул через прилавок, не обращая внимания на испуганный вскрик Лизбет, схватил свои ножи прямо из-под ее рук, едва не порезавшись о свежую заточку, и судорожно сунул их в ножны на поясе. — Эй! Осторожнее! — крикнула она, отшатываясь к раскаленной печи. — Что на тебя нашло, Уцуро?! Куда ты подорвался как ужаленный?! — Мне пора! — бросил я, закидывая балалайку за спину и набрасывая капюшон своего дурацкого красного плаща на голову. — Я забыл сделать одну очень важную вещь, Зефирка! — Какую еще вещь на ночь глядя?! Ты же не готов к лабиринтам в одиночку! Я остановился у самых дверей лавки, взявшись за железную ручку. Обернулся, глядя на нее безумным, горящим взглядом человека, который только что вспомнил, кто он такой и для чего он здесь существует. Я не герой. Но я тот, кто ломает чужие паршивые сценарии. — Мне нужно вытащить пару слепых котят из мышеловки, пока эта каменная дрянь не захлопнулась! — рявкнул я. Я с силой толкнул тяжелую дверь и вылетел на вечернюю улицу Линдарта, мгновенно переходя на бег. Люди удивленно шарахались от меня в стороны. Сердце в груди мертвого аватара не билось, но мне казалось, что оно стучит прямо в горле, отсчитывая чужие, утекающие секунды. Двадцать седьмой этаж. Лабиринт. Я не гнался за героизмом. Я плевать хотел на передовую, на лавры спасителя и на уважение проходчиков. Но позволить кучке доверчивых людей сдохнуть в каменном мешке просто потому, что так было жестоко написано в чьем-то слезливом сюжете, который я ненавидел всей душой? Черта с два. Красная Шапочка идет ломать хребет леснику.