Глава V. Сон на лавке, затем сон на парте

Она не появлялась в школе месяц. Честер проверял журнал каждый день. Сначала с тревогой, потом с глухим, тянущим чувством в груди — будто кто-то каждый вечер вынимал из него позвонок за позвонком. Пустая клетка напротив её имени. Берри опять привел друзей к ним в дом, опять крики, запах алкоголя и сигарет. Но на третий день, когда кто-то из друзей Берри попытался сесть рядом и положил руку на колено Мэнди, она просто встала и ушла. И не вернулась. Сначала автовокзал. Потом скамейка в парке, где фонари горят до двух. Потом подъезд — пока не пришёл мужик с фонариком и не сказал: «Вали отсюда, попрошайка». Работа нашлась случайно. Объявление она увидела на здании города «Требуется помощник на склад. 5000 в день. Оплата ежедневно». Пахло обманом. Но выбора не было. Она пришла. Выслушала. Подписала какую-то бумагу, не глядя. Взяла в руки первую коробку — тяжёлую, с острыми углами — и понесла. К вечеру руки дрожали и сильно болели. Но в кармане лежали пять тысяч.  Мэнди стояла под фонарём, сжимала деньги в кулаке и смотрела на чужие освещённые квартиры напротив. Она видела в них маленькие силуэты людей и понимала что там есть и любовь и нормальные семьи. И где-то на задворках сознания — одно и то же лицо. Честер. Его растерянные глаза в свете фонарика на крыше. И вопрос, который она так и не задала: «А если бы вы знали, кто я, вы бы меня всё равно поцеловали?» Ещё неделю она работала. Коробки, тяжёлые, с острыми углами. Руки в мозолях, плечи болят. Но это того стоит. Но к концу недели в кармане лежало тридцать пять тысяч. Она зашла в магазин как в храм. Свет ровный, холодный, полки ровные. Мэнди купила нормальной еды — не лапшу, не хлеб с водой, а готовые продукты: курицу с рисом в прозрачном контейнере, творог, яблоки, бутылку сока. В итоге потратила тысячу. Ела прямо на улице, сидя на лавке, и поняла, каким вкусным может быть обычный кусок мяса. В очередной день она уснула на лавке. Ночь была холодная, но сил искать место уже не было. Она свернулась калачиком, подложив под голову рюкзак, и провалилась в чёрную пустоту без снов. А потом — щелчок. Мэнди открыла глаза. Над ней стояла Колетт, в ее руке был телефон. Экран светился — фото спящей Мэнди на лавке, растрёпанной, в грязной толстовке, уже отправлено в школьную группу. — Ой, а ты проснулась, — усмехнулась Колетт. — Звезда, классное фото получилось Мэнди смотрела на неё. Ничего не сказала. Просто встала — медленно, спокойно, уверенно. Колетт перестала улыбаться. — Ты чего? Подумаешь, фото. Сама виновата, что на лавке сп— Мэнди шагнула вперёд. Один шаг. Второй. Колетт попятилась, но не успела — Мэнди уже была перед ней, замахнулась коротко, без всякой красоты, и вписала кулаком в челюсть со всей силы, вложив туда и холод, и унижение, и месяцы молчаливой злости. Колетт охнула, осела на землю, выронив телефон. По подбородку потекла кровь — прикусила губу изнутри. Глаза стали круглыми, мокрыми. — Ты… ты с ума сошла? — прошептала она. Мэнди вытерла костяшки о штаны, наклонилась, подняла телефон и удалила фото, которое уже много кто успел посмотреть, и уже ничего не поможет. Потом кинула его обратно Колетт на колени. — Ещё раз увижу, — сказала Мэнди тихо, — сломаю руку. Развернулась и пошла прочь. Спина прямая. Рюкзак за плечами. Внутри — странное, приятное чувство свободы. Колетт осталась сидеть на мокром асфальте, прижимая ладонь к разбитой губе. На следующее утро она проснулась на вокзале. Спина затекла, пальцы не сгибались от холода. Но внутри горело что-то новое — не злость, нет. Решимость. Мэнди зашла в самую дешёвую гостиницу, которую смогла найти. На окраине, над круглосуточной шаурмичной. Номер стоил как полдня работы — маленькая коробка с кроватью, продавленным матрасом и душем, из которого шла едва тёплая вода. Но дверь закрывалась на защёлку. И это было главное. Она разделась, встала под душ и стояла так минут двадцать. Смывала с себя неделю улицы — грязь, пот, чужие взгляды, запах подъездов. Мыла голову три раза крошечным шампунем из пакетика, оставленного прошлым постояльцем. Потом растёрлась тонким полотенцем, которое больше напоминало тряпку, и выдохнула в первый раз за много дней. В зеркале — заляпанном, мутном — отражалась почти другая Мэнди. Чистая. С влажными волосами, собранными в пучок на затылке. Синяки под глазами никуда не делись, но она почувствовала себя человеком. Она надела старую, ещё сухую толстовку — ту самую, грязную — и пошла в магазин. Торговый центр оказался обычным, без блеска. Но для неё он светился. Она долго ходила между стеллажами, трогала ткань, проверяла пальцами швы — впервые за долгое время выбирала не то, что дадут, а то, что хочется. Штаны — чёрные, свободные, мягкий хлопок. Кофту — с капюшоном, тёплую, серую. Футболку — простую белую, три штуки взяла, по скидке. В примерочной кабинке она стянула с себя старьё и надела новое. Посмотрела в зеркало. Другой человек. Остались деньги. Она решила сразу — нужна обувь, кроссовки. Долго выбирала. Не самые дешёвые, но и не бренд. Удобные, с хорошей подошвой, которые не развалятся через месяц. Белые с тёмно-синими вставками. Когда надела их прямо в магазине и сделала несколько шагов — показалось, что идти стало  На кассе она выложила деньги. Мелькнули купюры — тридцать пять тысяч утром превратились в тысячу на еду, потом три  за гостиницу, потом пять на одежду и шесть на кроссовки. Осталось двадцать. Мэнди вышла из магазина в новом, сжимая в кулаке оставшиеся деньги. Ветер дул в лицо, и волосы ещё пахли шампунем. В кармане — двадцать тысяч и ни одного обещания, что завтра будет так же. Но сегодня — сегодня она была чистой, сытой и в новой одежде. И это уже можно было считать победой. Несмотря ни на что, Мэнди всё же решила пойти в школу. С самого утра её не покидало странное чувство — будто что-то изменилось. В коридорах ей казалось, что на неё смотрят иначе: чуть дольше, чуть внимательнее. Это было неприятно, но она старалась не придавать этому значения. К четвёртому уроку, биологии, усталость окончательно взяла верх. Она села за парту, положила голову на руки и незаметно уснула, провалившись в тяжёлый, беспокойный сон. Когда прозвенел звонок, класс постепенно опустел. Ученики тихо вышли, не разбудив её. Пятый урок — математика. Должна быть контрольная. Дверь открывается. Честер входит со стопкой тетрадей в руках — сегодня проверять чужие ошибки. Малиновые волосы слегка растрёпаны, под глазами лёгкая тень, но в целом он как всегда: спокойный, уверенный. Он уже мысленно готовится раздавать листы, объяснять задание… И замирает. В классе — никого. Кроме одной фигуры на последней парте. Мэнди. Спит, положив голову на руки, хвостики разметались по столу, новая кофта светится пятном среди серых парт. Честер стоит на пороге, удивлённый. По-настоящему. После месяца тишины, после крыши Он медленно закрывает за собой дверь, чтобы не греметь. Проходит к учительскому столу, кладёт стопку тетрадей на край. Садится в кресло, откидывается на спинку. И просто сидит. Контрольная подождёт. Ученики, которые должны были прийти — может, перепутали кабинет, может, замена вышла. Не важно. Сейчас здесь только он и она. Он смотрит в окно, на серое небо, но краем глаза всё время взгляд переводит на нее Честер просидел так минут пять, глядя в окню. Контрольная лежала на краю стола, стопка тетрадей для проверки — рядом. Но он не мог заставить себя начать урок. Однако время шло. Кто-то из учеников мог всё же зайти — перепутать кабинет или спросить что-то. А если завуч увидит спящую девочку на уроке? Проблемы будут и у неё, и у него. Он вздохнул, поднялся и тихо подошёл к её парте. — Мэнди, — позвал негромко, касаясь пальцами её плеча. — Просыпайся. Она вздрогнула, резко подняла голову, моргая. В глазах — испуг, потом растерянность. Она невольно отшатнулась. — Контрольная, — сказал он спокойно, без намёка на давление. — Ты пропустила месяц, но… я не могу сделать для тебя исключение. Но могу помочь! Он вернулся к столу, взял чистый лист с заданиями и свою тетрадь, в которой были ответы. Он дал ей лист и начал листать тетрадь в поисках страницы с ответами, потом положил ее к ней на парту и показал вариант который нужно писать. — Решишь сама - это хорошо. Застрянешь - подсмотришь. Но чтобы работа была записана нормально, а не просто списанные буквы. Договорились? Он не улыбался. Взгляд серьёзный, но в глубине — та самая доброта, которую он редко показывал при всех. Мэнди смотрела то на него, то на ответы. Комок подкатил к горлу. — Зачем вы это делаете? — спросила она тихо. Честер сел на стул рядом с её партой, понизив голос до шёпота: — Потому что хорошая оценка не решит твои проблемы. Но одна плохая — добавит новых. А их у тебя и так достаточно. Он встал, отошёл к учительскому столу, взял ручку и сделал вид, что проверяет тетради. Оставив её наедине с контрольной и ответами — и с выбором, как этим воспользоваться.