Сон второй (продолжение)

Ночью дом забрасывало сухими листьями, словно дождем.      «Холодать не собирается?» - спрашивал я себя, отчего-то радуясь даже стуку собственного сердца. Пока я спал, сердцебиения успели раскачать пружины дивана, как вагон. Тело колыхалось, как будто оно было жидким. А может быть, жидким стал диван?      Дверь в параллельный мир!      Ее роль хорошо выполнял герб СССР снаружи вагона, похожий сбоку на локоть человека, высунувшегося из соседнего окна. Я пугался. Когда он успел подойти? Но в проходе никого не было, только две девушки и солдат, поглощенный рассказом о фильме, который вчера посмотрел. Я вновь высовывал голову в окно, чтобы полюбоваться на сдвоенный тепловоз, хорошо видимый при повороте, и вновь ощущал локоть этого высунувшегося невидимки. Было пять утра, а может быть, шесть. В тумане скорость не чувствовалась. Мы ехали по какой-то бесконечной равнине среди заледенелых луж, уже розовых от солнца, которого еще не было видно.       - Что там?       - Ионава. Скоро Вильнюс. А вы куда едете?       - Так. На «бум»       - На «бум»? Что значит, ехать «на бум»?       - Ну, понимаете, про людей, которые катаются просто так, говорят, что они едут «на бум».       - Интересно, - сказал я, обдумывая новое выражение. Мне и в голову не пришло, что девушка сказала «наобум». Я говорил как-то, что способен шататься по незнакомому городу восемнадцать часов подряд после бессонной ночи. Но то, что я останусь при этом адекватным и вменяемым, я ведь не утверждал.      Но я ехал не наобум. Через шесть часов у меня смена на заводе, и я еду не наобум, это я точно знаю. Наобум, если разобраться, было все остальное: побег из Иркутска, попытка попасть на прием к профессору А*** («если не вы вылечите меня, то кто?»). Его отказ, жизнь в заблеванном общежитии, ночевки на вокзалах, и, наконец, вот это дорожное мелькание, ставшее таким привычным, что неподвижность в боковом поле зрения уже начинала вызывать тошноту.      – Молодой человек, а что вы курите?      – «Пегас».      – Выбросьте ваш «Пегас». У нас есть сигареты «Эдита».      – «Эдита»!? О-о-о! – сказал солдат. – «Эдиточку» и я с удовольствием.       Солдат:       - Бум, трах, тд-ж-ж, пи-и-иу-уу! Короче, классный фильм, вообще.       «Арвид Оскарович! Я… испытываю влечение к лицам… К процессу, о котором писал в своей «Исповеди» Жан Жак Руссо…»      - Попытки сближения с мужчинами были?      - Вы не поняли…      Ненужная пальпация простаты.      - Родители подвергали вас в детстве телесным наказаниям?      - Нет, клянусь!      - Говорите, сюда, в микрофон, пожалуйста!      (Долгая пауза).      …Так, а теперь мы подошли к моменту, когда я заснул. С этого там, в Иркутске, все и началось – после наших с подругой «полетов» я просто свалился рядом с ней навзничь, беззащитный под ее взглядом, попросив разбудить меня в пять, когда еще темно, потому что так было безопаснее. И вновь снилась библиотека, и странное хлебное ощущение от еще не прочитанных книг. Только почему-то в коридорах моей родной школы, в которой, с момента ее окончания, я ни разу не побывал. Полюбовался на величественное здание с башенкой для астрономических наблюдений, где хранили лопаты, ведра и тряпки. Свернул за угол, где между сменами тусовались курильщики, и где порядочному литературному герою полагается испытывать ностальгию, а меня еще много лет колбасило, если случалось оказаться поблизости, - словно кто-то там тотчас укажет на меня пальцем: «Ага-а!». Отряхнуть, отряхнуть ее прах с ног своих и вернуться невидимым, как душа после смерти. Или как в Google map.      Ступеньки крыльца и дверь. Это другой, не парадный вход, который запомнился мне вечным прелым запахом из подвала: там хранились фанера и доски, его все время заливало водой. Там же была и раздевалка на физкультуру, которую тоже затапливало, отчего там регулярно пропадал свет, и мои одноклассники, оказавшись в полной темноте, хоть глаз выколи, - начинали хором визжать. На пути к крыльцу - сквер, где, как на пляже, расположились на одеяле три мои одноклассницы. Была в те годы такая мода: расстилали одеяло на ближайшем заросшем травой пустыре, если там и не было очень грязно, выносили бутерброды или пирожки и термос с квасом, - и, типа на пляж сходили. Хочу тихонько проскользнуть мимо, но не успеваю: одна из девушек окликает меня. Ничем не запомнившаяся сцена разговора: мелькают другие одноклассники, - ну, вот, как я и предполагал. Кто-то здоровается, кто-то, косится: «опять он пришел!» И никого здесь не обманут мои седины.      - Где вы занимались, здесь?      Бродим по школе с какой-то то недовольной учительницей, отпирая один кабинет за другим. И мне отчего-то неловко, хотя точно помню, что еще несколько минут назад не было неловко. Где, в какой момент произошел этот перелом? Учительница меня спрашивает: «А вы - кто, вы здесь работаете?» Я говорю:      - Как это ни покажется странным, я пришел учиться.      А сам корю себя:      «Я же ученик, зачем я стараюсь говорить так высокопарно?»      - Знаете, у меня ощущение, что мы что-то забыли.      - Что?      - А всю одежду мою, вот, что! – Наконец, до меня доходит, что я голый, только прикрыт каким-то хитончиком в виде фрака. В кабинете истории заворачиваюсь в какой-то плакат или занавес, а может быть, знамя дружины, - и тут меня пробивает на воспоминание. На стене в нашем классе висела репродукция картины «Пионеры спасают знамя дружины от фашистских захватчиков». Пионер на картинке заворачивался в знамя на голое тело и прятал это знамя под одеждой. И меня торкнуло: ведь это же я в мои двенадцать, четырнадцать, пятнадцать лет!      Кому как не мне знакомо это чувство, что изо дня в день, из года в год ты должен на себе что-то прятать, следить за каждым своим движением. Словно специалист «из бывших» в 1938 году, который каждую ночь вслушивается в звуки подъезжающих машин, ожидая, что за ним придут. С того дня, как я впервые взял в руки пластиковую рапиру не для того, чтобы фехтовать – о, нет, совсем даже не для того, чтобы фехтовать, - в мою жизнь вошла проблема, как скрыть следы от селфа. Это был мой крест, мое тайное знамя. То, что так грело меня, когда я шел в школу – что вот, никто не знает, а у меня точно так же побаливает сзади под школьными брюками, как у самых-самых настоящих-пренастоящих мальчишек, которых дома порют, - могло обернуться катастрофой, если бы, скажем, ночью с меня случайно сползло одеяло.      Вместе с толпой какого-то неясного народу меня выносит в центр огромной столовой, превращенной в спортзал. Пластиковые столы с едой развернуты в одну сторону, туда где шведская стенка. И возле нее целый класс - седьмой или восьмой. И я понимаю, что это теперь мой класс. Учительницы в профессорских мантиях о чем-то спорят, переходя на крик.      Отдельно стоят двое подростков, почему-то в британских клубных пиджаках с эмблемой школы, и с волосами до плеч. Их только что высекли.      Нет, я этого не видел. Никогда не вижу ничего подобного во сне. Но это если говорить о тех сновидениях, что мы помним наяву. Во сне же список сновидений может быть совсем другим, там словно бы получаешь допуск к секретному приложению к этому списку. Самого наказания я не видел, но был еще «секретный» сон, - такой высвеченный кусок жизни со своим прошлым и будущим. И в этом прошлом, за несколько минут до начала сна я все видел и хорошо запомнил. Потому что наказывали подростков странно. Они должны были взобраться по шведской стенке примерно на полметра вверх, чтобы пиджак не мешал сечь по плотно облегающим брюкам, когда учительница, похожая на постаревшую Мэри Поппинс, размахивала тростью на уровне своих плеч. Ударов было немного, семь или восемь (но удары шокирующе сильные), и весь смак был в том, что подросткам полагалось удержаться на перекладине на протяжении всей порки. Разжать руки и соскочить на пол считалось позором.      Одного из мальчиков наказывали, видимо, первым, так что боль у него уже немного утихла. Он неловко улыбался в компании сверстников, словно хотел обратить все в шутку, но я-то видел, что одна рука у него слегка дрожит. А вот второй от боли ощутимо прихрамывал и смотрел на учительниц с упреком: «Ну кто ж так делает». Потому что наказали двоих, а должны были - весь класс, а значит, и меня тоже. Но неожиданно порку отменили, потому что (шепоток в зале) «все разъяснилось». И теперь учительницы спорили, кто виноват и кто не удосужился разобраться. Не то, что их очень волновало, что кому-то досталось напрасно, это как раз проходило по категории «Ай, да подумаешь, ничего с ними не сделается». Но порядок есть порядок. Как если бы медсестра не разобравшись, по ошибке вкатила бы кому-то болезненный, хоть и безвредный укол.      Сбоку от себя вижу блондинку средних лет - это мой классный руководитель. «Моя летняя родня», как здесь это называется. В ее присутствии кроется некий эротизм, природу которого я не могу разгадать. Ищу себе место рядом с ней, но она говорит: «Нет, сядь сбоку стола». – «Почему?» – «А ты не в моем классе». - Я говорю: как это? А она мне показывает в дальний конец зала, там какая-то брюнетка улыбается и приветливо машет рукой.      - Вы?      - Я.      - Вы знаете, кто я?      - Да.      - Я бы предпочел, чтобы это делал человек, который не знает, кто я.      (Слово произнесено: со мной будут это делать. Ну же, черт возьми, ну!..)      «Классная» закручинилась. Широко открыв рот, она переживала непереваренный кусок информации; подбородок провис, как у больных базедовой болезнью, глаза затуманились:      - Ну, хорошо вы с удочками. Но ведь если вы встретите в лесу птичьи яйца, вы же можете дать существенную прибавку к столу?       И тут ко мне приходит понимание, что срочно надо что-то ответить. И за неправильный ответ меня будут сечь. МЕНЯ БУДУТ СЕЧЬ. Хоть никто здесь прямо об этом не говорит, все знают, что в жизни каждого человека, в лабиринтах его сознания есть такой «классный руководитель», и он - и только он имеет право осуществлять телесные наказания.      Спокойно. Теперь главное - показать, самим видом своим дать всем понять, что это не всерьез, потому что… Потому что я не такой, как все! Просто не все еще здесь это поняли. Этого не объяснить. Но нет, как же это? Нельзя. Подвергать. Меня. Телесным. Наказаниям. Других можно, а меня нет, потому что… Просто потому, что нельзя!      Сделал кому-то знак, чтобы тихо, и сдавленным (какого не бывает в жизни) голосом объявляю порку незаконной. На меня набрасываются какие-то контролеры, но их удерживают, но одного какого-то не смогли удержать. А может быть, я нарушил правила, слишком долго подглядывая, как его удерживают.      Бегу долго-долго и тяжело в разорванном пространстве; мучительна мысль, что надо бежать быстрее, но какие-то трещины в поле зрения превращают любое движение в труху и пыль. Кирпичный дом. Под балконом на третьем этаже по-прежнему, заросли дикой смородины и акации и теплотрасса, из-за которой зимой от рыжей земли исходит парной подвальный дух. Это же мой балкон! Его застеклили. Неужели там на самом деле жил тот мальчик с пластиковой рапирой, которую он наивно надеялся спрятать в хаосе книжных развалов нижней секции застекленного шкафа? Скорее туда! Но едва успел добежать, как контролеры навалились на меня, и я приготовился к худшему. Рот наполнился ватой или мукой, и пока я лежал, задыхаясь и сплевывая эту муку, они залезли в мой шкаф, нашли там плетку из проводков и предъявили кому-то в качестве улики. Запахло спиртом. Я понял, что ягодицы мне протирают ваткой, как перед уколом: чьи-то пальцы осторожно ощупывали сзади меня, как бы примериваясь, прикидывая, куда больнее ударить. Краем глаза я видел замах, но свиста не было, потому что я плотно зажимал уши обеими руками, и звук от усердия проникнуть в меня, оказался размазан по времени.      И еще чем-то нехорош, нечист был этот момент.      Я еще не успел понять, чем, но, даже не проснувшись, - чувствовал, что произошло. Летчица моя смотрела на мою спину и видела то, что ниже спины. То, что я вынужден был всю жизнь скрывать. Самое главное в себе надо скрыть – вот альфа и омега моих отношений с людьми.      Осторожно, не веря себе ощупывала она приметы безумия, которых нет больше ни у кого. Рубцы от моих недавних экспериментов с коаксиальным кабелем, - они еще не совсем сгладились. Звездочки от ударов пряжкой солдатского ремня. Следы осиных укусов, вызвавших однажды подобие анафилактического шока. Я дернулся встать, но меня на какой-то миг удержала в прежнем положении ее рука… И я испытал, кроме стыда, какое-то странное теплое чувство. Как будто мне надавали подзатыльников, но это не обидно, потому что мне удалось, наконец, перешагнуть в тот, другой мир, где ничего не обидно.      Это был обман. Собираясь, она ходила по комнате. В темноте ее силуэт метался кругами, то исчезая, то возвышаясь над моим лицом. Я лежа следил за ней глазами, и с каждым кругом распутывался клубок наших отношений - то, чем укутана была моя душа.      - Арвид Оскарович, - Вы отказываетесь меня лечить?      - Да.      - Ага, - это было сказано на вдохе. А потом вдох не мог никак остановиться, словно меня начали надувать воздухом.      - Но тогда мне  придется сделать что-то такое, чтобы вы просто вынуждены были меня лечить, - бормотал я все быстрее и быстрее, с каждым словом будто ступая в тягучую, липкую грязь и не зная, удастся ли в очередной раз нащупать опору в этой грязи. - Если я окажусь в лучах всеобщего внимания, то ничего больше вам тогда не останется, как только лечить меня…      Я даже время начал воспринимать гипнотическими рывками от вспышки к вспышке, - как оно воспринимается от сильной и продолжительной боли. Хотя это была еще не боль. Настоящая боль ждала меня ночью в поезде «Рига-Харьков», где я метался по пустому проходу в купейном вагоне, и где встретил солдата и двух девиц. Мягкое, наискосок – покачивание вагона было мне, как массаж.      «И во что обойдется мне этот массаж?» - гадал я.      А между тем я явил тогда просто поразительную слепоту в эту ночь. Судьба стучалась ко мне, протягивала мне руку – здесь, в поезде на перегоне «Вильнюс-Шауляй». Судьба предложила мне выбор, вариант. Она готова была предоставить мне то, что отказался дать профессор А***. Судьба приготовила мне сход с колеи в параллельный мир, но об этом я догадался только позднее, когда нигде, ни в одном городе, ни в одном табачном киоске не смог купить сигареты, которые девушка ласково называла «Эдита» (на самом деле они назывались Edith Piaf). И когда бросил курить, среди моих знакомых курильщиков не было ни одного, кто знал бы сигареты «Эдита». И среди продавцов сигарет не было ни одного, кто помнил бы это название – «Эдита». Мне не удалось найти ни малейшего следа этих сигарет.      Отсюда делаю вывод: сигареты эти не принадлежали нашему миру. Они представляли иной, параллельный мир. И если этому миру дано как-то себя здесь проявить, то должен существовать и достаточно конвенциальный способ перехода в него! Скажем, стоило мне только пойти в ту ночь с одной из этих девушек… И это бы был шаг к развилке. Сделав его, я попал бы в мир, где сигареты «Эдита» существуют. И кто знает, может быть, он больше походил бы на тот мир, что я по крупицам выстраивал внутри себя на основе информации, подчерпнутой из случайно услышанного; из фильмов, из сновидений, но главное – в библиотеке, в десятках библиотек. Везде, где я жил, я был записан в библиотеку и посещал просмотровый зал, где были выставлены толстые ежемесячные журналы. До сих пор помню: «Урал», «Волга», «Сибирские огни», «Уральский следопыт»... И в каждом – шанс найти еще один штрих, проясняющий контуры того мира - назло миру реальному, где нет места таким, как я.      Впрочем, журналы, как и сигареты, могли иметь и другое название в том, параллельном мире, который протягивал мне руку. Но я туда не попал – просто потому, что не догадался сделать шаг. Так проходим мы мимо протянутой нам руки.