Глава 3. Шаги вслепую

И вроде бы бороться нас жизнь обучала,

Мы намертво запомнили эти уроки.

И все же все попытки начинать всё с начала,

С разрезанным сердцем жестоки.

Ничего не забыть, ничего не оставить,

Оба были неправы, просто почерк корявый,

У нашей судьбы.

(Джоконда. «Мне не больно»).

Шли они долго, но, кажется, нашли то, что могло им помочь. Оливер показал ему на линии электропередач и это заметно оживило детей постарше (мелкие несколько недоумевали, что так обрадовало товарищей по несча… кхм, по новой жизни в обычных проводах, коих на фабрике было завались), но им быстро пояснили, что эти — особые и если по ним идти, то можно было до ближайшего населённого пункта добраться. Через ещё некоторое время они наткнулись на тропинку, что однозначно показывала — их старания не были напрасны. В честь этого, они решили сделать привал. Когда Мэттью это предложил, вместо ответа все просто упали, как будто им нужен был рычаг, чтобы понять как они устали. Они с Оливером одни остались стоять, но, переглянувшись, они также опустились на землю. Пять минут отдыха не навредят. Никто ни с кем не разговаривал, но Мэттью краем глаза заметил, как Оливер теребил свой браслет. Когда он потянул его в сторону ладони, чтобы снять, внезапно поднялся ветер, похожий на ураган, оставивший их в середине, как в воронке. Они все одновременно со страхом подняли головы в небо оттуда раздался грозный, мужской голос: — Нельзя! Не вздумайте снимать артефакты! Никогда! Оливер медленно оставил браслет с подвеской собственного игрушечного лица в прошлом и буря улеглась. Этот случай ещё надолго оставил впечатления у них. Время на привал кончалось и, перебросившись парой фраз по поводу случившегося, дети продолжили свой путь. Компания снова шла в тишине. Деревья вокруг них стояли безмолвно, и лишь ветви покачивались в такт налетающему иногда ветру, шевелившему листья. Мэттью переключал внимание с «товарищей по несчастью» на природу, которую уже очень давно не видел вживую, и обратно. Он замечал, как они волком смотрели друг на друга — Кевин и Поппи с разных сторон сверлили злыми взглядами спину Оливера, которая была настолько неестественно прямая, что казалось, будто он палку проглотил, а потом обменивались неприязненными взглядами друг с другом. Тео хмуро наблюдал за ними с отнюдь не добрым прищуром. Что было странно, при этом он спокойно шёл бок о бок со своим ровесником абсолютно его не чураясь и иногда с интересом поглядывая на него. Сам же Джек, кажется, витал в облаках и своих мыслях ни на кого не обращая внимания. И вообще, Мэттью показалось, будто он медитировал, передвигая ноги автоматически. Что ж, он всегда был наивен, но Мэттью беспрестанно наблюдал, раз сам мальчик не заботился о том, что вокруг него не все хорошие и союз у них был временный. Райли же шла сбоку и, очевидно, старалась не смотреть ни на никого, уткнув взгляд себе под ноги, и обняв себя руками в закрытом жесте. Она была странной и насколько бы не была их компания разношёрстной, всё равно не вписывалась. Она была с одной стороны такой же, разделила их судьбу быть расчленённой на операционном столе и стать живой игрушкой, но, в то же время, совсем другой. Не такой… изнутри прогнившей, она так и осталась… невинной. И не было для неё тех десяти лет ада… Чужая среди своих. В каком-то смысле, Мэттью было её жаль, но сейчас у него были другие приоритеты, если даже она и вошла бы в их список, то на самое последнее место. Они вышли из леса к трассе. Замёрзшие, подозрительно одетые, с мусором и пылью от урагана в волосах и пятнами от травы на штанах. Мэттью критически оглядел их компанию и ему очень захотелось взвыть, но он держал себя в руках, хоть это было и не просто. Они решили передохнуть и уселись прямо на землю, благо, вышли они на поляну, прикрытую кустами от дороги, что с той стороны заметить их было непросто. Долго молчание не продлилось, Поппи подала голос: — Кхм, что ж. Из леса мы выбрались, а что дальше? — голос её был неуверенный, взволнованный и это состояние все разделяли, как бы кто к кому не относился, проблемы у них были общие, поэтому оглядела рыжеволосая девочка всех без исключения, остановившись на Мэттью и вставшем рядом Оливере, — нам же надо где-то жить и что-то кушать. — Конечно, Богов не критикуют… -недовольно протянул Оливер, — но не дать ни одного намёка на то, что делать дальше было очень жестоко с его стороны. — Тебе виднее, — огрызнулся Кевин, но как-то вяло. Скорее, в силу привычки, ведь по его лицу было понятно, что… ну, он в целом, был солидарен. Поэтому, после нескольких секунд молчания, крайне недовольно произнёс, — зато как трястись за подаренные побрякушки — так пожалуйста! Оливер недовольно поджал губы, посмотрев на Кевина, но ничего не сказал. Кто знал о чём он думал, но о мальчишке у него явно было не самое лестное мнение. Мэттью почесал макушку и растеряно осмотрел улицу города. Потом обрадовался, что эти кусты были достаточно густыми, чтобы скрывать их от чужих глаз. После этого, он обернулся к остальным и неуверенно спросил: — Кто-нибудь из вас, быть может, помнит хотя бы имена бывших сотрудников, которые уволились до Часа Радости? А ещё лучше, адреса, места из личных дел? Оливер нахмурился и едко бросил: — А ты что, предлагаешь попросить у них помощи? Забыл, что они с нами сделали? Как мы можем вообще кому-то из людей доверять после этого?! — А ты вообще ничего не предлагаешь! — веско ответил Мэттью, — или у тебя есть идеи получше? Выкладывай, мы с удовольствием послушаем! — Я думаю, что на фабрике, — Поппи влезла в их спор, стараясь, перевести их внимание на что-то более полезное, чем пустая ругань, — у нас всех были дела поважнее, чем собирать такую информацию. Про то, что это были за дела она деликатно промолчала во избежании нового витка ругани, хотя язык очень чесался что-то сказать на эту тему. Она продолжила: — Кто ж знал, что всё обернётся так, как оно по итогу обернулось? Кроме того… Мне не хочется этого говорить, но вы оба правы лишь на половину. Оливер, ты, конечно, ненавидишь всё живое, но сейчас мы беспризорные дети на улицах города о котором уже мало что помним. И Мэттью, абы какому сотруднику нельзя довериться, мало ли куда, кому он доложит, что может сделать…. Мэттью видел, что Оливер уже открыл было рот, чтобы высказать сестрице всё, что он об этой ситуации думал в очень едких и крайне ядовитых выражениях, но его перебил один из младших мальчиков, так что Оливеру пришлось стиснуть кулаки и зубы, но весь яд оставить при себе. — Но и решать надо быстрее, — нервно проговорил маленький Джек, — тут холодно и страшно, скоро стемнеет, мы не можем всю ночь торчать здесь. Мама учила, что если потерялся надо в полицию идти. — Семеро детей без родителей, без прошлого (про фабрику мы же не можем рассказать, значит и про наш прошлый приют тоже), без документов… Нам прямая дорога в детский дом с такими данными если пойдём в контролирующие органы, — отозвался Мэттью мягким тоном. — Не хочу в детский дом! — скривился Тео и остальные покивали. Никто не хотел, всем по горло хватило того, что произошло в Playcare. — Но вопрос что тогда делать дальше всё ещё не снят, — тихо напомнила Райли и все замолкли. Осознали — в своих умозаключениях они ходили кругами. — Ночевать пока можно в какой-нибудь заброшке. Временно, — неуверенно проговорил Кевин. — Это на удивление здравая мысль, — кивнул Оливер, — надо теперь только найти пригодную. И… найти вообще. — Еду можно добывать воровством или охотой, — вставил Тео. — И на кого мы охотиться здесь, во внешнем мире будем? На голубей? — фыркнул Кевин на что Тео ответил нападкой: — А хоть бы и на них, не мясо, что ли?! Кевин закатил глаза. На Тео всё ещё влияла его прошлая оболочка и протоколы поведения, которые ему в голову буквально «впихнули» силком. Те заставляли его вжиться в образ своего нового тела, дабы в приюте никто ничего не понял про его не игрушечное, а самое настоящее человеческое начало. Мэттью заметил как вздрогнула и округлила глаза Райли. Ему который раз стало её жалко, она не прошла столько, сколько они, не привыкла к такому. Что касалось обсуждений, в целом, после десяти лет жизни на заброшенной фабрике в теле игрушки среди таких же бедолаг, в состоянии холодной войны, поедая трупы людей, предложение жить в заброшке и питаться голубями не вызывало ужаса, но вот отторжение — да. Мэттью уже плохо, но всё ещё помнил какого это — жить как нормальный человек. Хотелось это вернуть, но с другой стороны, нормальными их не назовёшь даже с натяжкой, хотя бы потому, что сейчас они все должны были быть мертвы, а не сидеть и рассуждать. Кроме того, в этом мире их никто не ждал, они были одни, предоставлены лишь себе. Было страшно, а ещё, это было крайне болезненное понимание, но кроме них самих о них никто больше не позаботится. Тем не менее, от перспектив беспризорной жизни, особенно, бок о бок с идейным врагом и пятью достаточно маленькими детьми, Мэттью практически трясло. Он выдохнул, попытался взять себя в руки. Надо было что-то решать. Успокоив себя, он медленно проговорил: — О будущем подумаем потом. Сейчас надо обеспечить себя самым необходимым: еда и одежда. После этого, подумаем где переночевать. Кушать хочется, а в таком виде мы буквально будем привлекать слишком много внимания. Его слушали молча. В глазах он видел согласие. Но, несмотря на его слова о том, что они подумают о будущем позднее, у самого сердце было не на месте. Было страшно и непонятно. Среда и обстоятельства оказались чересчур враждебны к ним. — Мы должны идти, — пробормотал Мэттью. Тут уж до этого молчавший Оливер встрепенулся и хлёстко спросил: — Вот так просто, без плана? И куда мы пойдём?! Мэттью встал напротив него, смотря в необычного цвета, яркие, янтарные глаза, сложив руки на груди: — А что, у тебя есть какие-то сведения? Или ты знаешь город? У тебя есть деньги? Одежда нормальная? Ты вообще какой план с такими вводными себе представляешь? — Уж точно не тот, в котором надо идти туда, не зная, куда! Оливер буквально прошипел это, его слова были хлёсткими и острыми, слово стекло, но Мэттью не отступил, и при этом, оставался спокойным и уравновешенным: — Идя «туда, не зная, куда» можно оценить обстановку. Прикинуть величину города. Осмотреть инфраструктуру на наличие укрытий. А сидя под кустом сбоку от трассы мы что решить из наших проблем сможем? Город — это не фабрика, Оливер. Тут другие риски и опасности, некоторые даже хуже, чем там, но защититься от них можно, не привлекая внимание и аккуратностью. Оливер несколько секунд молчал, что-то напряжённо обдумывая, а после кивнул: — Хорошо, но в многолюдные места не вылезаем, на глаза никому не попадаемся, идём окраинами и дворами. — Здравая мысль, — кивнул Мэттью и напряжение между ними чуть спало. Он повернулся к остальным и сказал, — сидите тихо, мы сейчас высунемся, посмотрим какая обстановка и куда дальше идти. — А почему это вы за нас решаете всё? — задалась Поппи логичным вопросом. Оливер резко обернулся к ней. Кажется, отложенный конфликт с сестрицей сейчас выльется в скандал. Дабы этого не допустить, Мэттью встал между ними и твёрдо сказал: — Поппи, у тебя есть конкретное предложение как сделать лучше? План? До этого момента ты не проявляла стремления взять лидерство. — Да она просто опять ведёт себя как избалованный ребёнок, ничего нового, — фыркнул Оливер. Да, настроение у него, конечно, менялось так же быстро как передвигалась секундная стрелка на циферблате. В бытие Прототипом так не было, по крайней мере, не настолько, а сейчас это прям заметно было. Что касалось слов Оливера, Мэттью не нравилось соглашаться с бывшим идейным врагом, но сейчас пришлось. Поведение девчонки было максимально глупым — они тут выжить пытались, он и Оливер буквально были единственными, кто вёл группу хоть куда-то и хоть как-то, пусть и с конфликтами, и с горем пополам, а Поппи тут начинала выступление. Уважение к ней всё падало. Как оказалось, пока Мэттью думал, Оливер уже вылез из-за кустов, но проснул голову обратно, нетерпеливо спросив: — Ну ты как, идёшь? Это было странно, непривычно… Но последние часы в его жизни произошло слишком много странностей и Мэттью от них уже устал. Поэтому, он без слов вылез вслед за Оливером. Сначала они просто осматривались: спереди трасса по которой не очень часто, но проезжали машины, сзади, уходя влево, заросли, кусты и лес, а вот справа виднелись дома. Кажется, жилой сектор начинался там. Мэттью аккуратно, мимолётно доттронулся до Оливера и сразу же убрал руки на безопасное состояние. Тот напрягся, но ничего не сказал. Мэттью показал вправо и просто сказал: — Туда. Оливер кивнул. Мимо пролетела с большой скоростью машина, подняв столп пыли с мусором, и оставив воняючий след после себя. Мэттью и, что главное, Оливер, от неожиданности и страха, одновременно дёрнулись. После этого, Оливер сжал губы и заглянул ему в лицо, но Мэттью вовремя прикинулся «дурачком». После того, как порассматривал его лицо пару секунд, мальчишка расслабился, а Мэттью понял, что сделал правильный выбор. Разумеется, Оливер был далеко не тупым, он понимал, что Мэттью всё видел, но как и он, предпочёл не уделять внимание постыдной, по его мнению, слабости. Тем не менее, Мэттью эта ситуация покорила — на секунду, маска сильного, уверенного в себе и бесстрашного монстра, которую тот пытался носить даже теперь, спала, оголив, наконец, мальчика, который тоже чего-то боялся. Это было… занятно, но благоразумный Мэттью не стал развивать эту тему, но запомнил ситуацию. Что ж, выводы были сделаны всеми. Они вернулись к остальным и застали тихую, удушливую картину. Девочки сидели на поваленном дереве, погружённые в глухое оцепенение. Райли, замкнувшись в себе, неподвижно смотрела в одну точку перед собой, обхватив плечи руками. Она не плакала и не сжималась. В её осанке, в её поднятой голове читалось нечто, что пока было тяжело расшифровать. Её взгляд был твёрдым, устремлённым в пустоту, но ментально она будто ушла глубоко под землю, запершись в своём мире, где не было страха и боли. А возможно, она что-то вспоминала. Девочка защищалась от реальности тем самым абсолютным одиночеством, к которому привыкла в камере, оставаясь внутри сильной и несломленной. Поппи сидела рядом. Её руки подрагивали от холода и страха, но она не пыталась лезть к Райли с расспросами и очень старалась не скатиться в панику самой. Понимая, что старшей девочке сейчас невыносимо тяжело, Поппи лишь придвинулась чуть ближе, задевая своим плечом её. Так было спокойнее даже самой Поппи, ей было необходимо чувствовать — она была не одна, но и Райли хотелось дать понять то же самое. Мэттью по велению сердца, конечно, попытался заговорить с ними, мягко спросив, всё ли в порядке, но Райли лишь зажмурилась и промолчала, не желая никого напрягать, а Поппи тихонько качнула головой, прося не тревожить их. Кевин, напряжённый и бледный, старался не смотреть на эту будто мёртвую, какую-то стеклянную, отрешённость Райли. На взгляд Мэттью, полный невысказанного вопроса, он напустил на себя равнодушный вид и буркнул: — Они просто обе не в себе после всего этого. Не лезь к ним, пошли отсюда быстрее. Мэттью сжал губы, но временно смирился и сказал, покуда Оливер молчал: — Что же, нам направо, дома там начинаются. Предлагаю выдвигаться. Никто не высказался против и вот, они уже шли чуть правее обочины, периодически, там где это было возможно, прячась за деревьями. Так они добрались до города, который, к счастью, был совсем небольшой. Попав в жилую часть города они стремились так же не показываться на глаза и шли дворами, между и за домами, стараясь держаться окраин и тёмных уголков. Дело близилось к вечеру и стоило уже задумываться о том, где остановиться, а иначе, им грозило остаться ночевать на улице, на холоде. Об этом Мэттью и сказал остальным. Быть не только голодными но и холодными никто не хотел, поэтому все согласились. А добычей еды можно было и завтра заняться. Да, кушать хотелось и очень, но… поголодают немного, что ж поделать. Им впервой, что ли? В последние годы на фабрике Доуи неделями не ел, да и… все были в таком положении: И Хагги Вагги, и Кэтнэп и… Да вообще кто угодно… Удавалось поймать кого-то — хорошо, успешная охота, но чаще, все, на кого могли охотиться большие тела, прятались, а на своих Доуи никогда не нападал по понятным причинам. Мэттью прикинул и выдал предположение как лучше будет сделать: — Заброшки искать будет вот так сразу тяжеловато. Предлагаю сначала что попроще, хотя, как сказать, конечно, но доступнее — гаражи. Поищем открытые и там заночуем. Повисла тишина. Парень не ждал услышать поддержку, но, на удивление, его план был встречен тепло. Оливер, после почти двухминутного молчания заметил: — Найти открытый или с проходом будет непросто. А ещё это очень рискованно, что нас поймают, но, возможно, ты прав. Хотя бы на несколько часов до утра, пока все люди будут спать… — Интересно будет взглянуть на простофилю, у которого открыт гараж будет, — проворчал Кевин. Мэттью осматривался и вдруг наткнулся взглядом на что-то жёлтое. Поля. Вокруг города был не только лес, но и поле. Воспоминания начинали роиться в голове, но пока ещё медленно, словно личинки в мёртвой плоти. Мэттью как в воду ледяную окунули, мурашки в очередной раз выступили уже не от холода, а от собственных мыслей. Но как же это сочеталось с их реальностью — город в котором они когда-то жили, районы, которые знали как свои пять пальцев сейчас стали чужими, чем-то далёким и практически незнакомым. Мёртвым. А они семеро как личинки, пытались как-то насытиться этим местом, что-то от него взять, вслепую тыкаясь, не имея ни малейшего понимания как устроен сейчас этот город и что происходило вокруг. Это были осколки воспоминаний. Кажется, по его примеру другие дети тоже взглянули туда, но с тяжестью отвели взгляды. Несмотря на некоторые украшенные для детей локации, в основном, на фабрике были тёмные коридоры, серо-белые стены, стерильность и минимализм в зонах тюрьмы и лабораторий. А пейзажи леса, поля, живого города где люди просто… жили, были слишком живыми для в клочья разорванных душ детей. Они будили не положительные эмоции, а ассоциации с тем, что их лишили чего-то очень важного и нужного, словно глоток воздуха. Это было тяжёлое осознание, что вне стен фабрики и ничего не знающие граждане, и даже их мучители просто радовались мелочам, кушали, отмечали праздники. А те самые учёные, их палачи, днём они истязали игрушки, бывших невинных детей, разбирали их на части, рвали, резали, пересобирали и изучали, мучали… А вечером они возвращались домой, к семьям и своим собственным детям, обнимали их теми же руками, которыми расчленяли сирот и строили из себя примерных семьянинов. Это злило и… опустошало. — Идём, — глухо сказал Мэттью и они просто двинулись вперёд. Идя по улицам, дети осматривались — аккуратные улочки, подстриженные газоны, выкрашенные заборы, в некоторых окнах виднелись милые занавесочки. Они смотрели, и то, что видели — это была обычная жизнь простого человека, но она никак не укладывалась в понятие «нормального» в их компании, привыкшей к аду. Мэттью увидел, как дёрнулся Оливер и скривил лицо. Переведя взгляд ниже, он осознал, что произошло: Джек бесстрашно дёргал когда-то злейшего врага за края рубашки. Не успел Мэттью одёрнуть мелкого, как Оливер чуть недовольно, но без крика осведомился: — Ну что?! Джек пальцем показал на один из домов впереди: белый одноэтажный домишка без гаража, зато с красными в белую клетку занавесками и большой клумбой. Женщина средних лет поливала пёстрые цветы из шланга, а вокруг неё прыгал по лужам мальчуган не старше Тео с Джеком в ярко-жёлтых, резиновых сапогах. Женщина иногда отрывалась, чтобы с любовью посмотреть на чадо и с большой нежностью растрепать чёрные, словно смола, вихры. Мэттью заметил, как глаза Оливера чуть расширились, его собственное сердце пропустило удар. Ещё, он услышал как Райли позади него вздохнула чуть громче, чем до этого. Потом все произошло очень быстро — Оливер схватил маленького Джека за руку, Мэттью и Кевин одновременно дёрнулись, но Джек посмотрел на него грустным взглядом. Оливер лишь развернулся на пятках и потащил Джека в противоположную сторону. Шокированные, остальные последовали за ними. Мэттью никогда не думал, что увидит такое, но когда тот дом скрылся за углом, Оливер резко остановился и отпустил Джека. Кевин, уже планирующий отобрать ребёнка и спросить у Оливера, что он творит, остановился как вкопанный, хмуро смотря на них. Оливер присел на корточки перед малышом ни на кого кроме него не обращая внимания, больше не касаясь его и серьёзно сказал мальчику, который, казалось, готов был расплакаться: — Кому-то в этой жизни везёт больше. Но это не значит, что жизнь всегда будет в чёрных оттенках. В этом мире каждый строит своё счастье сам или с помощью людей, которые готовы поддержать, разделить все невзгоды. А те, кому не повезло иметь таких людей с рождения… Что ж, иногда судьба подкидывает такую поддержку очень необычным образом. Неизвестно что имел ввиду Оливер, как надо было трактовать его слова, но на Джека тот больше даже не смотрел, а малыш, кажется, удивлённый не меньше остальных, стал спокойнее. Лицо уже не было таким грустным и Мэттью решил, что так даже лучше. Но его, правда, удивило случившееся. Он не понимал Прототипа никогда. Тот выпустил все эксперименты, но убил не только виновных, но и тех, кто ничего не знал. Дал игрушкам свободу, но не выпускал за пределы фабрики. Охотился на Поппи, которая в открытую ему противостояла, но никак ей не вредил (хотя, факт родства, выплывший не далее как пару часов назад, давал пищу для размышления над этим вопросом). Кормил тех, кто считал его Богом и убирал тех, кто был против него, либо стал бесполезен. Прототип всегда был непонятной величиной — вроде бы враг, но вёл себя странно и нелогично периодически. Мэттью только теперь понял, что так пугало учёных в Прототипе, кроме его мощного, словно супер компьютер, ума — он двигался плавно, любил выжидать и наблюдать, а потом делал резкие, внезапные движения и очень непредсказуемые поступки. Иногда изрекал странные фразы. И сейчас, в образе ребёнка, Мэттью как никогда видел того огромного, железного монстра. Но не из-за чудовищных поступков, а из-за этой медово-медленной, но резко-непредсказуемой манеры поведения. Но сейчас… его эта черта противоречивости усилилась в разы, вспомнить хоть то, как быстро у него начало меняться настроение… Совсем не так как на фабрике, но от этого не менее страшно. Мэттью не знал… Просто не понимал, что думать и как реагировать на это… Подросток посмотрел на Кевина, который хмурился и сжимал кулаки. Тихо выдохнул и пожелал себе терпения и только терпения. — Ладно, — хрипло разбил тишину Мэттью и прочистил горло, — минутка философия прошла, нужно идти дальше. Кевин, сложив руки на груди, фыркнул: — А куда идти-то? Мэттью сжал губы и неопределённо кивнул куда-то вперёд: — Туда. — Куда «туда»? — раздражённо переспросил Кевин. Оливер окинул его злым взглядом и, едва сдерживая поток язвительных речей, процедил: — «Туда» значит «туда»! Хватит задавать глупые вопросы, просто иди за нами. Поппи тихо фыркнула от смеха, младшие заулыбались, щёки Кевина покраснели от возмущения. Его можно было понять. Подошедшая сзади Поппи положила ему на плечо руку. Кевин скинул её, но сдержался и пошёл за старшими. *** Они бродили по окраинам города уже достаточно приличное количество времени и Райли начала утомляться, но она не хотела кого-либо напрягать. Она понимала: они все устали, но все шли. Когда впереди показывались люди, они все дружно ныряли вбок. Что они искали? Вопрос был хороший, вероятно, старшие пытались придумать что-то на ходу и Райли не могла винить их за это. Девочка, шедшая практически позади всех, в очередной раз обвела «банду» взглядом, но насчитала помимо себя лишь четверых. Она обернулась и увидала, что Джек и Тео начали отставать. Мальчики плелись, еле переставляя ноги, и выглядели не лучшим образом: лица бледные, Джек обнял себя руками, У Тео зуб не попадал на зуб и посинели губы. Райли вздрогнула. Она подошла к мальчикам и встала за их спины, приобняв. Тео пытался бороться, но явно не очень горел желанием, потому что от тела старшей девочки шло какое-никакое, а тепло. Она чуть подталкивала их, не давая снижать темп. Сама она очень не хотела подавать голос, но если старшие не видели проблему, то надо было её озвучить: — Ребят? — негромко окликнула она шедшую впереди компанию. Старшие и средние услышали её и сразу остановились, увидав картину, — младшие уже не могут передвигать ноги от усталости и сильно замёрзли. — И не только они, — поддержала её Поппи и ободряюще ей улыбнулась. Райли постаралась ответить тем же, но но мышцы лица одревенели от холода. Температура на улице была пока не критически низкой, но и они уже который час не видели тепла при том, что одеты были легко. Мэттью где-то впереди тяжело вздохнул, а Оливер провёл рукой по волосам. — Мы всё понимаем, — мягко ответил старший мальчик, — но сделать пока ничего не можем. — Но мы пытаемся, — раздался прохладный голос второго по старшинству, — поэтому предлагаю не останавливаться и идти дальше. — Мы все устали, — опять перехватил инициативу Мэттью, — но сесть и отдыхать сейчас мы не можем. Скоро солнце начнёт садиться и температура будет стремительно падать. Мы замёрзнем если не найдём ночлег. — Придётся потерпеть, — припечатал Оливер жёстко и пошёл дальше. Райли в очередной раз тяжело вздохнула. И в чём они были неправы? Тем не менее, больше она не отходила от младших ни на шаг и легко подталкивала их со спины вперёд. Она не отходила от них даже несмотря на то, что сама дрожала ака осиновый листок. Поппи притормозила и пошла с ней в один ряд. У девочки подрагивали руки, но она улыбалась им. Райли благодарно кивнула. Внезапно, впереди, недалеко от дороги, они увидели необычный железный ящик синего цвета. «Donation Drop Box» было написано большими, белыми буквами сбоку, а на передней части было углубление с ручкой и над ним такая же крупная надпись «clothes and shoes». И рисунки того, что сейчас было жизненно необходимо для них — одежда. — Похоже на какой-то аппарат только выглядит странно, — проговорил Тео. — Или на огромный почтовый ящик, — дополнил по-детски наивно Джек. Старшие дети посмеялись с этого предположения, даже Оливер чуть приподнял уголок губы. Райли передёрнула плечами и чуть крепче прижала к себе малышей, увлекая их немного назад, чтобы дать старшим больше места. Оливер осмотрел каждый сантиметр ящика и не придумал ничего лучше, чем дёрнуть за ручку. Раздался скрежет и лязг, от которого Мэттью насторожился, Кевин подпрыгнул, девочки дёрнулись, а Тео с Джеком шмыгнули за спину Райли. Она растерянно посмотрела на две коричневые макушки слева и справа за своей спиной и подумала о том, что даже сама не поняла, в какой момент они перестали видеть в ней незнакомку и начали искать её защиты. Она перевела взгляд обратно и увидела, что в открывшемся металлическом ковше появился завязанный пакет. Лица детей вытянулись. На фабрике они видели и не такие технологии, но подобный механизм всё равно показался им странным. Мэттью быстро, но аккуратно распаковал мешок, чтобы не порвать пакет, и действительно нашёл там одежду. Это были чёрные джинсы, у которых от многочисленных стирок начала вымываться краска на коленях, но это было последнее, что сейчас волновало ребят. — Кевин, твой размерчик. Одежду надеваем прямо на лабораторную. Я понимаю, что это неприятно, но лишний слой одежды — лишнее тепло, — объявил Мэттью. Джинсы для десятилетнего мальчишки были длинноваты, но зато отлично сидели в талии. Он фыркнул, но штанины подогнул, и стало более или менее. Следующее, что нашли в пакете — это чёрный вязаный свитер, который перешёл уже к Мэттью, потому что Кевин в нём утонул бы. Ещё они обнаружили в этом же пакете чёрную, продолговатую спортивную сумку на плечо с белым логотипом на ней. Сумка была потёртой, перештопанной, но, похоже, добротной. — То что надо, — довольно констатировал Оливер и передал Мэттью следующий пакет, а сам дальше стал мучить ящик, так как сразу было видно, что заходов понадобится достаточно. Во втором мешке были лишь платья для девочек лет пяти, не старше. Мэттью разочарованно покачал головой, завязал пакет и отложил в сторону. Третий пакет порадовал больше: красное худи с чёрными лямками отошло Оливеру (правда, оно было ему большевато, особенно в плечах и рукавах, но ничего), а ярко-жёлтая куртка была отдана Кевину и села на него практически идеально, хотя тот активно сопротивлялся: — Я в ней буду как желток! — Надевай, кому говорят! — рявкнул Оливер, и Кевин, зло зыркнув на него, недовольно натянул предмет гардероба. Правда, тепло быстро заставило его замолчать, а смотрелся он достаточно стильно, особенно учитывая, что мода и сочетание одежды было последним, на что сейчас смотрели дети. — Так, под куртку тебе ещё какую-нибудь кофту или водолазку поищем, — по-деловому пробормотал Мэттью. — Поппи, принимай. Посмотри, кому из вас с Райли лучше подойдёт. Только под неё тоже надо будет что-то ещё найти. Поппи получила на руки кожанку грязно-коричневого цвета, которая была аккуратно зашита в нескольких местах. Им обеим она была большая, но Райли уступила её — она хотела, чтобы младшая девочка утеплилась первая. Куртка висела на Поппи, как на вешалке, но её блаженное выражение лица от долгожданного тепла и мягкая улыбка согрели душу старшей девочки лучше любой куртки. Впрочем, ждать долго не пришлось. Райли наблюдала, как Мэттью поставил один из пакетов на землю в открытом виде и убирал туда все вещи, что по тем или иным параметрам им не подходили. Парень вытащил огромный, растянутый розовый кардиган с блёстками и рисунком собаки в красном сердечке. Он протянул вещь ей: — Райли, возьми. Большой, конечно, но зато руки можно в рукавах спрятать. Девочка искренне кивнула, и Мэттью, улыбнувшись, продолжил изучать содержимое дальше. Райли быстро натянула кардиган на свою ярко-оранжевую рубашку и облегчённо выдохнула с наслаждением. Тело вздрогнуло от волны тепла, которая начала распространяться. Низу всё ещё было холодно, но уже не так. — Хорошо, что одежда сюда попадает по сезону. Много курток и свитеров, — сказал Оливер, принимая потёртые синие джинсы, зашитые и перешитые раз, наверное, сто на коленках. Но волновало состояние одежды сейчас мало кого. Мэттью, подняв глаза на него, сказал: — Оливер, футболки практически по размеру Тео и Джеку, убери в сумку, лишними не будут. О, а вот и как раз тёпленькое для вас. Райли помогла Джеку натянуть светло-голубые детские джинсы, зелёный лонгслив и дутую куртку, которая была чуть ли не больше, чем он сам. Тео в то же время надел тоже джинсы, только тёмно-синие с серым оттенком, а также свитер с узором «бабушкиного ковра» (выбирать не приходилось) и ветровку. Дальше сама Райли получила объёмные штаны спортивного стиля и тёплую олимпийку, поверх которой плотно запахнула длинное серое трикотажное пальто, а Поппи досталась модель палаццо (но название модели, конечно, так и осталось для всех секретом, да и не об этом думали) и лонгслив под кожанку цвета хаки. Кевин получил обещанную водолазку, Мэттью с Оливером до конца одели себя. Верх старались выбирать с капюшонами из соображений безопасности и душевного спокойствия. Мэттью с Оливером ограбили ящик ещё на несколько свитеров, спортивных штанов разных размеров, водолазок, футболок, «домашних» штанов и сложили всё в найденную сумку. Объяснили как «про запас». Всё, что им не подошло, убрали обратно в ящик, и Оливер со скрежетом захлопнул ручку лотка. Проблема с одеждой решилась, теперь следующая на очереди была еда. — Оливе… — Райли. И все остальные, — перебил четырнадцатилетний мальчик, — можете звать Олли. Я немногим разрешал… Но так просто будет проще. Райли заметила, как вздрогнули Поппи с Джеком, нахмурился Мэттью и сжал зубы с кулаками Кевин, но решила не вмешиваться. После этой, пропитанной холодом тирады, Райли обдумывала пару секунд, в этот промежуток они шли молча, и потом, всё же, обратилась к ним: — Олли, Мэттью, что дальше? Старшие мальчишки переглянулись между собой. Оливер протянул: — Ну-у… От холода не замёрзнем, внимание мы теперь не привлекаем… по большей части, — он поправил капюшон. Старшие нашли себе дутые жилетки — Олли досталась та, что была поменьше — чёрного цвета с капюшоном, — остались еда и крыша над головой. Думаю, что нужно подумать над первым. — Точно, — кивнул Мэттью, грея руки в карманах своей дутой, светло-серой жилетки, из-за капюшона эмоции на его лице стало видно чуть хуже, — еду главное найти, в случае чего, поесть мы сможем и в убежище. Дальше шли молча, но молчание это было тяжелее всего здания фабрики. Райли не знали, чувствовали ли другие то же, что и она, но они чувствовали… В который раз их мысли одолевала одна очень склизкая мысль, которая висела над головами, словно Дамоклов меч, запустив цепочку непоправимых событий. В этой вязкой, прогорклой тишине, в голову Райли начали лезть ужасно болезненные воспоминания: Боль. Боль во всём теле. Это было то, что она в последнее время испытывала. Да и… её ли это теперь была оболочка? Плюш вместо кожи. Морда вместо лица, а внутри… внутри всё также гулко билось сердце. Одно из немногих доказательств того, что она когда-то была человеком, несмотря на попытки втолковать ей обратное. И где-то там, внутри клетки из плюша…. Паутины из железных штырей, швов и органики, покоилась разбитая на осколки душа, словно в гробнице. Но если она была похоронена, то почему Райли всё ещё чувствовала предательство и отчаяние? Вокруг были серые стены, разруха и трупы. Она видела как другие сходили с ума от голода, пожирая своих обидчиков просто, чтобы выжить в этих искалеченных телах. После лет, проведённых в клетках, получая минимум пищи, необходимый для функционирования, существа, когда-то бывшими детьми, были ужасно злыми и голодными. Но Райли решила, что она не хочет такой быть. Ещё свежи в памяти были времена, когда у неё была семья. Мама с папой всегда подходили серьёзно к её воспитанию. Райли не знала, приняли бы они такой поступок, если бы на чаше весов была её жизнь или нет, но она была уверена в одном: она не притронется к мясу себе подобных, не опустится до такой отвратительной грязи. Она помнила как её воспитывали родители, какие принципы и идеалы вкладывали ей в голову и не готова была их предать. Она останется человеком до конца, даже если он совсем скоро. Она лучше умрёт с голода, но останется незапятнанной. Девочка… игрушка… легла на бетонный пол фабрики и поджала ноги, обняв их руками, как иногда делала, когда была рнбёнком и ей становилось тяжело на душе. Она давно уже не ела и понимала, что происходило: ей осталось недолго и её тело пожирало само себя, в попытках выжить, но делало лишь хуже. Она проглотила ключ, чтобы больше никто не смог попасть в тюрьму и страдать также, как она. Эта тяжесть в животе давила на и так ослабленные органы, но для Райли это просто слилось в общую какофонию боли. Она из последних сил поднялась, нашла укромное место подальше от земли и забилась в самый угол. Облокотив плюшевую голову внутри которой находилось изуродованное физически, но не ментально, нутро, девочка напряглась и вспомнила колыбельную, которую часто пела ей мама. Тихо, чтобы её не услышали другие эксперименты, она на память начала напевать мотив. Она понимала, что совсем скоро наступит момент, когда она закроет глаза навсегда. Её трясло, было холодно, страшно, больно и горько, но она до последнего держалась за светлые воспоминания о своей семье. Ведь это был её осознанный выбор — умереть, но уйти человеком. Она пришла к этому путём долгих размышлений и она не отступится. Ради погибшей семьи. Ради себя и того света, что тонким лучиком всё ещё горел в её душе. Райли вынырнула из воспоминаний и почувствовала, что тело стало ужасно тяжёлым. Они все вместе внутри себя держали одну простую мысль, о существовании которой не готовы были признаться вслух здесь и сейчас, и кому-то чужому, но она сидела внутри и сжирала их. Заставляла каждый раз возвращаться на новый круг ада при мыслях о ней: «Лучше бы мы остались мёртвыми». Но им и не надо было разговаривать об этом, по общему настроению и так всё было понятно. После смерти на фабрике, в небытие, не было боли, не было предательства. В забвении все земные проблемы становились чем-то… незначительным, мелким. И истерзанные души, наконец, могли обрести покой о котором мечтали. Да, возможно, это было жутко, что дети когда-то умевшие плакать от бытовых мелочей и радостно, заливисто смеяться, испытывать счастье, любовь жалели о втором шансе, но как было по-другому? Они отмучились, заплатили самую дорогую цену — свои жизни — и получили право на покой без боли и шрамов! Но высшие силы не спросили их. Поставили перед фактом. Вышвырнули обратно в этот мир, словно в издевательство оставив на них те самые лабораторные одежды, в которых их когда-то пытали и резали. Без еды, без денег и документов. Без крыши над головой. В той, прошлой жизни их никто не ждал. И в этой они были никому не нужны. Они были призраками — потерянными, измученными детьми, которых заставили играть в выживание по чужим, непонятным правилам. И инстинкт самосохранения сейчас не помогал — он лишь заставлял их новые-старые человеческие тела чувствовать голод и страх с удвоенной силой. Итак, что они получили за годы страданий? Ни капли покоя и мир в котором они были призраками. Хотелось кричать, громко, срывая горло, чтобы все услышали как внутри было тяжело. Вот только эта внутренняя боль не поддавалась никакому объяснению ни словами, ни криком. Это нужно было почувствовать, а потому все лишние эмоции были скрыты и заперты до поры, ведь всё тайное всегда становилось явным. Она не знала, сколько ещё сможет идти. Силы таяли с каждым шагом, а вместе с ними — способность не думать о том, что они делают здесь, в этом городе, в этой жизни, которая им не принадлежит. Но мысли прервал Олли. Он резко остановился, вскинул голову, принюхался. И Райли тоже вдохнула. Пахло едой. Не той, которую они видели в чужих окнах. Ближе. Пахло из-за дома, где красовалась яркая вывеска с изображением бургера. Олли повернулся к ней, к Мэттью, к остальным. Лицо его ничего не выражало. — Я проверю, — сказал он и шагнул в переулок. Райли заметила, как вскинулся Кевин и одновременно с этим в желудке поселилась тяжесть. «Нет…» — она прикрыла глаза, зажмурилась, по коже побежали мурашки. Из переулка выглянул Оливер и каким-то странным тоном объявил: — Там есть еда. Но она… в общем, пошлите. Сами всё увидите, — к концу он уже буркнул и вернул свою холодность. Дети переглянулись, но пошли туда, откуда Оливер только что вернулся. Райли последовала вслед за всеми на негнущихся ногах, но следя, чтобы младшие тоже прошли следом. Запах еды, в котором она с трудом узнала аромат фаст-фуда стал сильнее и шёл из пластиковых контейнеров. Оливер с каменной маской вместо лица прошёл вглубь, сунул руку в мусорный контейнер от чего глаза всех присутствующих стали размером с монету и вытащил крафтовый пакет. Они подошли ближе и внутри Райли с удивлением обнаружила несколько гамбургеров. — Значит, проблема с едой решена, — с удовлетворением сказал Мэттью. Он едва заметно дёрнулся, но больше ничем не выдал своео внутреннего состояния и с таким же убийственным спокойствием стал доставать еду из бака. — Кла-асс, — протянул Кевин, — я так проголодался! А они — Поппи, Тео, Джек и сама Райли — стояли в линию и с почти суеверным ужасом наблюдали за этой картиной. Джек непонимающе посмотрел сначала на неё, потом на них и с детской непосредственностью спросил: — А почему мы еду берём из мусорки? Тео вздохнул и устало сказал: — Что ж, на фабрике бывало и хуже. Тишина… ну, а что тут можно ответить? Что всё не так плохо? Что тут еда хотя бы есть? Райли просмотрела на Поппи, у которой кожа и до этого была не шибко тёмной, но теперь она просто была белее мела. Девочка застыла изваянием, смотря, не отрываясь, на еду на фоне мусорного бака. Райли и сама была в ужасе, но тут… явно дело было не только в том, что они копались в мусоре. Мэттью развернул пакет и начал раскладывать бургеры, завёрнутые в упаковку, на чистом (насколько это вообще было возможно) краю контейнера. Считал. Семеро. Семь бургеров. И одна картошка, уже холодная, но на вид ещё съедобная. — Хватит на каждого по одному, — тихим, убитым тоном, будто через «не хочу» пробормотал Мэттью, отводя взгляд. Райли стало его жалко, нелегка ноша лидера. — Ешьте не торопясь, после голодовки желудок может скрутить так, что наружу выйдет вместе с едой. Если не лезет, оставьте на попозже. Мы попробуем набрать что-то про запас, но это будет немного, чтобы не протухло. Так что, ориентируйтесь, что в ближайшее время случая плотно поесть может больше не представиться, — жёстко проговорил Олли и взял бургер первый, хотя есть не торопился. Мэттью скривился, но отвернулся, чтобы больше никто ничего из эмоциональных проявлений не видел и тоже взял свою порцию в руки. Кевин, похоже, совсем не беспокоился о том, откуда взялась еда и тоже уже жевал. Джек и Тео взяли свои порции, но крутили и мяли в руках, не решаясь открыть. Поппи смотрела на еду, но не трогала. Губы её подрагивали. — Я не могу, — прошептала она. — Это же из помойки. — Можешь, — голос Олли был сухим, как прошлогодняя листва. Он свой бургер откусил, прожевал, проглотил. Лицо не изменилось, лишь глаза чуть прищурились. Райли даже показалось, что один глаз нервно дёрнулся, но движение было настолько стремительным и незаметным, что она не была уверена в том, что видела, — мы все можем. И будем. Поппи посмотрела на него. Впервые — без ненависти или любой другой неприязни. С чем-то похожим на ужас. Не перед ним. Перед тем, что он был прав. Райли свой бургер взяла аккуратно, словно бомбу замедленного действия и посмотрела на него также. Пульс, кажется, набирал обороты, в висках, по крайней мере, стучало. Она пока не стала кушать, обратила внимание на возьню вокруг: Тео молча взял свой бургер и протянул Джеку вторую половину: — Ты сильнее устал, уже падаешь. Я видел, — честно ответил Тео, хотя сам смотрел голодными глазами на кусок. Но Джек, который сначала удивлённо посмотрел на него, смутился, мягко отодвинул руку и сам предложил половинку со словами: — Ты такой маленький и щупленький, возьми. Олли криво посмотрел на них и вздохнул. После этого, он повысил голос: — Так. Мелкие. Съели каждый своё, а то сейчас отберу у обоих! Мэттью на это лишь фыркнул, смотря как мальчики судорожно начинают есть, скрывая смех. Кажется, все потихоньку начали мириться со своим положением, кроме… неё самой. Райли не могла начать есть, у неё при запахи ппрожаренного мяса сводило желудок и от голода, и от отвращения. Она вспомнила сцену на фабрике: девочка вышла из клетки и обнаружила кучи трупов сотрудников и таких же как она — игрушек. Это был ад — запасы таяли, другие эксперименты становились злыми и дикими от голода, изоляции и поломанной психики. Райли каждый день наблюдала, как остальные всё чаще и больше обгладывали кости бывших сотрудников. Это зрелище так глубоко поразило и ранило её, что мясо в котлете казклось чем-то ужасным, отвратительным, хотя она никогда не была вегетарианкой. Она словила на себе внимательные взгляды Олли и Мэттью, но промолчала. Сделала вид, что ничего не заметила. Запах раздражал обоняние, в один момент она даже приложила кулак к губам, чтобы не вырвало. После этого она заметила, как мелкие перестали есть, уставившись на неё и неуверенно смотря сначала друг на друга, а потом на гамбургеры. Райли сжала губы. Нет, она должна была, старшие на неё расчитывали, а младшие брали пример. Тео и Джек и так тяжелее всего переносят их вынужденное положение бродяг, надо было подтолкнуть их к чувству безопасности. Райли сквозь силу улыбнулась. Ещё девочка осознавала, что другого шанса поесть в ближайшее время не представится. На одной картошке, которую Мэттью также поставил и сказал брать, далеко не уедешь — она не давала долгосрочную энергию и длительное чувство насыщения. Она просто умрёт с голоду без мяса. Райли втянула воздух ртом, закрыла глаза и вспомнила, как они втроём — мама, папа и она сама, на машине подъехали к бургерной. Как были счастливы, смеялись, кушая втроём очень похожие на эти гамбургеры. Райли сделала первый укус, медленно разжевала и проглотила. Нет. Она не могла так. На фабрике она умерла с голоду, но не потому что оказалась слаба, это был её собственный, осознанный выбор, который она сделала сама. Умереть, но остаться человеком. А сейчас она точно также осознанно выбирала выжить. Потому что мама с папой так бы хотели. Потому что маленькие на неё равнялись и потому что остальным не легче, чем ей. А ещё, она, как ни крути, не хотела снова умирать. Точно также, как до этого и не хотела воскресать, но ведь всё уже было решено! Она приняла это тяжелое решение и съела ещё чуть-чуть. С каждым проглоченным куском, жевать становилось всё проще. Это была её собственная травма и она сделала выбор переступить её в пользу того, чтобы иметь возможность продолжать заботиться о маленьких и помогать старшим. Она так хотела. Родители бы этого хотели. После этого, она напела про себя колыбельную как тогда на фабрике, умирая от голода, и её как будто подхватила волна. Она перестала слышать звуки, её ощущения обострились в тысячу раз. Ей на секунду показалось, что она оглохла, но тут она услышала звон, увидела большую, белую дверь стандартного американского дома, табличку, с номером «330». Дальше всё было как в тумане: дверь рассыпалась на куски, куски превратились в пепел. После, откуда-то сбоку прибежал единорог. Пощипал траву и внезапно на идеальной белоснежной шкуре словно жуткие, алые улыбки, возникли резаные раны. Единорог заржал и столько горестных и болезненных эмоций было в этом звуке! Мифическое животное упало на бок и тоже превратилось в пепел. Райли вынесло вперёд, к дороге. Обычная траса, асфальт, который струился куда-то вдаль. Внезапно, чёрный камень пошёл трещинами, словно из глубин ада, из них начали вырастать и распускаться огромные лотосы. Множество гигантских цветов торчали из асфальта, ловя на мокрых лепестках игру солнца… которого тут не было. Райли смотрела вверх и понимала всё меньше, как, внезапно, лепестки начали опадать. Они кружились в предсмертном танце, грациозно летя вниз, в последний раз озаряя своей красотой округу. Все касающиеся асфальта, чёрного, словно смоль, лепестки превращались в пепел. Всё превращалось в него: и новые лепестки, и цветы и, в конце-концов, дорога. Всё внезапно пропало. Райли стояла на пепелище совсем одна и ничего не понимающая, как вдруг, пыль былого начала подниматься в воздух и формировать узор — кокон, из которого секундами позже вырвалась огромная бабочка со сложенными крыльями. Райли попыталась подойти, но что-то ей не давало это сделать. Бабочка, тем временем, отряхнулась и распахнула огромные, сияющие всеми цветами радуги, яркие крылья. На сером фоне пепелища родилось нечто яркое, красивое и сильное.