Глава 6. At vindicta bonum vita iucundius ipsa

Борьба людей отличается от борьбы животных, но тем не менее это борьба

(Морис Мерло-Понти)

POV от лица Беатрис Трюдо

Прошло какое-то время. Я даже не считала сколько. Дни в Булворте сливаются в один бесконечный урок. Но химия — это другое. Химия — это моё. Обожаю химию. В ней мне нет равных. Валентности, таблица Менделеева, коэффициенты, реакции… Всё это имеет смысл. Всё это подчиняется правилам. В отличие от людей. Меня даже отправляют на всякие олимпиады. Правда, дальше школьного этапа я никогда не прохожу. Но ничего, всё ещё впереди. Мы с Баки и Джинджер делаем лабораторную работу. Её поставили к нам, потому что у неё… Ну… Нет пары. А я была не против. Она тоже. Вроде как. Она зачитывает инструкцию, я делаю всё остальное. Баки просто пялится на меня. Меня это… Устраивает. Он, конечно, шепелявит и брызгает слюной, но хотя бы кто-то смотрит на меня с восхищением, а не с насмешкой. — Пофему уроки химии не могут быть более практифными? — изрекает Баки, наклоняясь над пробирками. У него на верхней губе уже пробиваются усы — тонкие, светлые, почти незаметные. Он их приглаживает большим пальцем каждые три минуты. Джинджер поднимает голову от инструкции. Смотрит на него в недоумении. — Например? — Ну… Мы могли бы делать бомбы-вонюфки. Или духи… Джинджер задумывается. У неё сегодня носки опять разные: один фиолетовый в клетку, другой зелёный. Она чешет подбородок. — Или духи-вонючки. — Ребята, не мешайте! — шиплю я, аккуратно отмеряя реактив. — Я смешиваю! Баки придвигается ближе. Джинджер тоже. Жидкости в пробирках смешиваются и становятся синими — насыщенными, яркими, цвета сапфиров. Баки хлопает в ладоши. — Это не химия, это уже алхимия какая-то! Джинджер задумчиво чешет подбородок. — Видела я один сериал, где один химик тоже делал синие штуки… — Где? — спрашиваю я. — По ящику. Отец подключил кабельное, когда с матерью моей разъехался. Баки выпучивает глаза. — У ваф есть бабки на кабельное? Вы фто, миллионеры? — Нет. Просто мой папа еврейский адвокат. — Это пофти тоже фамое! — уверенно заявляет Баки. Джинджер смотрит на него с непроницаемым лицом. — Как скажешь. Я вздыхаю. Когда-нибудь я поступлю в медицинский колледж, изобрету лекарство от рака и тоже смогу оплачивать себе кабельное телевидение. Наверное. А если нет… То придётся быть тоже адвокатом, как папа Джинджер. — А у твоего папы тяжёлая работа? — спрашиваю я, перемешивая раствор стеклянной палочкой. Джинджер пожимает плечами. — Тяжёлая? Нет. Дурацкая. — Дурацкая? — Он говорит, что его клиенты — идиоты. Что они его не слушают. А ещё пьёт. Виски. Постоянно. Я киваю. У меня в голове проносится картинка: мужчина в костюме сидит в тёмной комнате с рюмкой. Как в старом фильме. Неуютно. — Ну… У врачей всё явно не так. Все ведь слушают врачей. Джинджер поворачивается ко мне. Смотрит в упор. Не мигает. — Почему ты так хочешь лечить людей, Беатрис? Я замираю. Хороший вопрос. На самом деле никто меня раньше не спрашивал. Мама говорит: «Это достойная профессия». Баки говорит: «Ты фпрафишься». А я… — А что с ними ещё делать? — говорю я. И сама не уверена, что это ответ. Джинджер хмыкает. Откидывается на стуле. — Лечить людей прибыльно. Но хоронить ещё прибыльнее. Мёртвый клиент — неконфликтный клиент. Я бы хотела открыть своё похоронное бюро когда-нибудь. Я роняю стеклянную палочку. Она звякает о край стола и падает на пол. К счастью, не разбивается. Баки замирает с открытым ртом. Слюна на нижней губе блестит. — Ты… Ты фто? — выдавливает он. Джинджер смотрит на него. Без улыбки. — Ну а что? В мире неизменны две вещи: жизнь и смерть. Шутка. Но глаза не смеются. Я поднимаю палочку. Вытираю салфеткой. И тут меня накрывает запоздалое осознание. — Погоди. Твои родители разъехались? О боже, они что… — Развелись. Да. Очень грустно, ага. — Джинджер отворачивается к окну. — Неважно. Но она как-то сжалась при этих словах. Плечи подались вперёд, будто она хочет стать меньше. Я не удерживаюсь. Это не моё дело, я знаю. Но язык сам вырывается вперёд. — А… А почему? То есть, это не моё дело. Но мне… Интересно. И мне жаль. И… Прости, что я такая неловкая. Джинджер ложится на парту. Щекой на сложенные руки. Смотрит куда-то в окно, где моросит дождь. — Потому что моя мать — тупая сука. Я замолкаю. У меня внутри всё сжимается. — Эээ… Ты так про маму говоришь. Это… Это грустно. — Осуждаешь? — Нет, я не… — Осуждай, не осуждай. А ничего это не меняет. Баки, который до этого сидел тише воды ниже травы, вдруг приглаживает усы и выпячивает губу. — А пофему ты так говоришь? Мама — это же сфятое! Джинджер медленно поворачивает голову. Смотрит на него. Её глаза — серые, тяжёлые, как свинец. — То есть все женщины, которые когда-то потрахались без контрацепции и забеременели, должны быть зачислены в лик святых? Боюсь, в раю столько места нет. Баки закрывает рот. Я тоже. В классе шумят другие ученики, Уоттс что-то пишет на доске, а у нас за партой — тишина. Вакуум. Я набираюсь смелости. — У тебя что-то плохое случилось? Ты можешь сказать. Джинджер вздыхает. Всё так же лежит на парте. — Да всё довольно прозаично, на самом деле. Есть мама. Есть её любимая дочь — моя сестрёнка. Есть я, неудачница и «отцовское отродье». И мой папаша-алкаш. Что тут ещё сказать? Милая американская семья. Баки смотрит в свои ботинки. Я прикрываю рот рукой. — Мы… Мы никому не скажем, — вырывается у меня. Джинджер смотрит на меня. Потом на Баки. — Ты — нет. А он уже побежит с этой информацией. И я даже догадываюсь к кому. Я поворачиваюсь к Баки. — Эрнест? Баки, это же чужой секрет! — Но он наф лидер, — бормочет Баки, не поднимая глаз. — Баки! Так нельзя! Джинджер стонет, всё ещё лежа на парте. — Да плевать. Пусть треплет кому хочет. Только что с этого толку вашему «лидеру»? — Ты о фем? — спрашивает Баки. — Ваш «лидер» торгует сплетнями за порножурналы, а сам строит из себя Наполеона. Так ему и передай. — Он обифится. — Да и хер с ним. Я чувствую, как щёки заливаются краской. Стыдно. За Баки. За Эрнеста. За всю нашу компанию. Но я всё равно пытаюсь защитить. — Джинджер, может, не надо так об Эрнесте? Он хороший. Правда. Даже если… Иногда странный. Джинджер приподнимает голову. — Он сексист. — Он… — Ты говорила, что с ботанами дружишь, да? — Ну… Да. — И Мэнди Вайлс тебя задирает? Я сглатываю. — …Иногда. — Так где же твой Эрнест? — Ну… Она же девушка Теда Томпсона, он качок, а качки ботанов обижают. Они его боятся. Джинджер усмехается. Усмешка выходит кривая, невесёлая. — Что-то это им не мешало кидать вонючие бомбы в раздевалку. — На фто ты намекаеф? — пискливо вставляет Баки. — Ни на что не намекаю. — Джинджер садится. Поправляет рубашку. — Вы хотите, чтобы вас уважали за ваш ум, но вашему «уму» применения нет. Потому что ум в этой помойке не конвертируется во власть или успех. Почему-то. Она хмыкает. Я не знаю, что сказать. Баки переводит взгляд с меня на неё и обратно. Мы молчим до конца урока.

POV от лица Эрнеста Джонса

Рациональный канал: получена информация. Баки приполз после химии и передал слова той девчонки-выскочки Джинджер. «Ваш лидер торгует сплетнями за порножурналами, а строит из себя Наполеона». Животный канал: КАКОЙ НАПОЛЕОН? У МЕНЯ РОСТ 165 САНТИМЕТРОВ, ЭТО НА 4 САНТИМЕТРА НИЖЕ НАПОЛЕОНА. И У НАПОЛЕОНА РОСТ БЫЛ ВЫШЕ СРЕДНЕГО ПО ТЕМ ВРЕМЕНАМ. Мы собираемся в старой обсерватории. Теперь это наше место — библиотека стала опасной. Качки по какой-то странной причине ошиваются там. Что дальше? Может, единороги будут купаться в фонтане школьного двора? Или вместо снега зимой пойдёт мороженое? Обсерватория пыльная, холодная, купол не открывался уже лет десять. Но здесь есть столы, ящики, на которых можно сидеть, и, главное, никто не приходит. Идеальная штаб-квартира. Я сижу во главе стола. Фатти, Элджи, Корнелиус, Тэд Карлсон, Мелвин, Баки. Беатрис, которая привела Джинджер, стоит в стороне. Она нервничает. Это правильно. Джинджер стоит напротив меня. Смотрит. Не мигает. Рациональный канал: сейчас я покажу ей, кто здесь главный доминант. Давлю взглядом. Четыре глаза лучше, чем два. У меня больше шансов выиграть гляделки. Животный канал: она смотрит. НЕ МОРГАЕТ. ОПЯТЬ. У НЕЁ ЧТО, НЕВРИТ? ИЛИ ОНА МАНЬЯЧКА? МАНЬЯЧКИ ЭТО СТРАШНО. НО СИСЬКИ У НЕЁ ВСЁ ЕЩЁ ТРЕТЬЕГО РАЗМЕРА. НЕ ОТВЛЕКАЙСЯ. НЕ СМОТРИ ВНИЗ. НЕ СМОТРИ ВНИЗ. ВНИЗ — ЭТО ГРУДЬ. НЕ СМОТРИ. БОЖЕ, Я СМОТРЮ. Я ПРОИГРАЛ. ПРОИГРАЛ СИСЬКАМ. Я СЛАБ. КАК ЖЕ Я СЛАБ. Молчим. Она — молчит. Я — молчу. В обсерватории тихо, только Баки хрюкает сопливым носом. Элджи переминается с ноги на ногу. Джинджер разворачивается. Идёт к выходу. — Постой! — вырывается у меня. Она останавливается. Не оборачивается. — Каковы твои предложения? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ну давай, блесни интеллектом. Она поворачивается. Смотрит с недоумением. — Я не знаю, с чем имею дело. Дай информацию — и я скажу. — А где гарантии, что ты меня не обманешь? — А где гарантии, что твоё положение не ухудшится? Рациональный канал: это угроза? Она мне угрожает? Она? МНЕ? — Ты мне угрожаешь? — говорю я. В голосе проскальзывает что-то не то. То ли возмущение, то ли интерес. — Я констатирую. — Она скрещивает руки на груди. — Твоего толстяка заставили плесень сожрать. Что дальше? Его заставят есть собственное дерьмо? Был в «Человеческой многоножке» такой момент… — Стоп. Стоп. Стоп. — Я выставляю ладони. — Без… Деталей. Животный канал: Я СМОТРЕЛ ЭТОТ ФИЛЬМ. КОНЕЧНО, ИЗ ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОГО ЛЮБОПЫТСТВА. НЕ ПОТОМУ ЧТО МНЕ БЫЛО ИНТЕРЕСНО. НЕВАЖНО. Я вздыхаю. — Ладно. Достаю из рюкзака блокнот. На развороте — карта школы. Я её рисовал три дня. Аккуратно, с пометками: территории группировок, места сбора, «нейтральные зоны». Расстилаю на столе. — Слушай сюда. Я объясняю. Качки — территория спортзала, раздевалок, их столик в кафетерии у окна. Мажоры — крыло с дорогими шкафчиками, они обедают в отдельной зоне. Понтовые — автомастерская и стоянка за школой. Хулиганы — бродят везде, но их можно найти у старых корпусов. Наши территории — библиотека, обсерватория, третий этаж западного крыла, хотя качки начали туда соваться. Джинджер слушает молча. Её глаза бегают по карте. Сканируют. — Так, — говорит она наконец. — И в чём проблема? Страви две группировки — и всё. — Нихрена себе! Как мы заговорили! — восклицает Фатти. — Думаешь, это так просто? — добавляю я. — А в чём проблема? — Джинджер поднимает на меня глаза. — Вас обижают качки и хулиганы. Вы можете стравить их. — Но это не улучшит НАШЕ положение. — Зато отвлечёт ваших врагов. Рациональный канал: в её словах есть логика. Если качки будут заняты войной на другом фронте, им станет не до нас. Но как это организовать? — И как мы должны это сделать? — спрашиваю я. — Ну… У Булвортских быков матч через несколько недель. Верно? — …Да. — Почему бы не подставить их, но так, чтобы они подумали на кого-то другого? — Мяч с тухлым яйцом! — восклицает Фатти. — Я могу это устроить… — Нет. — Джинджер качает головой. — Никакой вони, пердежа и тухлых яиц. Это же ваш узнаваемый почерк. И слишком банально. — И что же ты предлагаешь? — спрашиваю я. В голосе неожиданно для себя слышу уважение. — Кто их лидер? — Рассел Нортроп. Громила. Но дебил. Абсолютный. Как большой ребёнок. Он похож на медведя. — А что у вас есть в арсенале? Что-то, что не воняет. Корнелиус кашляет. — Чесоточный порошок. Джинджер смотрит на него. Потом переводит взгляд на меня. — Ну так подсыпьте в трусы Теду Томпсону порошок. И в трусы Мэнди Вайлс. А затем, предварительно купив ботинки большого размера, оставьте следы на траве. И упаковку от порошка подкиньте в рюкзак Расселу. — И что это даст? — Вы стравите две группировки. — Качки не станут драться с Расселом. Он же под два метра ростом. — Оно и к лучшему. — Почему же? — Не будет выхода для агрессии. — Их выход для агрессии — мы. — А они че, ни с кем больше не дерутся в школе? Я открываю рот. Закрываю. Корнелиус складывает руки домиком. — А что если… — говорит он медленно. — Подставить мажоров? Мы все смотрим на него. — У библиотекарши я видел стопку библиотечных формуляров. Что если мы возьмём почерк Джонни Винсента и скопируем его, а затем подкинем в раздевалке скомканную записку с надписью: «30 баксов — вот цена за наши услуги. Чтобы качки знали своё место. Мы своё дело сделали, босс». — И на кого же это, по-твоему, стал бы работать Джонни Винсент? — я хмурюсь. — На мажоров? Только у них есть такие деньги. Но они с понтовыми грызутся. На хулиганов? Так хулиганы нищие. Да и понтовые их не уважают. Бред. — Суть — в неразберихе, мой друг, — Корнелиус поправляет очки. — Слышал ли ты когда-нибудь про теорию управляемого хаоса? — Так может, взять почерк не Джонни Винсента, а кого-то, кто к нему приближён? — подаёт голос Джинджер. — Да. Пинат Романо, например. Понтовые могут подумать, что Пинат решил предать Джонни. Мажоры могут подумать… Что Дерби ведёт дела с понтовыми в тайне ото всех. Он же трус. Это в их духе: платить за поручения. А может… Джинджер чешет затылок. — Есть идея поинтереснее. Она подходит к карте. Водит пальцем по линиям. — Нужно использовать уже имеющиеся конфликты. Чтобы понтовые думали на мажоров, а мажоры — на понтовых. Может, подделать почерк кого-то из хулиганов? Как будто они — исполнители, но чьи — непонятно. Либо мажор их заказчик, либо понтовый. Текст записки можно оставить так, чтобы качки не знали, мажоры или понтовые их подставляют, но точно были уверены, что исполнители — хулиганы. А понтовые чтобы подумали на мажоров. А мажоры — на понтовых. Я смотрю на неё. Она не тупица. Это я уже понял. Но сейчас она говорит как… Как стратег. Как полководец. Рациональный канал: она опасна. В хорошем смысле. В смысле — её можно использовать. Животный канал: ОНА УМНАЯ. И У НЕЕ ЕСТЬ СИСЬКИ. СИСЬКОУМ. ИДЕАЛЬНОЕ СОЧЕТАНИЕ РЕПРОДУКТИВНЫХ КАЧЕСТВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖЕНСКОЙ ОСОБИ. — Эээ… — говорю я, отводя взгляд. — Тогда, думаю, можно подсыпать чесоточный порошок в трусы Пинки. Она и мажорка, и чирлидерша. И при этом — кузина Дерби. И они, надо сказать, не то чтобы друг друга любят. Только кто будет этим всем заниматься? Все смотрят на Джинджер. Она поднимает голову. — Что? — В женскую прачечную пойдёшь ты. А в мужскую — один из моих людей. — А ботинки? И следы. — Оставь это нам. С тебя женская прачечная. Джинджер задумывается. — Пинки — это та, что с Мэнди тусуется? — Эээ… Да. — Я согласна. Сказано это так, будто она согласилась вынести мусор. Спокойно. Без эмоций. — Порошок дайте. Фатти, кряхтя, лезет в задний карман джинсов. Достаёт маленький пакетик с белым порошком. — Стафф что надо. Только не переборщи, — говорит Фатти и чешет задницу. Джинджер забирает его, не глядя. — А чей почерк мы подделаем? — спрашивает Мелвин. — Дэвиса Уайта, — говорю я. — Он самый агрессивный. И недавно отнял у меня деньги на ланч. — А как это нам поможет в нашем положении? Все эти… Ну… — начинает Элджи. — Не задавай лишних вопросов. — Я обвожу взглядом своих амиго. — Если все будут грызться со всеми, им будет не до нас. К тому же, хаос — это пространство для возможностей. Джинджер уже идёт к выходу. — А. И ещё, — окликаю я. — Стой! Она оборачивается. — Нам нужны тридцать баксов. Джинджер вздыхает. Достаёт из кармана мятую купюру. Кладёт на стол. Пять долларов. — Элджи, начинай отсчитывать монетки, — говорю я. — Нет. — Джинджер качает головой. — Без монеток. — Почему? — Для мажоров монеты — не деньги. Это уменьшит вероятность подозрений в их адрес. Это должно выглядеть так, будто мы скинулись группой людей. Для мажоров пять баксов — мелочь. Для понтовых — более ощутимая сумма, но всё же они бы смогли её потянуть. Монетки… Слишком мелко. Она уходит. Я смотрю на купюру. Потом на своих. — Скидываемся. Фатти лезет в карман. Кладёт пятёрку. Корнелиус — пятёрку. Тэд Карлсон мнётся. — У меня всё ушло на новую линейку, — говорит он и размахивает ею в воздухе, как нунчаками. Элджи смотрит на меня с ужасом. — Что вы смотрите? Моя мамочка меня наказала за то, что я получил четвёрку, и лишила меня карманных. Рациональный канал: двое без денег. Непорядок. Но их можно использовать иначе. — А вы… — Я смотрю на Элджи и Тэда. — Раз уж у вас нет денег, вы будете выполнять мои поручения. А именно: перец в трусы и доставка записки. Плюс заимствование библиотечного формуляра. — Записки напишет Корнелиус, — добавляет Мелвин. — У него почерк хороший. — Согласны? — смотрю на обоих. Тэд кивает, продолжая крутить линейку. Элджи вздыхает и кивает. — Тогда по рукам. Рациональный канал: операция начинается. Если всё получится, школа закипит. Качки будут думать на хулиганов. Хулиганы — не поймут ничего. Понтовые и мажоры начнут косо смотреть друг на друга. А мы останемся в стороне. Наблюдателями. Те, кто управляет хаосом, правят миром. Животный канал: интересно, у Джинджер трусы тоже с рюшками? НЕТ. НЕ НАДО ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ. НЕ НАДО. НО ЕСЛИ ОНА БУДЕТ ПОДСЫПАТЬ ПОРОШОК В ПРАЧЕЧНОЙ, ОНА ЖЕ УВИДИТ ТРУСЫ ПИНКИ. А КАКИЕ ТРУСЫ У ПИНКИ? ШЁЛКОВЫЕ? КРУЖЕВНЫЕ? СТРИНГИ? БОЖЕ, ЭРНЕСТ, СОСРЕДОТОЧЬСЯ. ЭТО СТРАТЕГИЧЕСКАЯ ОПЕРАЦИЯ. А НЕ ЭКСКУРСИЯ В МИР ЖЕНСКОГО БЕЛЬЯ. ХОТЯ Я БЫ СХОДИЛ В МУЗЕЙ ТРУСИКОВ. ИНТЕРЕСНОЕ, ТАКОЙ ВООБЩЕ ЕСТЬ? В ЯПОНИИ ВОТ НАВЕРНЯКА... — Все свободны, — говорю я. — Еще раз обсудим этот момент за день до игры. Приятели расходятся. Я остаюсь в обсерватории один. Достаю из-под стопки справочников свежий номер «Горячих шлюшек». Сесилия на обложке улыбается. Вся в белом. Мой ангел. — Сесилия, — шепчу я. — Когда-нибудь у меня будет власть. Настоящая власть. И тогда я куплю тебя. В смысле… Журналы с тобой. Много журналов. Я построю библиотеку. Самую большую в мире. Провожу пальцем по её губам. Шершавая и мозолистая подушечка пальца скользит по глянцевой бумаге. Рациональный канал: ты строишь планы на будущее, а твоих амиго унижают в настоящем. Если план Джинджер сработает, у нас появится передышка. А если нет… Животный канал: если нет, мы сдохнем. Как муравьи Беатрис. Мама, я не хочу умирать. Я еще даже не... Да много что не сделал. Я закрываю журнал. Прячу обратно. Через пару недель начнётся новая игра. И я должен в ней победить.