Глава 7. Dura lex, sed lex

Фальшивому другу мы предпочитаем открытого врага. (Фридрих Энгельс)

POV от лица Джимми Хопкинса

Крэбблснитч, старый хрен, наконец-то вернулся из отпуска. Я ждал этого момента три недели. Три недели смотрел, как Гэри Смит расхаживает по коридорам с видом овечки, которая случайно забрела на скотобойню. Две недели слушал, как девчонки вздыхают: «Ой, какой он стал загадочный», а парни перешёптываются: «Слышал, у него амнезия, он вообще ничего не помнит». Нихрена он не забыл. Я знаю это. Чувствую. Когда он смотрит на меня — а он смотрит, старается не пялиться, но я вижу, — в его глазах что-то есть. Какая-то безумная искра. Я знаю этот хитрый хищный взгляд. Поднимаюсь на второй этаж. Кабинет директора — в конце коридора, дверь дубовая, массивная. Стучу. — Войдите. Захожу. Крэбблснитч сидит за столом, листает какие-то бумаги. Загорел, что ли? Был в отпуске, говорят, где-то на побережье Калифорнии. А может быть даже и на Кубе. Хорошо живет, бляха муха. Интересно, на какие шиши? — Здравствуй, молодой Хопкинс. — Здрасте. Закрываю дверь. Подхожу к столу. Не сажусь. — У меня к вам есть вопросик. Один. Очень личный. Крэбблснитч откладывает бумаги. — Слушаю, молодой человек. — Почему Гэри Смит вернулся? Тишина. Крэбблснитч встаёт из-за стола, идёт к двери, закрывает её на ключ. Поворачивается к окну, опускает жалюзи. Я смотрю на него и не понимаю, что происходит. Он что, собирается меня убить? Он садится за стол. Открывает нижний ящик. Достаёт бутылку. Коньяк. Наливает себе в стакан. Смотрит на меня. — Я бы и тебе налил, но… Ты же несовершеннолетний. — Сэр, вы бухаете на работе? С каких пор? — Не бухаю, — он делает глоток, — а культурно выпиваю. — Ага. Прям как мой отчим. — Не сравнивай меня с алкоголиком, Джеймс. Я — педагог с многолетним стажем. Он откидывается на спинку кресла. Смотрит на меня. Ждёт. — Гэри Смит, — напоминаю я. — Вы знаете, о чём этот разговор. — Ах, да. — Крэбблснитч ставит стакан. — Этот очаровательный молодой человек. Который… — Может, хватит? — перебиваю я. — Он чуть не убил меня! Вы клялись, что не возьмёте его обратно! Что происходит? Он молчит. Долго. Потом достаёт из стола сигару. Обрезает кончик. Зажигает. Пускает дым в потолок. — Видишь ли, Джеймс… Обстоятельства сложились так, что я вынужден был это сделать. — Обстоятельства? — у меня голос срывается. — Да ему в психушке место! — Он и лежал там. — Крэбблснитч затягивается. — И успешно завершил курс терапии. Даже… Слишком успешно. — Вы про амнезию? — я чувствую, как кровь приливает к лицу. — Да он же псих! Вы че… Реально верите в эту дребедень со справкой? Крэбблснитч вздыхает. Дым выходит из ноздрей двумя струйками, как у дракона из мультиков. — Иных доказательств у меня, к сожалению, нет. А ещё у семьи Смитов довольно… сильные юристы. Я открываю рот. Закрываю. — Так он типа че, богатый? Этот козёл?! — Ну да. — Крэбблснитч усмехается. Усмешка выходит кривая, невесёлая. — Так бывает во взрослом мире. Иногда… деньги решают куда больше, чем кулаки. — Он тушит сигару в пепельнице. — Хотя я тебе, наверное, вру. Не иногда, а всегда. В крайнем случае помогает огнестрел. Эхе-хе. Он смеётся. Смех сухой, как хруст сухой листвы под ногами. Я сжимаю кулаки. — То есть ЭТО будет учиться со мной в одной школе, потому что у него богатый папочка? — ЭТО ваш одноклассник. — Крэбблснитч смотрит на меня. Взгляд тяжёлый, усталый. — К сожалению. Или к счастью. Как знать. Я разворачиваюсь. Иду к двери. — Джеймс. Останавливаюсь. Не оборачиваюсь. — У меня к тебе просьба. Личная. — Какая ещё просьба? — Ты за ним присматривай, ладно? Я поворачиваюсь. — Чего? Я буду нянькой для психа? Вы с ума сошли? Крэбблснитч спокойно смотрит на меня. Слишком спокойно. — Джимми… Ты забыл, как я пошёл тебе на уступку? Как отмазал тебя после той истории с… граффити на здании ратуши? У меня внутри всё холодеет. — Твоя мама сейчас в Амстердаме? — спрашивает он. — Да, — цежу я сквозь зубы. — С новым мужем. — Не хотелось бы её огорчать и портить ей отпуск… — Крэбблснитч берёт ручку, крутит в пальцах. — Неожиданным телефонным звонком. Молчание. Я смотрю на него. Он смотрит на меня. — Ладно, — говорю я. — Ладно. Присмотрю. — Вот и славно. — Он улыбается. Улыбка мягкая, дедушкина. — Ступай, Джеймс. У тебя же урок. Выхожу. Закрываю дверь. Прислоняюсь спиной к стене. Глаза закрываю. Дышу. Богатый. У него просто богатый папаша. И юристы. И справка. И Крэбблснитч, который продался за… За что? За что он продался? За деньги? За угрозы? За должность? Неважно. Я открываю глаза. Иду по коридору. И тут вижу его. Гэри Смит стоит у окна. Смотрит на улицу. Руки в карманах брюк. Пиджак расстёгнут. Волосы уложены. Весь такой… Правильный. Хороший мальчик, который ничего не помнит. Он оборачивается. Видит меня. Улыбается. — Привет, Джимми. Голос спокойный. Дружелюбный. Как будто мы просто знакомые, которые случайно встретились в коридоре. Я улыбаюсь в ответ. Тоже дружелюбно. Тоже спокойно. — Привет, Гэри. Давно не виделись. — Да… — Он смотрит на меня. Взгляд — открытый, ясный, как у младенца. — Говорят, мы с тобой раньше общались? — Можно и так сказать, — киваю я. — Я… Я ничего не помню, — он опускает глаза. Смотрит на свои ботинки. — Мне очень жаль. Если я сделал что-то плохое… Я правда не помню. Я держу руки в карманах. Сжимаю кулаки. Ногти впиваются в ладони. — Да ладно, — говорю я. — Было дело. Но это всё в прошлом. Ты же… Ты же теперь другой. — Я стараюсь, — он поднимает голову. Улыбается. Робко. — Мне говорили, что я был… Сложным. — Ну, всякое бывало. Мы стоим. Я — улыбаюсь. Он — улыбается. Два друга, которые встретились после долгой разлуки. Ну прямо идиллия. Щас обнимемся и я его придушу в объятиях. — Слушай, — говорю я, — если тебе что-то нужно… Помощь там, или… Ну, адаптироваться. Обращайся. — Правда? — Глаза у него становятся большие. Благодарные. Как у щенка, которого вот-вот заберут из приюта. — Конечно. Мы же… Одноклассники. — Спасибо, Джимми. Это… Много значит. Он протягивает руку. Я смотрю на неё. Потом пожимаю. Ладонь тёплая. Сухая. Спокойная. Моя — влажная. Липкая. Рукопожатие у него спокойное, мужское. — Ну, я пойду, — говорю я. — Урок скоро. — Да, конечно. Ещё увидимся. Я иду по коридору. Не оглядываюсь. Но чувствую его взгляд на спине. Как луч фонарика. Как лезвие. Я заворачиваю за угол. Останавливаюсь. Прислоняюсь к стене. Дышу. — Ты в порядке? — голос Зои. Она стоит у своего шкафчика, смотрит на меня. — Нормально. — Видела тебя с Гэри. — Она подходит ближе. — Ну и как? — Играет. Хорошо играет. — Думаешь, притворяется? — Уверен. Она молчит. Берёт меня за руку. — Что будем делать? — Пока — ничего. Присматривать. Крэбблснитч велел. — Этот старый… — Не надо. — Я сжимаю её ладонь. — Всё нормально. Разберёмся. Она смотрит на меня. В глазах — тревога. — Ладно, — говорит она. — Пойдём. А то опоздаем. Мы идём по коридору. Я чувствую, как её пальцы переплетены с моими. И думаю о том, что Гэри Смит снова здесь. Что он будет улыбаться. Пожимать всем руки. Строить из себя святого. Но я знаю. Я знаю, что под этой маской. И я буду ждать. Ждать нашей с тобой встречи, ублюдок. Без масок и притворства.

POV от лица Гэри Смита

Урок ИЗО. Мисс Филлипс сегодня вся сияет. Непонятно от чего. У неё красные губы, родинка у рта, каре с чёлкой. Ей лет 30 с небольшим, наверное. Красивая женщина. Неплохо сохранилась для своих лет. Многие парни на неё западают, я заметил. Глупцы. Она хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Так, дети! Сегодня у нас особенное задание. Я хочу, чтобы вы нарисовали… — она делает театральную паузу, — свой внутренний мир. В классе шум. Кто-то смеётся. Кто-то стонет. — Не волнуйтесь, — улыбается мисс Филлипс. — Я не буду оценивать художественные способности. Только искренность. Забавно. Очень забавно. Я беру карандаш. Смотрю на чистый лист. Импульс: НАРИСОВАТЬ ГЛАЗА НА СТЕНАХ. КРИЧАЩИХ В ПОЖАРЕ ЛЮДЕЙ. ВСЁ, ЧТО Я ВИДЕЛ В СВОИХ СНАХ, ПОКА ЛЕЖАЛ В ЭТОЙ ГРЁБАНОЙ ПСИХУШКЕ И МЕНЯ КОЛОЛИ ВСЯКИМ ДЕРЬМОМ ПО ТИПУ НЕЙРОЛЕПТИКОВ. Я ПОМНЮ КАЖДУЮ НОЧЬ. Я ВСЕ ПОМНЮ. Сдерживаюсь. Я — хороший мальчик. Я ничего не помню. Смотрю по сторонам. Джимми рисует что-то. Похоже на комикс. Квадратики, пузыри, человечки. Рисует быстро, уверенно. У него неплохо получается. Особенно для такого дегенерата как он. Эрнест склонился над листом. Рисует… Шахматы? Да. Фигуры, доска. Всё аккуратно, ровно, как чертёж. Удивительно, что он не взял линейку. Пит Ковальски сидит тихо. Он хорошо рисует — я помню. Ещё до… До всего. Он мог часами сидеть с карандашом. Рисовал всякую ерунду: драконов, замки, эльфов. Интересно, что теперь? Я смотрю на его лист. Он рисует… дверь. Просто дверь. Посередине листа. Приоткрытую дверь. А в проеме двери... Ключи, звёзды, какие-то странные образы. И подпись "Красота — внутри". Ага, конечно. Что еще тебе остается утверждать, Ковальски, когда снаружи ты урод? Ханна рисует девушку. У девушки в волосах — бабочки. Много бабочек. Разноцветных. Лицо девушки скрыто за ладонями. Она лежит на траве. Волосы раскиданы по поверхности земли. Я перевожу взгляд на Джинджер. Она сидит в углу, низко склонившись над листом. Рисует углём. Движения рваные, резкие. Лицо сосредоточенное, губы сжаты в ниточку. Интересно. Я смотрю на её рисунок, когда она тянется за новым углём. Женщина. Лет сорока. Сидит на краю кровати. В нижнем белье. Тело — не идеальное: складки на животе, как у гусеницы. Волосы заколоты в пучок. Лицо — усталое, с первыми морщинками. Она курит. За окном — серое небо. На тумбочке — бокал вина. Уголь даёт тени, тушью проработаны детали. Помада смазана. Тушь потекла. Подпись: «Когда спадают маски». Импульс: ТЫ НАРИСОВАЛА СЕБЯ ЧЕРЕЗ 20 ЛЕТ, ДЖИНДЖИ? ЭТО И ЕСТЬ ТВОЕ БУДУЩЕЕ? ЖАЛКОЕ ЗРЕЛИЩЕ. Я смотрю на рисунок. Потом на Джинджер. — Это твоя мать? — спрашиваю я. Голос звучит ровно, заинтересованно. Она поднимает голову. Смотрит на меня. Не мигает. — Нет. Это кризис среднего возраста. У женщины. Обычной. Она отворачивается. Мисс Филлипс подходит, смотрит на рисунок. — О, — говорит она. — Это… Очень выразительно. — Спасибо, — отвечает Джинджер. — Ты часто рисуешь? — Не особо. — А откуда такой образ? Джинджер пожимает плечами. — Видела в кино. Или в жизни. Не помню. Мисс Филлипс кивает. Потом спрашивает: — А как бы ты изобразила кризис среднего возраста у мужчин? Джинджер задумывается. Чешет подбородок. — Если бы я рисовала кризис среднего возраста у мужчин, я бы нарисовала женщин в стрипушнике. Мисс Филлипс смеётся. Громко, открыто. Класс оборачивается. — Остроумно, — говорит она. — Очень остроумно. Импульс: ХА-ХА, КАК ОРИГИНАЛЬНО. ЛУЧШЕ УЖ В СТРИПУШНИКЕ, ЧЕМ БЫТЬ СТАРОЙ 40-ЛЕТНЕЙ ДЕВОЙ. Я возвращаюсь к своему листу. Что рисовать? Что скажет мисс Филлипс о моём «внутреннем мире»? Я не хочу ни с кем делиться тем, что у меня в голове. Это опасно. Я смотрю на Ханну. Она закончила свой рисунок и теперь сидит, покусывая колпачок ручки. Бабочки в волосах. Бабочки. Я начинаю рисовать. Портрет. Её портрет. Профиль, волосы, плечи. Без бабочек. Просто она. Серьёзная, сосредоточенная. Без этой её вечной улыбки. Рисую быстро. У меня всегда хорошо получалось рисовать. В психушке это было единственное, что мне разрешали. Не считая чтения, конечно. Бумага, карандаши. Часами. День за днём. Я научился. Когда рисунок готов, я накрываю его листом. Мисс Филлипс проходит по рядам. — Гэри? Что у тебя? — Я… — я опускаю глаза. — Я стесняюсь. — Не стесняйся. Здесь все свои. Я медленно убираю лист. На меня смотрят. Ханна — первая. Её глаза расширяются. — Это… — она прижимает ладони к щекам. — Это я? — Да, — говорю я тихо. — Я… Надеюсь, ты не против. Она смотрит на рисунок. Потом на меня. Щёки розовеют. — Он красивый, — говорит она. — Я… Мне очень нравится. — Правда? — Правда. Мисс Филлипс наклоняется, рассматривает. — Хорошая работа, Гэри. Очень тонко. Передаёт характер. Я улыбаюсь. Робко. Застенчиво. — Спасибо. Класс гудит. Кто-то свистит. Ханна краснеет ещё сильнее. — Можно… — она запинается. — Можно, я заберу его? — Конечно. — Я протягиваю рисунок. Наши пальцы почти касаются. — Я для тебя рисовал. Она берёт лист. Смотрит. Потом говорит: — Гэри… Ты не хочешь сходить куда-нибудь после уроков? Ну… В кафе? Поговорить? Я поднимаю глаза. Удивлённо. — Конечно. С удовольствием. Она улыбается. Ослепительно. Импульс: ТЫ УЖЕ В МОЕЙ ВЛАСТИ, КУКОЛКА. САМА ПРИШЛА. САМА ПРЕДЛОЖИЛА. КАК ЛЕГКО ТЫ КУПИЛАСЬ НА ЭТУ ЛИЧНОСТЬ. Я ПРИДУМАЛ ЕЕ СПЕЦИАЛЬНО ДЛЯ ТЕБЯ. РОБКИЙ И ЗАСТЕНЧИВЫЙ ХУДОЖНИК С ТЕМНЫМ ПРОШЛЫМ, КОТОРОГО НУЖНО СПАСТИ ОТ САМОГО СЕБЯ. СПАСАЙ МЕНЯ. ДАВАЙ. — Отлично, — говорю я. — Я знаю одно место. «Отмороженное». Там хорошее мороженое. — Договорились! ИМПУЛЬС: ЧТО ЗА ИДИОТСКОЕ НАЗВАНИЕ? Она кладёт рисунок в папку. Аккуратно. Я смотрю на Джинджер. Она смотрит на меня. Взгляд — спокойный, немигающий. Потом она отворачивается к окну. Урок заканчивается. Мы выходим в коридор. Я иду рядом с Ханной. Она что-то рассказывает про тренировку. Я киваю, улыбаюсь, делаю вид, что слушаю. Впереди — Джинджер. Она идёт, надев наушники. Пританцовывает. Напевает что-то под нос. Прямо по коридору, где люди. Не смотрит по сторонам. Раскачивается. Ей всё равно, что на неё смотрят. Ей всё равно, что её считают странной. Импульс: У НЕЕ ЧТО, АУТИЗМ? У МЕНЯ В ДУРКЕ БЫЛ ТАКОЙ СОСЕД ПО ПАЛАТЕ. ПОСТОЯННО РАСКАЧИВАЛСЯ, ОБНЯВ КОЛЕНИ И МЫЧАЛ, ПУСКАЯ СЛЮНУ Она не смотрит, куда идёт. Врезается в кого-то. — Ауч! Джонни Винсент. Он выронил из-за уха сигарету, она упала на пол. Джонни недовольно морщится. — Бляха. Аккуратней. Джинджер снимает наушники. Смотрит на него. Потом на сигарету. — Извини, красавчик. Она пожимает плечами. Идёт дальше. Чуть вприпрыжку. Джонни смотрит ей вслед. У него сейчас… Сложный период с Лолой. Я слышал, сидя за столом с Ханной. Они то сходятся, то расходятся. Лола флиртует с другими, Джонни бесится. Сегодня они, кажется, опять поругались. Он смотрит на Джинджер. Долго. Потом поднимает сигарету. Суёт за ухо. — Странная, — бормочет он. Но в голосе нет злости. Импульс: А ЕСЛИ БЫ ЭТО УСЛЫШАЛА ЛОЛА? И ПРИРЕВНОВАЛА БЫ. БЫЛА БЫ ДРАКА... ЛЕТЕЛИ БЫ В СТОРОНУ КЛОЧКИ ВОЛОС. Я беру Ханну за руку. Легко. Ненавязчиво. — Пойдём? Она улыбается. Кивает. Мы выходим на улицу. Кафе-мороженое «Отмороженное». Соответствуют названию лишь отчасти. Здесь странный поп-арт композиции на стенах. Пахнет вафлями и ванилью. Мы садимся у окна. Я заказываю шоколадное мороженое с орехами. Ханна — клубничное с мятой. — Гэри, ты не представляешь, — говорит она, — у нас такие тренировки! Мэнди говорит, у меня отличная растяжка. И прыгаю я высоко. Она думает, я смогу быть в основной группе. — Это здорово, — говорю я. — Ты, наверное, очень стараешься. — О да! Я каждый день занимаюсь. Даже дома. Она с энтузиазмом рассказывает. Я киваю, улыбаюсь. Думаю о другом. ИМПУЛЬС: СКУЧНО. ВОТ БЫ НА НЕЕ ОБРУШИЛСЯ ПОТОЛОК. — А ещё, — она понижает голос, — через месяц у меня день рождения. И я думаю, кого позвать. — День рождения? — Да. Мы с… — она запинается, — с сестрой двойняшки. Но мы празднуем отдельно. У нас разные компании. ИМПУЛЬС: У ЕЕ СЕСТРЫ ЕСТЬ КОМПАНИЯ? ЧТО-ТО НЕ ЗАМЕТИЛ. — Понимаю. — Я ещё не решила, кого пригласить. Ну, девочек из чирлидинга, конечно. И парней из команды. Может, кого-то из... Компании того мальчика, Дерби. И ещё… — она смотрит на меня, — может, тебя? — Меня? — удивляюсь я. — Ты уверена? — Конечно! — она улыбается. — Ты же мой друг. Самый… Понимающий. Она тянется ко мне через стол. Берёт за руку. — Мне с тобой легко, Гэри. Ты не такой, как другие парни. Ты слушаешь. И понимаешь меня. — Я рад, — говорю я. И это почти правда. — Я сейчас, — она встаёт. — На секундочку буквально. Она отходит к выходу. Достаёт телефон. Я смотрю на её мороженое. Оно тает. Розовая лужица растекается по тарелке. Иду в туалет. Чтобы помыть руки. И чтобы просто хоть что-то поделать. Не знаю, куда себя деть. Захожу. В туалете никого. Окно приоткрыто — сверху, под потолком. Слышны голоса с улицы. Её голос. — …Джинджер, плачу тебе, чтобы ты не приходила. Двадцать баксов. И не больше… Не позорь меня… Я серьёзно… Пауза. — Чёрт, ты же всё равно ненавидишь праздники… Ты же сама сказала, что твой любимый праздник — это поминки… Потому что кормят бесплатно и все молчат… Пауза. — Что значит «хочешь приехать всё равно»?.. А. Отец нас обеих отвезёт домой?.. Ну, могла бы сказать, что заболела… Ладно… Ну только если не будешь мешаться… Ага… Голос замолкает. Шаги удаляются. Я стою у раковины. Открываю кран. Мою руки. Двойняшки. День рождения в один день. Ханна готова платить сестре, чтобы та не приходила. А Джинджер… Ей всё равно. Её любимый праздник — поминки. Потому что кормят бесплатно и все молчат. Импульс: КАКАЯ МИЛАЯ СЕМЕЙКА. ЗНАЧИТ, СЕСТРЫ ВРАЖДУЮТ. ЭТО МОЖНО ИСПОЛЬЗОВАТЬ. Я вытираю руки. Смотрю на себя в зеркало. Ханна — это вход. Это ключ. Она популярна, её принимают, она нужна Мэнди и её компании. Через неё я получу доступ к чирлидершам, к мажорам, к качкам. Она — мой билет. Я выхожу из туалета. Ханна уже сидит за столиком. — Извини, — говорю я. — Долго меня не было? — Ничего. Я позвонила сестре. Насчёт дня рождения. — И как? — Всё нормально. Она придёт. — Ханна улыбается, но улыбка какая-то натянутая. — Надеюсь, она не будет меня позорить. — Думаю, всё будет хорошо, — говорю я. — Ты прав. — Она сжимает мою руку. — С тобой я чувствую себя спокойно. Я улыбаюсь. Застенчиво. Благодарно. Импульс: ТЫ ПОНЯТИЯ НЕ ИМЕЕШЬ, С КЕМ СВЯЗАЛАСЬ, ТУПИЦА. НО НИЧЕГО. СКОРО УЗНАЕШЬ. — Ещё мороженого? — спрашиваю я. — Давай. Она смеётся. Я заказываю ещё порцию. За окном темнеет. Начинается дождь. Мы сидим в уютном кафе, едим мороженое, болтаем о ерунде. Ханна рассказывает о Техасе, о школе, о своей мечте стать чирлидершей. Я слушаю. Киваю. Улыбаюсь. Чувствую себя болванчиком. Во всех смыслах. По сути я сейчас и играю роль болвана. Скорее бы дорваться до круга Дерби и его "друзей". А там... Дальше я решу, что с тобой делать, Ханна.