Глава 8. Divide et impera

Ситуацию мало уметь использовать, её надо уметь создавать. (Уинстон Черчилль)

POV от лица Деймона Веста

Сегодня матч. Воздух пахнет дождем, влажной землей и дымом. Трибуны полнятся народом — ученики обеих академий, местные пьяницы, которым больше нечем заняться в субботу, учителя. Я стою на поле, чувствую, как адреналин разгоняет кровь. Еще чуть-чуть и кажется она закипит у меня в венах, как жидкий металл. Сегодня я знаю наверняка лишь одно: мы порвём этих выскочек из Академии Сэинт Кросс. Их квотербек — прыщавый хлюпик, а защита — дырявое решето. Но сначала — выступление наших девчонок. Они выбегают на поле под музыку. Юбки короткие, ноги длинные. Пинки в центре, улыбается, сверкая белыми зубами. Мэнди командует. Ханна, новенькая, старается не отставать. Они задирают ноги, машут помпонами, крича речевку «Булворт — только вперед! Булвортский бык сегодня всех порвет!». Пинки выступает вперед и садится на шпагат. И вдруг. Она начинает ёрзать. Сначала я думаю, что показалось. Но нет. Она трётся задницей о траву, как собака моего отчима, когда та просраться не может. Пинки визжит — тонко, пронзительно, дребезжаще. От ее визга у кого-то в руке лопнул стакан с пивом. — ААА! В траве что, насекомые?! Она вскакивает. Чешет ляжки. Прямо на поле. Перед всеми. Трибуны замолкают на секунду. Потом все начинают ржать. Кто-то свистит. Кто-то из соседней школы кричит: «Эй, принцесса, блохи замучили?» Пинки бежит в раздевалку. Лицо красное, волосы прилипли к губам, глаза на мокром месте. Чирлидерши растеряны. Мэнди хлопает в ладоши, кричит: «Продолжаем!», но без Пинки их номер выглядит как-то… Неполноценно. Они дотанцовывают, но уже без огонька. В воздухе висит неозвученная неловкость. Трибуны гудят. Все шушукаются. Я ухмыляюсь. Ну что ж, бывает. Может, у нее глисты? Надо бы отвести ее к медсестре, а то вдруг она всю команду еще заразит? Но это потом. После игры. Игра наконец начинается. Мы выходим на поле. Первый тайм — нормально. Мы ведём в счёте, защита держится. Тед принимает пас, бежит, уворачивается. Он сегодня в форме — злой, агрессивный, как бульдозер. Не забыл, видимо, про вонючие бомбы ботанов. Хотя их шпынять с нами не пошел. Сказал, что «у него свидание с Мэнди и ему некогда». Типичный подкаблучник. И тут происходит пиздец. Второй тайм. Мяч летит к Теду. Он вытягивает руки, ловит — и внезапно замирает. Тянется одной рукой и чешет промежность. Не просто чешет. Трётся. Прямо на поле. Как будто у него там пожар в трусах. Мяч пролетает мимо Теда. Защитник из Святого Креста подхватывает, бежит в нашу зону. Забивает нам гол. Я смотрю на Теда. Он продолжает чесаться. Тренер Макнил орёт на нас благим матом, но Тед его не слышит. Или ему плевать. Ну да, изучать содержимое своих трусов посреди поля явно более интересное занятие, чем игра. И где теперь твоя папочка-тренер, Томпсон? Что бы он сказал на это? Игра продолжается. Тед чешется каждые две минуты. Мы проигрываем. Трибуны свистят. Кто-то орёт: «Томпсон, у тебя там мандавошки?» Я жестко угораю. Вот так, Тед. Вот так, король. Твоя корона съехала набекрень, а под ней — вши. Или блохи. Не знаю, в чем разница. Тренер Макнил свистит нам. Мы проиграли — 14:21. Позорище Глухое молчание. Раздевалка. Все пялятся на Теда. Никто ничего не говорит, потому что его все боятся, но я чувствую напряжение, висящее в воздухе. Тренер зашёл на минуту, сказал, что мы «тестостероновые дегенераты», и ушёл. Теперь сидит у себя в кабинете, наверное, пьёт. Кофе или водку. Какая разница? Я смотрю на Теда. Он стоит у шкафчика, расстегнул штаны, пытается рассмотреть, что там такое. Как обезьяна, честное слово. — У тебя там что, блять, мандавошки, Томпсон? — говорю я громко. — Нашёл время яйца чесать. Или у тебя педикулёз? Тед поднимает голову. Глаза злые, красные. — Я не педик! — Дебил, педикулез это не про это! — Заткнись, Деймон. — Ой, обиделся, нюня. — Я ухмыляюсь. — А что так? Сам на поле чесался, как гамадрил. Все видели. Кейси хихикает. Бо опускает глаза. Дэн смотрит в пол. Тед делает шаг ко мне. Я не двигаюсь. — Ещё слово, — рычит он, — и я тебе эти прикольчики обратно в глотку запихаю. — Полегче, — говорю я. — Я не враг, бро. — Точно, бро? — Точно, бро. Просто прикалываюсь. Че ты, шуток не понимаешь? Он отворачивается. Я смотрю на его спину, на широкие плечи, на эти блестящие от капелек пота дельтовидные мышцы. Хочется плюнуть. Или облизнуть... Что? Неважно. Внезапно замечаю конверт. Он лежит на скамейке. Обычный почтовый конверт. Без подписи. Поднимаю. Внутри — деньги. Тридцать баксов. И записка. Хочу прочитать. Но вспоминаю, что не умею. Ну то есть умею. Но не очень хорошо. Подзываю Бо. Он у нас типа за умного. Он читает вслух записку. Затем смотрю на Теда. Тот стоит перед зеркалом и качает бицепс, держа в руке гантелю. Вот же идиот. — Тед, — говорю я. — Иди сюда. Он подходит. Я показываю ему конверт. — Это что? — хмурится он. — Кто-то вас подставил. И Пинки. И тебя. — Кто? — Не знаю. Но смотри... Я показываю пальцем на мусорку. Там пакетик от порошка. — И это. — Я веду его к душевой. На кафеле — следы. Грязные, большие. — Размер сорок восьмой, наверное. Кто такую обувь носит? Тед смотрит. Лицо темнеет. — Рассел Нортроп, — говорит он. — У него лапы как лопаты. Я видел. — Или кто-то из его банды. Или… — Я не договариваю. — Или кто? — Или кто-то нанял их. За тридцать баксов. Тед сжимает кулаки. — Я найду этого ублюдка! — Ищи. — Я отхожу к шкафчику. — А я пока подумаю, как нам отыграться. Но внутри — ликование. Тед унижен. И теперь он будет метаться, искать врагов. А я буду смотреть.

POV от лица Беатрис Трюдо

Мы стоим на трибуне. Я, Баки, Элджи, Корнелиус. Фатти жует попкорн, и крошки летят во все стороны. Эрнест сидит отдельно — делает вид, что смотрит на игру, но я знаю, что он смотрит на Мэнди. Джинджер рядом со мной, в наушниках. Отбивает ритм ногой под музыку в ушах. Ей всё равно. Пинки начинает чесаться. Я смотрю, открыв рот. Сработало. Сработало! О боже мой! Фатти хихикает, давится попкорном. — Ядрёный стафф мы смастерили, — шепчет он. — Теперь они знают, почём фунт чесотки. — Тихо, — шиплю я. — Услышат же. Потом Тед начинает чесаться. Я зажимаю рот рукой. О боже. Это работает. Они оба чешутся. На поле. Перед всеми. Джинджер снимает наушники. Смотрит на поле. Потом на меня. — Странно, — говорит она достаточно громко. — Что они оба одновременно зачесались? Правда? — Она хлопает глазами, невинно, как кукла. — Они встречаются что ли? Я смотрю на неё. Потом на поле. Потом снова на неё. — Нет, — говорю я. — Тед встречается с Мэнди. А ты на что намекаешь? О боже! Прикладываю ладошку ко рту. Сердце колотится. Она что, подставляется? Нарочно? Это часть плана? Я не знаю! Я ничего не знаю! Я ничего не контролирую! А вдруг услышат? А вдруг узнают? А вдруг нас побьют? — Ой, не, — Джинджер машет рукой. — Тогда это полный бред. Забудь! Я зря это ляпнула. Боже, боже… Она надевает наушники обратно. Я смотрю на неё. Никогда не пойму эту девочку. Рядом стоят Кристи и Анджи. Они переглядываются. Кристи улыбается. Той самой улыбкой — когда она уже придумала, какую сплетню запустить. Внутри у меня всё сжимается. Это же входит в наш план. Это часть плана. Да? Но на душе все равно тревожно.

POV от лица Кристи Мартин

Я слышала. Я всё слышала! Тед и Пинки? Чешутся одновременно? В интимном месте? ОМГ! Я поворачиваюсь к Анджи. Она смотрит на меня расширенными глазами. — Ты слышала? — шепчу я. — Слышала. — Что это может значить? — Не знаю. Но… Может, они… Ну, делают это? И заразились друг от друга? Мы переглядываемся. Потом смотрим на Пинки. Она уже вышла из раздевалки, сидит на скамейке, плачет. Ханна её утешает. Мэнди ходит туда-сюда, злая. Тед что, изменяет Мэнди? Я подхожу ближе. Прислушиваюсь. — …я не понимаю, что это было! — всхлипывает Пинки. — В траве наверняка были клещи! Или жуки! Я больше никогда не сяду на эту траву! Я больше не выйду на поле! — Тихо, тихо, — говорит Ханна. — Всё хорошо. — Не хорошо! На меня все смотрели! Все! Мэнди останавливается. — Пинки, успокойся. Никто ничего не заметил. — Заметили! Я видела! Они смеялись! — Ладно, — Мэнди вздыхает. — Забудем. Игра проиграна, это хуже. Внезапно Пинки замирает. Смотрит куда-то в сторону. — Что? — спрашивает Ханна. — Та девочка… — Пинки встаёт. — Та, сестра твоя. Она что-то сказала про меня. Я видела. Она шепталась с той ботаничкой. — Джинджер? — Ханна хмурится. — Она просто… Странная. — Она сказала, что я сплю с Тедом! — Пинки сжимает кулаки. — Я слышала! Она громко сказала! «Они встречаются что ли?» Ханна бледнеет. — Не может быть… — Может! Иди и приведи её сюда. Сейчас же! Ханна колеблется. Смотрит на Мэнди. Мэнди кивает. — Иди. Твоя сестра — твоя проблема. Ханна уходит. Я стою, смотрю, слушаю. Это будет грандиозно. Через минуту Ханна возвращается. Тащит за руку Джинджер. Та вырывается. — Отпусти. — Ты должна извиниться! — За что? — За то, что ты распространяла… Эти гнусные сплетни. — Я не распространяла сплетни. — Джинджер выдёргивает руку. — Я просто спросила у подруги, встречаются ли Тед и Пинки. И она сказала — нет. Вопрос закрыт. — Ты их оклеветала! — Оклеветала? — Джинджер смотрит на Ханну. Взгляд — спокойный, почти скучающий. — Серьёзно? Задать вопрос — это уже клевета? Мэнди выступает вперёд. — Значит, так, мелкая паскуда. Ты сейчас извинишься перед Пинки. Или… — Или что? — Или я сделаю так, что ты пожалеешь. Джинджер смотрит на Мэнди. Потом на Пинки. Потом на Ханну. — Извини, — говорит она. Без выражения. — Я не хотела тебя обидеть. Просто спросила. — Недостаточно, — шипит Мэнди. — Ханна, держи её. Ханна замирает. — Что? — Держи свою сестру. Или ты не хочешь быть в команде? Ханна медленно берёт Джинджер за плечи. Та не сопротивляется. Мэнди достаёт жвачку изо рта. Розовую, липкую. Залепляет в волосы Джинджер. Прямо у корней. Прямо на макушке. Джинджер не моргает. — Только ещё раз попробуй ляпнуть что-то про меня или моих подруг, — Мэнди толкает её. Джинджер падает на землю. — Я тебе, сука, джихад устрою. Ты меня поняла? А теперь пошла вон! Джинджер поднимается. Смотрит на Ханну. Ханна отводит глаза. Джинджер молча уходит. Жвачка в волосах. Руки дрожат. Я смотрю ей вслед. Ну и семейка. Одна сестра предает другую. Пфф... Но мысль про Пинки и Теда... Она интересная. Спасибо за идею для сплетен, Джинджер. Мне как раз стало скучно.

POV от лица Гэри Смита

Я не был на матче. Смысл? Смотреть, как обезьяны бегают за мячом? Удел плебса. Я сидел в библиотеке, читал «Государство» Платона. Перечитывал. Дедушка рекомендовал. Сказал: «Гэри, если хочешь управлять людьми, начни с изучения основ». Идиот. Он думает, я буду управлять людьми легально. Потом пришла Ханна. Взволнованная, красная. Рассказала, что случилось на матче. — …и Тед начал чесаться, и Пинки тоже, и все видели, и мы проиграли, и в раздевалке нашли конверт с деньгами и запиской, и следы от больших ботинок… — Следы? — переспрашиваю я. — Да, грязные. Размер сорок восьмой, говорят. Интересно. Кто-то подставил качков. И Пинки. Чесоточный порошок — почерк ботанов. Но деньги и записка… Следы больших ботинок — размер Рассела Нортропа. Значит, либо хулиганы, либо кто-то нанял хулиганов. Кто враждует с качками? Мажоры? Понтовые? У понтовых с мажорами старая вражда. Но стали бы мажоры позорить Пинки? Она же кузина Дерби, она своя. Нет, мажоры не тронут своих. Даже если Дерби с Пинки не в ладах. Она же часть семьи и все такое. А мажоры гордятся репутацией семьи. Кто в контрах с Пинки? Лола. Лола ненавидит Пинки. Все знают. Пинки с Лолой не раз ссорились. Могла ли Лола подговорить Джонни, чтобы опозорить Пинки? А заодно и качков? Джонни ревнивый, вспыльчивый, мог бы… Если бы Лола, например, начала бы флиртовать с кем-то из качков, а потом, когда Джонни приревновал бы, она сманипулировала бы им... Но деньги. Тридцать баксов — сумма небольшая. Кто-то скинулся? Или один человек отдал свои накопления. Для мажоров тридцать баксов — мелочь. Для понтовых — ощутимее, но тоже потянут. А если это ботаны? У них денег нет. Все качки и хулиганы отнимают. Значит, либо понтовые, либо мажоры, либо наняли кого-то. Но стали бы понтовые платить кому-то, чтобы подставить кузину Пинки? Они слишком прямолинейны для таких схем. Да и нищие как церковные крысы. К тому же.. Причем здесь Тед? Босс. Кто может быть боссом? Я откладываю книгу. — Ханна, — говорю я. — А Пинки как? Она сильно расстроена? — Очень. Она плачет. Мэнди её успокаивает. — Мэнди? — уточняю я. — Она была с ней? — Да. Мы все были. Ханна что-то не договаривает. Я вижу. Она отводит глаза, теребит прядь волос. Что-то случилось. Что-то, о чём она не хочет говорить. Потом, позже, я встречаю в коридоре Константиноса Бракуса. Он в красном костюме Булвортского быка — талисман команды. Костюм дурацкий, огромная голова болтается сзади на ремне. Константинос выглядит угрюмо, как всегда. Но сегодня особенно. — Эй, Бракус, — окликаю я. — Ты чего такой кислый? Он поднимает на меня глаза. Тяжёлые, заплаканные, что ли? — Пинки даже не посмотрела на меня, — говорит он. — Я сегодня хорошо постригся. Думал, она заметит. А она… Ей было не до меня. Она чесалась. Он вздыхает. Я с трудом сдерживаю смех. — Жалко её, — говорю я. — Такое унижение. — Да. — Константинос кивает. — Она, наверное, очень расстроена. Но она даже не взглянула на меня. Даже когда я стоял рядом. — Слушай, — говорю я. — Может, потусуемся как-нибудь? Вдвоём. Если тебе хреново, я могу выслушать тебя. Константинос смотрит на меня с подозрением. — Зачем тебе со мной тусоваться? Я никто. — Ты — талисман команды. Ты не никто. Ты — Булвортский бык. Что такое футбольная команда без своего талисмана? Просто... Кучка парней, кидающих мяч. Он думает. Слегка выпрямляется. Потом пожимает плечами. — Ладно. Можно. — Отлично. Кстати, — я понижаю голос, — ты не знаешь, что случилось с сестрой Ханны? С Джинджер? Она сегодня ходит с жвачкой в волосах. Странно. Константинос оживляется. — А, это! Я видел! Мэнди заставила Ханну держать её, а сама залепила жвачку. Прямо на глазах у всех. А потом толкнула. Я внутренне напрягаюсь. Лицо остаётся спокойным. — Ханна держала сестру? — Да. Она не хотела, но Мэнди сказала, что иначе её не возьмут в чирлидерши. И Ханна согласилась. — Понятно, — говорю я. — Спасибо, Константинос. Ты очень помог. — Ага. — Он уходит, волоча за собой красную голову быка. Я стою. Думаю. Ханна не сказала мне. Скрыла. Она помогла унизить собственную сестру. А потом пришла ко мне и сделала вид, что всё нормально. Импульс: ЧТО ЗА СУКА. ОНА ТАКАЯ ЖЕ, КАК ВСЕ. ПРИТВОРЯЕТСЯ ДОБРОЙ, А САМА… И ОНА СОВРАЛА МНЕ. ОНА ЧТО-ТО ПЛЕТЕТ ЗА МОЕЙ СПИНОЙ? ОНА ВЕДЕТ СВОЮ ИГРУ? ОНА ТАКОЙ ЖЕ ИГРОК КАК И Я? НЕТ. ОНА ПРОСТО ЛИЦЕМЕРКА. И ХОЧЕТ БЫТЬ ХОРОШЕЙ ДЕВОЧКОЙ. А МНЕ ПЛЕВАТЬ. ТЫ ДОЛЖНА БЫТЬ ИНСТРУМЕНТОМ. МОИМ ПОСЛУШНЫМ ОРУДИЕМ. Но я сдерживаюсь. Я улыбаюсь. Я иду к Ханне. Она сидит на подоконнике в конце коридора, листает какой-то журнал. — Ханна, — подхожу я. — Можно поговорить? — Конечно, Гэри. — Она улыбается. Улыбка — ослепительная, но я теперь вижу трещины. — Я слышал, что случилось. С твоей сестрой. Мне жаль. Она бледнеет. — Ты… Откуда? — Константинос рассказал. Он всё видел даже в этом костюме. Ханна опускает глаза. — Это… Это не я. Мэнди заставила. Я не хотела. — Я знаю, — говорю я мягко. — Ты добрая. Я это чувствую. Просто… Тебя заставили сделать то, что ты не хотела. Она поднимает глаза. В них — слёзы. — Ты не злишься на меня? — Нет. — Я беру её за руку. — Я злюсь на Мэнди. Она манипулирует тобой. — Она… Она просто хочет, чтобы команда была сплочённой. — Сплочённой? — Я усмехаюсь. — Заставляя тебя унижать сестру? Это не сплочение, это тирания. Ханна молчит. — Знаешь, — продолжаю я, — Мэнди, наверное, не просто так такая строгая ко мне. Не разрешает мне приходить на тренировки. Может, я и вправду сделал что-то плохое? И я даже этого не помню. — Нет, — Ханна качает головой. — Ты хороший. Я знаю. — А она тебя не обижает? — спрашиваю я. — Мэнди? Ты с ней осторожна? Ханна вздыхает. — Иногда… Она бывает резкой. Но она хорошая. Просто… Перфекционистка. — Ханна, — я сжимаю её руку. — То, что она заставила тебя сделать сегодня… Это неправильно. Ты должна быть осторожнее с ней. — Я знаю. Но я хочу быть в команде. Я хочу… — Я понимаю. Ты хочешь вписаться. — Я смотрю ей в глаза. — Но унижать свою сестру — это не метод. Ты же понимаешь? Она кивает. Слёзы текут по щекам. — Мне очень стыдно. — Знаю. — Я вытираю её слезу пальцем. — Но ты можешь всё исправить. Поговори с сестрой. Извинись. — Она не простит. — Попробуй. Ханна всхлипывает. — Ты прав. Я… Я попробую. — И ещё, — говорю я. — Насчёт Мэнди. Может, мне с ней поговорить? — Нет! — Ханна хватает меня за руку. — Не надо. Пожалуйста. Ты только сделаешь хуже. — Ладно. — Я вздыхаю. — Но будь осторожна. — Буду. Она улыбается сквозь слёзы. Я улыбаюсь в ответ. Импульс: ТЕПЕРЬ ТЫ МОЯ. ТЫ БОИШЬСЯ МЭНДИ, ДАЖЕ ЕСЛИ СЕБЕ В ЭТОМ НЕ ПРИЗНАЁШЬСЯ. И Я БУДУ ИГРАТЬ НА ТВОЕМ СТРАХЕ ПЕРЕД НЕЙ. И тут приходит мысль, изящная в своей гениальности. Ханна — пешка. Но пешка может стать ферзем, если продвинуть ее до конца игрового поля. И тогда она сможет сослужить мне службу. Нужно лишь устранить Мэнди. Я улыбаюсь своим мыслям. Гениально. Коварно. В моем стиле. Игра продолжается. Но только я знаю ее правила.

POV от лица Эрнеста Джонса

Обсерватория. Наше убежище. Мы собрались после матча. Фатти принёс чипсы — целых три пачки. Элджи купил газировку в автомате на оставшиеся у него монетки. Всем по банке. Наш скромный пир. Наша первая громкая победа. И нас никто не заподозрил! Я сижу во главе стола. Моё кресло. Мой трон. — Ну что, амиго? — поднимаю стакан. — Операция «Генитальный зуд» успешно выполнена. Предлагаю выпить за победу интеллекта над грубой силой. — Ура! — кричат ботаны. Чокаемся. Фатти проливает газировку на рубашку, но ему всё равно. Он берет ворот ткани в рот и облизывает мокрое пятно. Животный канал: КАКАЯ МЕРЗОСТЬ. — Что дальше? — спрашивает Тэд Карлсон, размахивая линейкой. — Дальше — фабрикация улик, — говорю я. — Мы должны сделать так, чтобы качки подумали на хулиганов. Рассел Нортроп — идеальный кандидат. Размер ноги, тупость, агрессивность. Мы уже оставили им улику в виде следов от обуви. Но нужно больше улик. Больше доказательств. Джинджер сидит на коробке в углу. Она сегодня какая-то… Другая. Понурая. Волосы короче, что ли? Постриглась? Ей идёт. Она берёт мою карту. Карандашом начинает что-то чертить. — Эй, осторожнее, я… — Слушайте сюда. — Она не поднимает головы. — Следующий шаг в нашем плане: фабрикация улик того, что это был Рассел Нортроп. Но так же у нас открывается перспектива второго фронта работ: фабрикация улик того, что это делал Дэвис Уайт. — Ты хочешь… — я сглатываю. — Расколоть группировку хулиганов изнутри? — Ну да. — А если нас спалят? — А если нет? — Она поднимает голову. Смотрит на меня. В глазах — холод. — А если да? — А если да, то что вы теряете? — Она усмехается. — У вас отнимут деньги на обед? Мокнут головой в унитаз? Сюрприз: они это и так всё делают. Я смотрю на неё. Она права. Чёрт возьми, она права. Внезапно Беатрис, которая до этого молчала, тихо говорит: — Джинджер… Я видела, что случилось после матча. — Не надо, — отмахивается Джинджер. — Твоя сестра… Она держала тебя, пока Мэнди залепляла жвачку в волосы. В обсерватории наступает тишина. — Что? — я поворачиваюсь к Беатрис. — Это правда? — Да. Я видела. И Кристи видела. И все. Я смотрю на Джинджер. Она сидит, не поднимая головы. — Джинджер… Это ужасно. — Да плевать. — Голос её звучит ровно. — Это лишь издержки работы. — Но Джинджер… — начинает Беатрис. — Плевать. — Она сжимает карандаш. — Плевать. ПЛЕВАТЬ! Она пинает ящик. Тот с грохотом летит в угол. Все вздрагивают. Элджи сжался в комок как перед ударом. Джинджер встаёт. Глаза горят. — Я не буду мстить напрямую. Не дождутся, суки. — Голос дрожит, но не от слабости. От ярости. — Я буду уничтожать каждую по очереди. Медленно. Со вкусом. И когда они будут рыдать и задаваться вопросом: «За что мне это, ведь я такая хорошая девушка?»… Только я буду знать ответ. Только я. Она садится обратно. Берёт карандаш. Продолжает чертить карту. Тишина. Я смотрю на неё. И внутри что-то холодеет. Рациональный канал: она опасна. Очень опасна. Но сейчас она на нашей стороне. Значит, мы должны использовать её, пока она не повернулась против нас. А потом... Потом — посмотрим. Животный канал: СТРАШНО. Я БОЮСЬ. ОНА УБЬЁТ МЕНЯ, ЕСЛИ Я ЕЁ ПРЕДАМ. НО У НЕЁ ТАКИЕ ГЛАЗА… И СИСЬКИ. НЕТ, НЕ НАДО ОБ ЭТОМ ДУМАТЬ. ДУМАЙ О СТРАТЕГИИ. О ВЛАСТИ. КОГДА-НИБУДЬ Я БУДУ ПРАВИТЬ ЭТОЙ ШКОЛОЙ. МЕРИТОКРАТИЯ. УМНЫЕ БУДУТ НАВЕРХУ. ТУПЫЕ — ВНИЗУ. И НИКТО НЕ ПОСМЕЕТ МЕНЯ УНИЖАТЬ. ДАЖЕ ДЖИНДЖЕР. ОСОБЕННО ДЖИНДЖЕР. — Эрнест, — говорит она. — Ты слушаешь? — Да. — Я моргаю. — Продолжай. — Пока — затаимся. — Почему? У нас же все получилось! — восклицаю я. — Сейчас они особо бдительны. Нужно заняться информационной войной, — говорит она, массируя виски —Информационной... Войной? То есть слухами? Что ж... Это можешь оставить нам. Мы знаем, как слухи работают в этой школе, как никто другой. Информационные потоки — наша стихия. Я отворачиваюсь. — А пока что... Амиго, — говорю я. — Давайте выпьем за нашу победу. И за все последующие. Мы молча чокаемся. Газировка сладкая, с пузырьками. Газы щекочут язык и губы. А в голове — одна мысль: что будет, когда Джинджер закончит войну? Чего она хочет? Использует ли она нас для своих целей? И я не хочу знать ответ.