Глава 18. Panem et circenses

Жизнь — как пьеса: не то важно, длинна ли она, а то, хорошо ли сыграна

(Луций Анней Сенека)

POV от лица Эрнеста Джонса

Я стою в толстовке, чёрных очках и зелёном пуховике. Снег сыпет за шиворот, потому что я не надел шарф, хотя мама сказала мне его носить. Да, я рискованный парень. Такова моя участь теперь. Хожу по лезвию ножа. Животный канал: МАМА МЕНЯ УБЬЁТ, ЕСЛИ УЗНАЕТ, ЧТО Я НЕ НАДЕЛ ШАРФ. ОНА УБЬЁТ МЕНЯ БЫСТРЕЕ, ЧЕМ ЛЮБОЙ ИЗ ЭТИХ ГАМАДРИЛОВ ИЗ КОМАНДЫ "БУЛВОРТСКИХ БЫКОВ". У НЕЁ ЕСТЬ РЕМЕНЬ. И ОНА ЗНАЕТ, КАК ИМ ПОЛЬЗОВАТЬСЯ. Оглядываюсь по сторонам. Ко мне подходит Фатти. Он тяжело дышит, щёки красные. Он кашляет и рвано дышит, пуская пар изо рта. Видимо, бежал. — Принёс? — спрашиваю я. — Так точно, босс. — Фатти протягивает маленькую бутылочку с мутной жидкостью. — Собачий мускус. Отборный концентрат. Тестировал его на тараканах в общежитии. В общем... Это еще и эффективное средство от тараканов. Универсальное средство, хе-хе. — Отлично. Но тараканы это тараканы. Они, конечно, могут пережить и апокалипсис. Но... Нам нужны полевые испытания. На людях. Му-ха-ха-ха. — И на ком мы будем тестировать нашу... продукцию, босс? Я смотрю на Пината Романо. Тот стоит у стены, жуёт жвачку, выдыхает пузыри и лопает их громким «чпоком». Недавно он отнял у Дональда деньги на обед, сказав, что ему они нужнее, потому что у него кончились сигареты. И я это запомнил. — На нём, — киваю я. — И... Как мы это сделаем? Я ничего отвечаю и молча достаю из кармана игрушечную рацию с наклейками в виде машинок. Взял у младшего брата. На удивление, рации оказались рабочими. Да здравствует технологический прогресс! Нажимаю кнопку. — Приём, амиго, как связь? Из рации раздаётся шорох, потом кряхтенье и голос Дональда: — Приём. Всё слышно. — Отлично. Сейчас вы подожжёте мусорку. — Эээ... — голос Дональда запинается. — Мне не послышалось, босс? — Нет. Я серьёзен как никогда. Это будет отвлекающий манёвр. Эти приматы с уложенным гелем волосами не удержатся от того, чтобы посмотреть на пожар. В это время Фатти обрызгает велосипед Пината Романо. Ваша цель — проследить за ним и пронаблюдать, как наш стафф сработает. В том районе куча собак. — А если они на нас нападут? — голос Дональда становится тоньше. — Вздох. — Я смотрю на Фатти. — Я дам тебе звуковой отпугиватель. И транспорт... Тоже обеспечу. Но к вечеру жду устный доклад. Я отключаю рацию и смотрю в угол. Там стоит велосипед моей младшей сестры Митси. Выкрашенный в жвачно-розовый цвет, с корзинкой на руле, в которой обычно она возит свою куклу. Да. Это и есть наш «корпоративный транспорт». Рациональный канал: ну а куда деваться, если мелким дают больше денег на карманные расходы? У меня вообще велосипеда никогда не было. Хотя я и не просил. Но когда-то мне тоже было десять, и когда я попросил телескоп, то мне не купили. Животный канал: ДОНАЛЬД БУДЕТ ЕХАТЬ НА РОЗОВОМ ДЕВЧАЧЬЕМ ВЕЛОСИПЕДЕ ПО САМОМУ КРИМИНАЛЬНОМУ РАЙОНУ ГОРОДА, ЧЁРТ ВОЗЬМИ. НО РАДИ ВЕЛИКОЙ ЦЕЛИ МОЖНО ПОЖЕРТВОВАТЬ ОСТАТКАМИ ДОСТОИНСТВА. ДЕРЖИСЬ, БРАТ. Я С ТОБОЙ. МЫСЛЕННО, КОНЕЧНО. НО ВСЕ ЖЕ. И вот, уже потемнело. Я стою у ворот школы. Снегопад усилился. Я пытаясь согреться. Ноги замёрзли. Я переминаюсь с ноги на ногу, как пингвин. Снег хрустит под ногами. Животный канал: Я НЕ ЧУВСТВУЮ НОГ. НАДЕЮСЬ, ПАЛЬЦЫ НЕ ПРИДЁТСЯ АМПУТИРОВАТЬ. Шевелю большими пальцами ног. Они упираются в носки ботинок. Фух. Вроде бы все в порядке. Вдалеке показывается велосипед. Дональд. Он маневрирует так, будто за ним гонится стая голодных волков. Или полиция. Боже, за ним что, хвост? Я напрягаюсь. Он подъезжает ближе. Велосипед жалобно скрипит. И я вижу. Царапины. Большие. Глубокие. Идущие вдоль всей рамы. Розовая краска ободрана до металла. Животный канал: МАМА МЕНЯ УБЬЁТ. ОНА УБЬЁТ МЕНЯ И ПРИПОРОШИТ СНЕГОМ. Я БУДУ ЛЕЖАТЬ В СНЕГУ ДО ВЕСНЫ. А ВЕСНА ЕЩЕ НЕСКОРО. А Я БУДУ ВЕСЬ СИНИЙ, ХОЛОДНЫЙ И ОДИНОКИЙ. МИТСИ ЕЙ НАСТУЧИТ. ПОТОМУ ЧТО ОНА НИКОГДА НЕ ПРОСТИТ МНЕ ПОРЧУ ВЕЛОСИПЕДА. СЕСТРА ЭТО НЕНАДЁЖНЫЙ СОЮЗНИК. ОНА СДАСТ МЕНЯ МАМЕ ЗА ЛИШНЮЮ ПОРЦИЮ МОРОЖЕНОГО. Я сдерживаю панику. Сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Что с транспортом? — спрашиваю я. Голос звучит ровно, но внутри — ураган. Дональд пытается отдышаться. Он сгибается пополам, хватает ртом воздух. — Я еле удрал от этих... Этих... — он машет рукой куда-то в сторону Нью-Ковентри. — Псин. — ...И? — Они... — Дональд выпрямляется. — В общем... Они устроили собачью свадьбу с великом Пината. Я смотрю на велосипед. Потом на Дональда. Потом снова на велосипед. Рациональный канал: наш план сработал. Мускус привлёк псов. Значит, наша формул работает. Животный канал: СОБАЧЬЯ СВАДЬБА? С ВЕЛИКОМ?! ХОТЕЛ БЫ Я ПОСМОТРЕТЬ. ОСОБЕННО ПЕРЕД МОЕЙ ВЕСЬМА СКОРОПОСТИЖНОЙ КОНЧИНОЙ, ПЕРСПЕКТИВА КОТОРОЙ ВИСИТ НАДО МНОЙ АКИ ДАМОКЛОВ МЕЧ. Я стою, смотрю на царапины, и в голове проносится миллион вариантов. Может, притвориться, что меня чуть не сбила машина, пока я ездил на велосипеде сестры? Тогда мама, может быть, меня пожалеет и меньше накажет... Хотя нет, бред. Моя мать — прокурор. Она знает, как ломать людей. И выбивать информацию. Господи, за что?! Я еще так молод! Это несправедливо! Это... — ...Эй, ты слушаешь? — голос Дональда выводит меня из ступора. — А? — я моргаю. — Ещё раз? Я... Задумался над планом. — Вздыхает. — Короче, я спас Пината от собак. Спасибо за отпугиватель. Он типа... Нам благодарен. — Благодарен? Я замираю. Рациональный канал: Эврика. ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ ОЗАРИЛА МОЙ МОЛОДОЙ УМ. ЕЩЕ НЕ ВСЕ ПОТЕРЯНО! — А он сможет закрасить царапины на велосипеде? — спрашиваю я. — Эээ... — Дональд чешет затылок. — Не знаю. Это лучше у него спросить. Я прикатываюсь велосипед к автомастерской школы. Там как обычно собрались все понтовые. Джонни Винсент, Пинат, Лефти, Хэл. Они курят, что-то активно обсуждая, ржут над чем-то своим. Эх. Мне никогда не стать таким крутым, как они. Рациональный канал: они маргиналы без нормальных перспектив. У них два пути — либо тюрьма, либо работа в автомастерской. Животный канал: А ТЫ ОБЪЯСНИ ЭТО ДЕВОЧКАМ! ИХ ПРИВЛЕКАЕТ ИХ ЖИВОТНАЯ ХАРИЗМА. Внезапно замечают меня. Джонни выдыхает дым в мою сторону. Внезапно он приподнимает бровь, глядя на мой велик. — О, смотрите, ботан приехал на дамском велике, — скалится он. — У подружки одолжил? Или ты и есть чья-то подружка? — добавляет Лефти. Голос у него высокий, почти как у девчонки. Он что, евнух? Почему у него такой голос? Но все равно все ржут над его шуткой. Животный канал: ОНИ СМЕЮТСЯ. ВСЕ СМЕЮТСЯ. Я ХОЧУ ПРОВАЛИТЬСЯ СКВОЗЬ ЗЕМЛЮ. НО МНЕ НУЖНА ПОКРАСКА. ТЕРПИ, ЭРНЕСТ. ТЫ — ДИПЛОМАТ. ТЫ — МОЛОДОЙ ИНТЕЛЛЕКТУАЛ С БОЛЬШИМ БУДУЩИМ. ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ТАК ГОВОРИТ МАМА. А С МАМОЙ СПОРИТЬ СТРАШНО. Я подхожу к Пинату. Он стоит, прислонившись к стене, жуёт жвачку. Смотрит на велосипед. — Пинат, — говорю я. — У меня к тебе деловое предложение. — Ты закрасишь царапины на этом велосипеде. — Я показываю пальцем на велик. — Дональд ведь тебя спас сегодня. Помнишь? А велик... Он пострадал в результате. У вас же типа свой уличный кодекс чести. Услуга за услугу. Верно? Пинат выгибает бровь. Затем отряхивает руки и скрещивает их на груди. — Ну бля, мужики, тут без смеха: этот мелкий прыщ Дональд меня реально сегодня выручил. Собаки на нашем районе совсем как с цепи сорвались. Но причем здесь ты? И велик... Дональд что, на этом катается? Он же девчачий. Животный канал: СКАЖИ ПРАВДУ. НЕ БУДЬ ТРУСОМ, ЭРНИ. ДОНАЛЬД ТАК СОБОЙ РИСКОВАЛ. ТЫ ДОЛЖЕН ЗАЩИТИТЬ СВОИХ ЛЮДЕЙ. Я делаю глубокий вдох. Выдыхаю облако пара. — Эээ... Вообще-то это мой. Понтовые замолкают. Смотрят на меня. — То есть... Сестры. — Я запинаюсь. — Я его одолжил Дональду. Потому что его велик... Ну типа в ремонте. А ему прям надо было срочно. Пинат щурится. — А что он вообще делал в Нью-Ковентри? — Сглатываю. — Покупал... Учебную литературу. Понтовые снова ржут. Джонни смотрит с недоумением. — В Нью-Ковентри нет библиотек, умник. Так что твой миньон там делал? Животный канал: НЕ БЕЙТЕ. Я смотрю на них. Внутри всё сжалось от страха. Но я импровизирую. Я достаю из внутреннего кармана пуховика свежий номер «Горячих шлюшек». Сесилия на обложке. Вся в белом, с розовыми ленточками в волосах. Я кладу журнал на капот ближайшей машины. — Да ну? — говорю я. — А по-моему... Хорошее пособие по анатомии. Пинат смотрит на журнал. Потом на меня. Ухмыляется. — Ладно, хрен с тобой. Так значит, велик сестры? Ей сколько? — Ей десять. В январе одиннадцать уже. — У меня тоже сестра есть, — кивает Пинат. — Ладно, хрен с тобой. Завтра заберёшь велик. — Он протягивает руку. — Мы в расчёте. — Эээ... Полагаю, что да. Я пожимаю его руку. Ладонь у него липкая, маслянистая. Он оставляет след мазута на моей куртке. Чёрт, надо будет потом отмыть. Пинат отпускает мою руку. Забирает журнал. Листает. — А эта, Сесилия... — он проводит пальцем по губам. — Неплохая. Пацаны, гляньте! Понтовые переглядываются. Кто-то свистит. Джонни выходит в центр. Смотрит на журнал. Убирает в свой рюкзак. — Ладно, ботан, проваливай, — говорит он. — Не отвлекай от нас наших дел. Получишь велик. Журнал — в счет оплаты. Услуга за услугу. Я разворачиваюсь. Иду прочь от автомастерской. Шаги гулко отдаются в промёрзшей земле. Что. Это. Блять. Было? Животный канал: Я ТОЛЬКО ЧТО ОТДАЛ СВЕЖИЙ НОМЕР «ГОРЯЧИХ ШЛЮШЕК» ПИНАТУ РОМАНО. ПОНТОВОМУ. ОНИ БУДУТ СМОТРЕТЬ НА МОЮ МАЛЫШКУ. НО... ВЕЛИК СПАСЁН. ЦАРАПИНЫ ЗАКРАСЯТ. МАМА НЕ УБЬЁТ. МИТСИ НЕ СДАСТ. НАДЕЮСЬ ОНИ НИЧЕГО НЕ ЗАМЕТЯТ. Рациональный канал: ты только что заключил сделку с врагом. Обменял информацию (пусть и в виде порнографии) на услугу. Это дипломатия. Это политика. Это... Дипломатия. Я захожу в общагу. Поднимаюсь по лестнице. В коридоре пахнет хлоркой и дешёвым освежителем воздуха. Захожу в комнату. Закрываю дверь. Сажусь на кровать. Животный канал: Сесилия. Моя Сесилия. Теперь она у них. Они будут её... листать. Грязными руками. Она улыбалась мне. А теперь будет улыбаться им. Они ведь не вернут журнал? Конечно они не вернут. Грязные извращенцы. Я падаю на подушку. — Сесилия, — шепчу я. — Прости. Завтра спектакль. Завтра всё решится. И никто, никто не узнает, какую цену я заплатил.

POV от лица Беатрис Трюдо

Актовый зал. Зрительские ряды. Я сижу на первом ряду, сжимая в руках телефон. Заметки. Теперь я пишу заметки в телефоне. Никаких бумажных дневников. Никаких Кристи. Печатать не очень удобно, конечно. Все же я лучше пишу от руки, чем набираю смски. Пальцы иногда не попадают по кнопкам. Но что уж тут поделаешь? Зато никто не отнимет. Надеюсь. А еще у меня была резервная копия моего рассказа, так что... Я могу его продолжить. За мной сидит Рассел Нортроп. Громила. Гора мышц. А еще... Олигофрен. Это не оскорбление, если что! Это объективный факт с медицинской точки зрения. Вдруг я замечаю, как что-то в его рюкзаке что-то шевелится. И скулит. Я краем глаза заглядываю под сидение. Это же... Собака. Породы чихуахуа. Рыжеватой окраски. С отчётливой проседью. Местами видны участки лысой розовой кожи. Шерсть на голове похожа на пух одуванчика — взъерошенная, белая, редкая. Глаза косят в разные стороны. Один глаз смотрит на меня, второй куда-то в сторону. Я делаю вид, что не замечаю. Смотрю на сцену, где суетятся актёры, проверяют декорации, поправляют костюмы. Он что, принёс сюда собаку...? Ханна проходит мимо. Она уже в платье Бьянки — белое, воздушное, с кружевами. Останавливается возле Рассела. — Ой, какая милая собачка! — восклицает она, заметив движение в рюкзаке. — А разве с животными можно на постановку? Рассел смотрит на неё. Тяжело. Медленно. — Мистер Пазузу тоже хочет смотреть спектакль. — Он говорит о себе в третьем лице. Всегда в третьем. Это один из клинических симптомов его... Состояния. — К тому же, кто-то хотел съесть его. Ханна прикладывает руку ко рту. — Что?! Какой ужас! Ты не знаешь, кто бы это мог быть? — Кто-то написал Расселу в шкафчик записку, что хочет съесть мистера Пазузу, пока Рассел будет смотреть спектакль. — Он сжимает кулаки. — Добрая девочка Джинджер посоветовала взять мистера Пазузу с собой, чтобы он тоже посмотрел спектакль. Рассел побьёт того, кто тронет мистера Пазузу. Добрая девочка Джинджер? Я напрягаюсь. Шумно сглатываю. — Эээ... Тебе писали угрозы? — спрашиваю я. — Да! — Рассел кивает. Голова у него большая, как у медведя. — Но Рассел не боится. Я в недоумении. Странно. Очень странно. Джинджер посоветовала взять собаку? Зачем? Чтобы... О боже. Она обещала мне роль в постановке. Что она... Неужели... Ханна упорхнула в гримёрку, перед этим потрепав собаку по голове. Я остаюсь сидеть рядом с Расселом и Мистером Пазузу. Слегка недолюбливаю собак, потому что они... Грязные. Они линяют. У них слюни текут. Мистер Пазузу смотрит на меня. Я смотрю на Мистера Пазузу. Почему-то мне стыдно. И страшно. Хотя я не понимаю, что происходит. Но предчувствие... Странное. Я отворачиваюсь. Спектакль начинается. Прожекторы зажигаются. Занавес поднимается. Гэри в роли Петруччо сегодня особо энергичный. Чувствуется какая-то маниакальная энергия. Он мечется по сцене, жестикулирует, его голос гремит на весь зал. Джинджер играет Катарину сдержанно. Холодно. Каждое её движение выверено, каждая реплика — как пощёчина. Между ними летят искры. Настоящие. Те, что не пропишешь в сценарии. Я открываю заметки в телефоне. Пишу. «Габриэль стоял по ту сторону баррикады. Виктория — по эту. Они враги. Они должны ненавидеть друг друга. Но когда он смотрел на неё, в его груди что-то обрывалось. Как струна. Как жизнь.» «— Ты чудовище, — сказала она. — Ты похитил моего дядю!» «— А ты похитила моё сердце, — ответил он невозмутимо. —» «Он хотел её ненавидеть. Но вместо этого хотел её. Всю. До последней клетки. До последнего вздоха.» Я кусаю губу и чувствую, как кровь приоивает к щекам. А спектакль все идёт. Кристи внезапно выходит в роли вдовы. На неё светит прожектор — яркий, жёлтый. Она улыбается, кокетливо поправляет волосы. И я чувствую. Запах. Рыбный. Тухлый. Как от пакета с мусором, который забыли у батареи. Я сижу в первом ряду, а еще я очень чувствительна к запахам. Я оглядываюсь на зрителей в зале. Словно никто ничего не замечает. Странно. Показалось, наверное? Я снова нюхаю воздух. Морщусь. Нет, не показалось. Вонять стало сильнее. Слышу, как собака в рюкзаке Рассела начинает беспокойно поскуливать. Кристи произносит реплику: «Кружится мир у пьяного в глазах». И вдруг. Рюкзак дёргается. Молния разъезжается. Мистер Пазузу вырывается на свободу. Этот очень пожилой собачий джентльмен оказался удивительно проворным для своих лет. Он вырывается вперед, пробегая под сидениями. В зрительском зале начинается переполох. У мистера Пазузу хвост пистолетом. И не только хвост... Но еще и его... Эээ... Собачья помадка. Боже. Боже. Боже. — Мистер Пазузу! — орёт Рассел. Встаёт. Топает. Собака бежит прямо к сцене. Прыгает. Вгрызается в платье Кристи зубами. И начинает. Сношать. Её ногу. Которая под тканью платья, конечно. Но всё же. Прямо на сцене. Прямо при всех. Кристи визжит. Пытается отогнать собаку. Но Мистер Пазузу уже вошёл во вкус. Вцепился в ткань платья и... Терся об нее своими гениталиями. — АААА! УБЕРИТЕ ЭТУ ТВАРЬ! — орёт Кристи. Рассел бежит за собакой. Топча всё на своём пути. Сшибает декорации. Опрокидывает стул. Кристи наступает на подол своего платья. Она запинается. Подол с треском рвётся. Кристи поскальзывается и падает. Сцена превращается в балаган. Рассел бегает по платформе сцены за своим питомцем, пытаясь его поймать. Доски жалобно скрипят под его весом. Мисс Питерс орёт из первого ряда: — КТО ПРИВЁЛ СОБАКУ?! Рассел наконец хватает Мистера Пазузу. Под мышку. У бедной собаки глаза вылезают из орбит, как у резиновой игрушки, когда её сдавливают. Язык свисает набок. Рассел, не говоря ни слова, уходит из зала. Кристи убегает за кулисы, рыдая и размазывая косметику по лицу. В зале — тишина. Потом кто-то начинает смеяться. Потом — все. Мисс Питерс поднимается на сцену. Хлопает в ладоши. — Перерыв на обед! — кричит она. — На несколько минут! Всем разойтись ненадолго! Её глаза бегают по залу. Останавливаются на мне. — Милая, — говорит она, подходя ближе. — Ты наша последняя надежда. — Что? — у меня перехватывает дыхание. — Я?! — Да, девочка. — Мисс Питерс берёт меня за руку. — Пойми... Кто кроме тебя сыграет вдову? — Но я... — я начинаю заикаться. — Я... У меня брекеты. И... Я не умею играть! Я не готова! У меня сейчас произойдёт гипервентиляция лёгких! — Дыши. — Мисс Питерс смотрит мне в глаза. — Спокойно. Дыши. Тебе не нужно уметь играть. Просто... Чувствуй. Я смотрю на сцену. На дыру в декорациях. На разорванное платье Кристи, которое валяется за кулисами. Потом нахожу взглядом Пита. Он сидит в зрительном ряду, сжимает в руках программку. Улыбается. Мягко. Ободряюще. Он... Верит в меня? Может я и правда смогу? В любом случае... Опозориться сильнее, чем Кристи, я уже не смогу. Так что кому какое будет дело? Я сглатываю. Киваю. — Ладно, — шепчу я. — Я попробую. Мисс Питерс сжимает мою руку. — Умница. Бегом за кулисы. Тебя сейчас загримируют. Я бегу. Сердце колотится. За кулисами пахнет пылью, краской и ещё чем-то рыбным. Кто-то суёт мне в руки чёрное платье вдовы. Это всего лишь сцена. А я всего лишь Беатрис Трюдо. Будущий врач. Неудачница. Та, над кем все смеются. Но сегодня я — вдова. И скажу своё слово.

POV от лица Гэри Смита

Сегодня я не спал. Вообще не спал. Ворочался, смотрел в потолок, слушал, как за стеной кто-то храпит (кажется, этот болван Константинос — кто ещё может издавать такие звуки?). Мысли метались в голове, как бешеные белки под ЛСД. План. Ханна. Джинджер. План. Репетиция. Её губы. Её взгляд. ПЛАН. ЕЕ ГУБЫ. ЕЕ ПОЦЕЛУЙ. РЕПЕТИЦИЯ. ПЛАН. Импульс: ЗАТКНИСЬ, МОЗГ. Но он не затыкался до самого утра. К пяти утра я сдался. Сев на краю кровати, я уставился на тумбочку. Блистер с таблетками. Одна утром, одна вечером. Стандартная доза. Прописал доктор в «Весёлых вольтах». От СДВГ. Чтобы я мог концентрироваться. Но сегодня я не спал. Импульс: А ЧТО, ЕСЛИ ВЫПИТЬ ДВЕ? ЭТО ЖЕ ДНЕВНАЯ ДОЗА. БЕЗ НЕЁ Я НЕ ПРОТЯНУ. МНЕ НУЖНА ЭНЕРГИЯ. СЕГОДНЯ СПЕКТАКЛЬ. Я ДОЛЖЕН БЫТЬ В ФОРМЕ. Я взял блистер. Сунул в карман. Решил выпить перед спектаклем. Гримёрка. Запах грима, пыли, пудры. Я высыпал две таблетки на ладонь. Белые, маленькие, безобидные на вид. Запил водой из кулера. Почувствовал, как они скользят по горлу. Импульс: НОРМАЛЬНО. ВСЁ НОРМАЛЬНО. ТЕПЕРЬ — НА СЦЕНУ. Глянул на себя в зеркале в последний раз. Глаза блестят. Сегодня я буду на коне. Спектакль начался. Я играю. Нет — я живу этим. Я — Петруччо. Я — укротитель строптивой. Я — бог этой сцены. Все смотрят на меня. Это хорошо. Это правильно. Так и должно быть. Жизнь — театр. Мир — моя сцена. Энергия переполняет меня. Каждое движение — точное, каждое слово — как выстрел. Я чувствую, как зрители смотрят на меня. Как замирают. Как предвкушают мои реплики. Импульс: ВОТ ОНО. ЭТО ВЛАСТЬ. ЭТО КОНТРОЛЬ. Я МОГУ ВСЁ. Джинджер — Катарина — холодна. Она произносит реплики, но без души. Как будто читает учебник. Меня это бесит. Импульс: НЕ ТАК! ТЫ ДОЛЖНА ЧУВСТВОВАТЬ! ТЫ ДОЛЖНА ОТВЕЧАТЬ! Я ТЕБЯ УКРОЩУ. ДАЖЕ ЗДЕСЬ. ДАЖЕ НА СЦЕНЕ. Но когда наступает момент финальной речи Катарины — той самой, где она должна преклонить колено и произнести монолог о покорности мужу, — Джинджер делает нечто иное. Она не падает на колени. Она смотрит на Бьянку (Ханну). Потом на вдову (Беатрис, чёрт возьми, Беатрис!). И начинает говорить. Но не текст Шекспира. — Господа, к чему же спор? — её голос звучит ровно, холодно. — Моя сестрица ведь верна, послушна. К чему же фарс и буффонада? Неужто с нею скучно? Иль для души отрада — Пигмалионом быть? Если жена дерзка — то для вас — награда, укротить девичью прыть? Если ж жена скромна — зверя в ней лихого разбудить? Она смотрит на меня. В упор. Каждое слово она словно выплёвывает прямо мне в лицо. — Любовь — игра, а вы — игрок? — её губы кривятся. — А я так не играю. Я не лошадь беговая, чтоб на меня могли вы кроны ставить. Вот вам мой урок: Любовь — не чувств озарение, не судьбы шутливой рок. Любовь — лишь половое влечение. И коллективный невроз. Импульс: ЧТО ЗА... В зале — тишина. Потом шёпот. Крэбблснитч в первом ряду поднимает бровь. — Это что за самодеятельность, молодые люди? — рявкает он. Мисс Питерс нервно улыбается, вскакивает с места: — Это… Современная адаптация. Импульс: КАК ОНА СМЕЕТ? Я ДОЛЖЕН ЧТО-ТО ПРЕДПРИНЯТЬ. ЧТО-ТО... Я сжимаю кулаки. Хочу что-то сказать. Хочу взять её за руку, притянуть к себе, заставить замолчать поцелуем — как по сценарию, как должно было быть. Но вместо этого я чувствую. Жар. Всё тело горит. Ладони потеют. Сердце колотится где-то в горле, как бешеное. Перед глазами всё плывёт. — …Что? — шепчу я. Голос чужой, далёкий. Импульс: ЧТО-ТО НЕ ТАК. ПОЧЕМУ ТАК ЖАРКО? ПОЧЕМУ МЕНЯ ТРЯСЁТ? Зрители хлопают. Спектакль заканчивается. Кто-то выходит на поклон. А я стою как истукан, не в силах пошевелиться. — Гэри? — голос Ханны откуда-то издалека. — Ты чего? Я открываю рот. Не могу выдохнуть. И тут — её руки. На моих плечах. Маленькие, цепкие. Не Ханна. Другая. — Эй, — голос Джинджер. Тихо, только для меня. — Ты меня слышишь? Не отключайся, твою мать! Я пытаюсь сфокусироваться. Её лицо — расплывчатое, как под водой. Серые глаза. Кольцо в носу. — …таблетки, — выдавливаю я. — Я выпил… две. Её зрачки расширяются. — Таблетки?! Она тащит меня за кулисы. Я спотыкаюсь, но она держит. Публика, кажется, думает, что это часть представления. Кто-то кричит: «Браво, Петруччо!» Импульс: Я ЧТО, УМИРАЮ? Смотрю на потолок — он скручивается в спираль. Моргаю. Я уже в гримёрке. Я падаю на стул. Перед глазами — цветные круги. Джинджер что-то говорит, но я не слышу. Только шум в ушах. Потом — темнота. Очнулся от того, что меня трясут. — …Гэри! Гэри! — голос Ханны. Высокий, испуганный. — Ты слышишь меня?! Я моргаю. Потолок. Лампочки. Гримёрка. — Сколько… прошло? — язык не слушается. — Несколько минут! — она обнимает меня. Крепко. Слишком крепко. Пахнет клубникой и духами. — Ты меня напугал! Что с тобой?! Импульс: УБЕРИ РУКИ. НЕ ТРОГАЙ. НЕ ДЫШИ НА МЕНЯ. — Воды… — хриплю я. Дверь открывается. Входит Беатрис. В руках — стакан воды и пачка активированного угля. Гэри смотрит на неё с недоверием. — Что ты здесь делаешь? — Я принесла воду… и уголь, — бормочет она. — Тебе… было бы полезно, наверное. — Вода и абсорбент, — она запинается, но продолжает, глядя куда-то в сторону, — нужны, чтобы из организма быстрее вывелись остатки активного вещества в таблетках. Ханна выхватывает стакан у неё из рук. — Откуда ты знаешь? Ты же не врач! — Я буду врачом, — тихо говорит Беатрис Я молча пью. Уголь неприятно горчит. Мне жарко. Я как будто смотрю на себя со стороны. Словно все происходит не со мной. Джинджер. Где Джинджер? Дверь открывается снова. Входит миссис МакРэ — школьная медсестра. Кряхтящая, угрюмая, с лицом, которое видело слишком много пьяных подростков. За её спиной — Джинджер. Скрестила руки, прислонилась к косяку. Смотрит на меня. Без эмоций. — И что за панику вы устроили? — миссис МакРэ окидывает меня взглядом. — Он уже очнулся. — Вообще-то он был в отключке! — Ханна вскакивает. — Это что, нормально по-вашему? Миссис МакРэ вздыхает. — Пойдёмте в мой кабинет, юноша. Проведём осмотр. — Нет, — говорю я. Резко. Ханна смотрит на меня с ужасом. — Гэри, но… — Я сказал нет. Миссис МакРэ пожимает плечами. — Ладно, юноша. Как скажете. — Она поворачивается к выходу. — Но если вы умрёте, пусть ваша семья не предъявляет мне судебный иск. Дверь за ней закрывается. Джинджер всё ещё стоит в проёме. Молчит. Я замечаю, что мой рюкзак в углу… открыт. Вещи вывалены на пол. Кто-то копался в моих вещах. Импульс: КТО ПОСМЕЛ?! — Что это? — я киваю на бумажку в её руке. — Инструкция к твоим лекарствам, — говорит Джинджер. Ханна поворачивается к ней. — Какие лекарства? Гэри, ты принимаешь какие-то таблетки? Ты болеешь? — Ты копалась в моих вещах? — игнорирую Ханну, смотрю только на Джинджер. — Да. — Джинджер не отводит взгляд. — Если бы ты сдох, они тебе всё равно не понадобились бы. И без этой бумажки я бы не смогла узнать у Беатрис, что именно тебе нужно. — Она кивает на Беатрис, которая забилась в угол, сжимая в руках пустую пачку из-под угля. — Так что расслабься. Твоя тетрадь по английской литературе мне не нужна. Импульс: Я НЕ ПРОСИЛ ЛЕЗТЬ В МОЕ ЛИЧНОЕ ПРОСТРАНСТВО. НО... ВРОДЕ В РЮКЗАКЕ НИЧЕГО ТАКОГО КОМПРОМЕТИРУЮЩЕГО НЕТ. ИЛИ ЕСТЬ? Я НЕ ЗНАЮ. НЕ ЗНАЮ. ВДРУГ ОНА ВЗЯЛА ЧТО-ТО? ИЛИ УВИДЕЛА? ЧТО ОНА ВИДЕЛА? Я НЕ КОНТРОЛИРУЮ. НИЧЕГО НЕ КОНТРОЛИРУЮ. БЕСИТ. БЕСИТ. БЕСИТ. Ханна переводит взгляд с меня на Джинджер. — Ты… Ты знала про его таблетки? — Только что узнала, — пожимает плечами Джинджер. — А с водой и углём Беатрис здорово придумала. — Она смотрит на меня. — А насчёт таблеток… Сочувствую. Наверное. Хреново, наверное, на колёсах сидеть. — Она отклеивается от косяка. — Ладно. Пошли. Ханна, тебе помочь проводить Гэри? Ханна сжимает мою руку. — Нет, спасибо. Я сама справлюсь. Джинджер смотрит на неё. Потом на меня. Уголок её губ дёргается. — Ладно, как скажешь. — Она поворачивается к Беатрис. — Идём. Твоё слово — закон. Они уходят. Дверь закрывается. Я смотрю на пустой проём. Она уходит. Просто уходит. — Гэри, — Ханна трясёт меня за плечо. — Гэри, что с тобой? Какие таблетки? Почему ты мне ничего не говорил? Я смотрю на неё. На её испуганное лицо, на идеальную укладку, на платье Бьянки, которое она так и не сняла. — У меня СДВГ, — говорю я. — Симптоматическая медикаментозная терапия. Ничего страшного. — СДВГ? — она хмурится. — Это… Это серьёзно? — Нет. — Я встаю. Ноги дрожат, но я держусь. — Просто концентрация внимания. И импульсивность. Таблетки помогают. — Ты должен был мне сказать! — она хватает меня за руку. — Я же твоя девушка! Я должна знать! Импульс: Я НИКОМУ НИЧЕГО НЕ ДОЛЖЕН. — Теперь знаешь, — сквозь зубы говорю я. — Идём. Я хочу в комнату. Мы доходим до общаги. Ханна держит меня под локоть, что-то говорит, но я не слушаю. Голова гудит. Перед глазами всё ещё плывёт. Импульс: Я СЛАБ. ОНА ВИДЕЛА, ЧТО Я СЛАБ. ЭТО УНИЗИТЕЛЬНО. В комнате она сразу открывает окно. Холодный воздух врывается внутрь, пахнет снегом и хвоей. — У тебя здесь так чисто, — говорит она, оглядываясь. — Я думала, у всех парней всегда бардак. — Я не как все, — отвечаю я, падая на кровать. Она накрывает меня одеялом. Поправляет подушку. Суетится, как наседка. — Ты голоден? — спрашивает она, садясь рядом. — Я закажу доставку. Пиццу? Или суп? Тебе нужно что-то тёплое. — Не голоден. — Неправда. Я не видела, чтобы ты хоть вообще что-то ел за день. — Она достаёт телефон. — Я закажу. И мороженое. Ты какое любишь? Ванильное или шоколадное? — Шоколадное. Ханна звонит в "Папа Луи". Щебечет, оформляя заказ. Затем спрашивает про мороженое. — Ой, а шоколад кончился, — она смотрит на меня. — Осталась только ваниль. — Тогда ваниль. — Я добавлю клубничный сироп, — говорит она в трубку курьеру. — Да, и пиццу «Маргариту». И бутылку воды. Без газа. Я смотрю на неё. На её озабоченное лицо. На то, как она накручивает локон на палец, разговаривая с оператором. Я вспоминаю сцену. Как Джинджер смотрела на меня. Как она изменила текст. Как мы почти… Почти поцеловались. Но не поцеловались. Потому что ей стало плохо? Или потому что она не захотела? Она не захотела. Она всегда не хочет. А может, она злится. На меня. На Ханну. На то, что я с Ханной. Импульс: НО ХАННА — ЧАСТЬ ПЛАНА. ОНА НЕ ПОНИМАЕТ. ОНА НИКОГДА НЕ ПОЙМЁТ. НИКТО НЕ ПОНИМАЕТ. — Гэри? — Ханна заканчивает разговор и садится рядом. — Ты какой-то отрешённый. Всё в порядке? — Да. Просто устал. Она гладит меня по голове. Пальцы теплые, нежные. Она поправляет пряди моих волос — У тебя болит голова? — Немного. — Закрой глаза. Я посижу с тобой. Я закрываю. Но не расслабляюсь. Курьер приезжает через полчаса. Ханна спускается вниз, возвращается с коробкой пиццы и пакетом с контейнерами для мороженого. — Ешь, — командует она. Я ем. Пицца безвкусная. Пресное тесто, сыр помидоры. Мороженое тает на языке, сладкое, приторное. Во рту выделяется слюна, чтобы смыть эту зубодробительную сладость. Когда заканчиваю, лезу за деньгами. Протягиваю купюру Ханне. — Не надо, — отмахивается она. — Возьми. — Я сказала, не надо. Я убираю деньги обратно в кошелёк. — Ладно, — говорю я. Она смотрит на меня. Улыбается. Но в глазах — тень удивления. — Гэри, — она кладёт голову мне на плечо. — Может, посмотрим фильм? Просто отдохнём. — Я хочу спать, — говорю я. — Очень. Она поднимает голову. Смотрит на меня. — Я могу остаться. Посидеть с тобой. — Не нужно. — Я встаю. Иду к двери. Открываю. — Спасибо за заботу. Но мне правда нужно отдохнуть. Она колеблется. Потом кивает. — Хорошо. — Она берёт сумочку. — Выспись. Завтра позвоню тебе. — Ага. Она выходит. Я закрываю дверь. Поворачиваю ключ. Прислоняюсь спиной к двери. Слышу, как её каблуки цокают по коридору. Потом — тишина. Я иду к кровати. Падаю на неё лицом в подушку. Наконец-то спать. Я так хочу просто уснуть… Но в голове — её лицо. Джинджер. Как она смотрела на меня в проёме. Как держала инструкцию к моим таблеткам. Как ушла. Я закрываю глаза. В темноте — её губы. Её голос: «Любовь — лишь половое влечение». Импульс: ЛОЖЬ. ЛЮБВИ НЕТ. ЕСТЬ ЛИШЬ ИГРА. А ДЖИНДЖЕР... Не додумываю. Нет сил на это. Проваливаюсь в чёрную, бездонную пустоту. Устал. Просто устал. Сегодня мне ничего не снится.