Глава 20. Amorem canat aetas prima

Благословенно время года, которое вовлекает весь мир в заговор любви!

(Мэби Гамильтон Райт)

POV от лица Пита Ковальски

Вот и наступило 22 декабря. Смотрю в окно. Город замело. Там, на улице, все такое белое, пушистое, девственно чистое — снег укрыл уродливые серые дома и дороги Булворта, превратив его в подобие рождественской открытки. Даже облезлые стены академии, даже ржавые ворота, даже мусорные баки за кафетерием — всё теперь выглядит почти прилично. Идиллия, едрить её в корень. Зима — не самое моё любимое время года, если честно. Я больше люблю лето. Или хотя бы весну, когда всё оживает, а не умирает, притворяясь спящим. Булворт с его морозами и ледяным ветром, пробирающимся сквозь слои одежды под самую кожу, аж до самых костей, не вызывает у меня того же восторга, который я, скажем, испытывал в детстве. Тогда снег означал каникулы, подарки и бабушкину фирменную утку. Сейчас — скорее неизбежную поездку домой, где мы все будем делать вид, что мы — дружная семья. Впрочем, праздник есть праздник. Традиции — это священная корова для старшего поколения. Укоренившийся в сознании ритуал, позволяющий тешить себя иллюзией «укрепления семейных уз». Мы сядем за стол, будем жевать ту же самую утку по фамильному бабушкину рецепту (правда, за столом бабушки не будет, ведь она уже в лучшем мире), обмениваться дежурными фразами о погоде и учёбе, а потом разойдёмся по комнатам с чувством выполненного долга. И неважно, что большую часть года я провожу в интернате и с роднёй общаюсь только по телефону перед сном. Главное — соблюсти формальность. Эх. Я сижу на кровати, скрестив ноги. Вокруг меня — поле битвы: упаковочная бумага с оленями, моток красной ленточки, ножницы, клей-карандаш. Слегка высунув кончик языка — дурная привычка, от которой мама безуспешно пыталась меня отучить, — я пытаюсь завернуть подарок. Анатомический атлас. Хороший, дорогой. С тёмно-зелёной обложкой и цветными иллюстрациями. Я нашёл его в книжном в Старой Булвортской Долине, на книжкой ярмарке, в отделе учебной литературы. Атлас пахнет свежей полиграфической краской — этот запах я люблю почти так же сильно, как запах старых библиотечных книг. Я аккуратно заворачиваю книгу в бумагу, стараясь не помять страницы. Прижимаю швы, чтобы они получше приклеились. Затем беру ленточку. Красную. Пробую завязать бант. Раз. Два. Три. Не выходит. Лента соскальзывает, петли получаются кривыми, а узел и вовсе напоминает спутанный клубок кишечника, который я видел на одной из иллюстраций в этом же атласе. Вздыхаю и подхожу к компьютеру. Набираю в поиске: «как завязать бант на подарке инструкция». Всемирная паутина, выдаёт мне пошаговое руководство с картинками. Боже, благослови того, кто придумал Интернет. Внезапно дверь открывается. Я оборачиваюсь. А. Джимми. Он шагает в комнату, вытирая свои кроссовки о коврик. Блин, как у него только ноги не мёрзнут? Зима же. — Привет, — бросает он, не глядя на меня. — Привет... Джимми плюхается на свою кровать, берёт пульт, включает телик. На экране — какая-то рождественская реклама сухого молока "Snow Powder", в которой Санта делает из него дорожки, занюхивает, а затем, переполненный энергией и весельем, садится в сани с оленями и летает на них по городу, разнося пакеты с молоком по домам, словно подарки. Джимми чешет затылок, глядя на экран, а затем смотрит на мой подарок. — Это кому? — спрашивает он, кивая на свёрток. Я отвожу глаза. Почему-то мне вдруг стало очень жарко. — Да так... Одной хорошей... Знакомой. Джимми ничего не говорит. Только пожимает плечами и отворачивается к экрану. Я смотрю на подарок. Бант, завязанный по инструкции, выглядит почти прилично. Почти. — Слушай, — говорю я, нарушая тишину. — А ты Беатрис не видел? — Неа. — Бля. Хреново. Я её сегодня не видел. Может, она уже уехала? — Так позвони ей, — Джимми даже не оборачивается. — Ты же староста. У тебя номера всех есть. Я вздыхаю. — Ну да, но... Я не очень люблю телефонные звонки. — Я мну край упаковочной бумаги. — Но надо бы, да. Типа того, ага. Спасибо, чувак. И всё такое... Я беру телефон. Руки слегка дрожат. Достаю из ящика стола блокнот, где идеально ровным каллиграфическим почерком — моим, между прочим, единственное, чем я могу гордиться, — записаны ФИО и номера всех учеников. Пролистываю до столбика на букву «Т». Трюдо, Беатрис Мари. Набираю номер. Гудки. Я шагаю по комнате, скрестив руки с телефоном за спиной, как наполеоновский генерал перед решающей битвой. Сердце колотится где-то в горле. Щёлк. — Ой, здрасьте. Кто это? — голос Беатрис. Немного встревоженный, быстрый, тараторящий, как всегда. — Эээ... Это я. Привет, Беатрис. — Ой! Пит?! Что-то случилось? Что-то срочное, раз ты звонишь? Я верну ту книгу в библиотеку после каникул, клянусь... — Эээ... Я не... Не по этому поводу. — Ой, да? А... — Эээ... Я хотел сказать... Не хотела бы ты... Точнее, не могла бы ты... Ну... Заплетык языкается. Тьфу. Язык заплетается. Лихорадочно пытаюсь придумать, как ей сказать получше о том, что хочу подарить подарок. Это... Странно? Или нет? Мы же давно знакомы. Хотя... Страннее той фразы про бобров я уже не скажу. Боже, зачем я это тогда ляпнул? Мысли рассыпаются, как сухой песок. Или как сухое молоко. Я смотрю на Джимми в отчаянной надежде. Тот закатывает глаза, вздыхает и одними губами, почти беззвучно, подсказывает: «Встретиться со мной сегодня у кинотеатра». Я сглатываю. В горле пересохло. И повторяю, как попугай: — Встречаться со мной... Что. ЧТО Я НАТВОРИЛ? Я ИДИОТ. О ГОСПОДИ. Я ДУРАК. В трубке — тишина. Долгая. Мучительная. Я уже представляю, как она сейчас скажет: «Что? Ты с ума сошёл?» — и бросит трубку, и больше никогда, никогда со мной не заговорит, и... — Эээ... Вообще, я обещала себе, что пока не поступлю в медицинский, то я не... Но... Эээ... Л-ладно... ЛАДНО?! ОНА СОГЛАСИЛАСЬ? НО Я ЖЕ НЕ ЭТО ИМЕЛ ВВИДУ. Я ВООБЩЕ-ТО ХОТЕЛ ПРОСТО ПОДАРИТЬ ЕЙ ПОДАРОК. НО ЕСЛИ Я СЕЙЧАС СКАЖУ ЕЙ, ЧТО НЕ ЭТО ИМЕЛ ВВИДУ, ТО ОНА ОБИДИТСЯ. И БУДЕТ ПРАВА. ПОТОМУ ЧТО Я — ДУРАК. Я делаю глубокий вдох. Стараюсь, чтобы голос звучал ровно. Получается не очень. — Эээ... Тогда встретимся у кинотеатра в Старой Булвортской Долине? — Хорошо! То есть... Отлично. То есть... Во сколько? — Давай через... Час? — Ладно. Пока! Звонок прерывается. Я стою с телефоном в руке, чувствуя, как уши горят огнём. Сердце колотится так, будто я пробежал марафон. Я... Я только что пригласил Беатрис Трюдо встречаться. Случайно. По ошибке. Из-за дурацкой оговорки. Джимми смотрит на меня с ухмылкой, отложив пульт. — Братан, а ты времени не теряешь, как я посмотрю. Я поворачиваюсь к нему, чувствуя, как лицо заливается краской. — Я был похож на придурка? — Не больше, чем обычно. — Да иди ты. — Да пошутил я. Расслабься. — Джимми садится, свесив ноги с кровати. — Нормально всё. Вы вообще-то... Подходите друг другу. В определённом роде. — То есть? — А ты себя со стороны не слышишь? Вы оба стесняетесь. Это даже... Мило? Забавно? — Он пожимает плечами, но ухмылка становится мягче. — Серьёзно, Пит. Не парься. Я вздыхаю. С одной стороны, он прав. С другой — легче от этого не становится. Я решаю перевести тему, пока окончательно не провалился сквозь землю от смущения. — А что ты Зои подаришь? Джимми лезет в карман куртки, достаёт два билета. Протягивает мне. — Билеты на концерт. Я беру их, разглядываю. На плотной бумаге — готический шрифт, черепа, какие-то немецкие слова. — Что за группа? — Какая-то немецкая. Щас... — он щурится, пытаясь прочитать. — Эээ... Flugergehaimer. — Произносит, запинаясь на каждом слоге. — И что это значит? Джимми пожимает плечами, забирая билеты обратно. — Какая нахер разница? Я даже не знаю, о чём они там поют. Главное, что ей нравится. — Он прячет билеты в карман и кивает на меня. — А ты бы поторопился, любовничек. А то вдруг твоя дама сердца ещё волноваться будет. Я смотрю на часы. До встречи осталось сорок минут. Успею. Подхожу к зеркалу. Смотрю на себя. Невысокий. Худой. Каштановые волосы растрёпаны, торчат в разные стороны, как воронье гнездо. Грустные карие глаза — мама называет их «оленьими», но, по-моему, это скорее глаза побитой собаки — смотрят в отражение с недоумением. Ну что ж, Ковальски. Я приглаживаю волосы ладонью. Бесполезно — они тут же возвращаются в исходное положение. Стоя перед зеркалом одергиваю свой уродливый рождественский свитер, на котором изображён олень, смотрящий на меня то ли с сочувствием, то ли с осуждением. Поправляю воротник. Расправляю складки. Пора становиться мужчиной. Беру подарок. Сую под мышку. Надеваю куртку. Шарф — мама была бы довольна. Шапку. Ботинки. У двери оборачиваюсь к Джимми. — Ну, я пошёл. — Удачи, — он поднимает руку в ленивом салюте. — Не облажайся. — Постараюсь. Выхожу в коридор. Закрываю дверь. Прислоняюсь к ней спиной на секунду. Сердце всё ещё колотится где-то в горле. Я иду на свидание. С Беатрис. С Беатрис Трюдо. С девушкой. С настоящей, живой девушкой. Со мной. С девственником с потными ладонями. Девушка, которая согласилась встречаться со мной, хотя я даже не это имел в виду. Господи, во что я ввязался? Иду по коридору. Гляжу в окно. Вижу, как кто-то кидается снежками во дворе. Хулиганы лепят снеговика. Хотя... Я присматриваюсь. Они лепят ей грудь из снега. Затем ржут как кони, кладя ладони на вылепленную ими же грудь. Так значит это... Снеговиха? Ладно. Неважно. Я отхожу от окна и поправляю подарок под мышкой и выхожу на улицу, в морозную, пахнущую свежим морозом и выхлопными газами, рождественскую сказку. Может, не все так плохо? По крайней мере теперь у меня есть девушка. Может, она бы даже согласилась использовать моё тело в качестве живого анатомического пособия. В учебных целях, конечно. А может, я буду девственником, пока не умру.

POV от лица Джинджер Хубер

Сижу на своей кровати. Простыни смяты где-то в углу кровати. Так всегда, когда я просыпаюсь. Видимо, пинаюсь во сне? Не знаю. Запихиваю очередную толстовку в старенький чемодан. У него уже откололось одно колёсико, но я всё равно с ним хожу. Потому что денег на новый, честно говоря, жалко. Ну и я к нему всё же привыкла. Такой уж я человек. Сентиментальный в некоторых вещах. Юнис уже уехала к матери домой на каникулы утренним рейсом. Я поеду через несколько дней к отцу. Мы будем праздновать Рождество с ним. А ещё обещала приехать наша мамаша. Я не хочу её видеть, но отца повидать хочу, поэтому не стала отказываться от поездки домой. Много чести для этой психически больной ведьмы, чтобы я из-за неё не встречалась с отцом. Да и развеяться охота. Плюс надо прозондировать обстановку. Вдруг наш прижимистый отец уже сдал мой маленький чердак в аренду нелегалам? В последнее время… Жизнь похожа на дерьмо. Даже больше, чем обычно. Хотя... На что я надеялась? На то, что Гэри выберет меня, а не мою «идеальную» сестру? Он такой же, как и все мужики. Поигрался и забыл. Хотя мне всё равно его жаль. Интересно, почему он передознулся своими таблетками? Ведь если он давно пьёт свои лекарства, то он наверняка должен знать норму. Странно всё это. Очень странно. Внезапно в мою комнату кто-то стучится. Настойчиво так. Я замираю. Неужели это… Подхожу к двери. Открываю. А. Беатрис. Ну ладно. Я не против, что она зашла. Только она выглядит какой-то… Перевозбуждённой. — Ты не поверишь, ЧТО произошло! Я молча распахиваю дверь и впускаю её. Беатрис, сбивчиво скача с одного на другое и нервно заикаясь, пересказывает мне весь её телефонный разговор с Питом. Я лишь хмыкаю. Пит Ковальски? Забавный паренёк. Невысокий, тихий. Но неглупый. И ответственный, наверное. — Повезло тебе. Поздравляю. — Только я не знаю, нужно ли ему что-то подарить? Праздник же скоро и всё такое! С другой стороны… А вдруг я буду выглядеть дурой, если приду с подарком, а он нет? — Тогда скорее дураком будет выглядеть он. Да и вообще… О чём ты? Он тебе встречаться предложил. А что ты подаришь-то? — Эээ… У меня было в комнате вязание. Я делала рождественский шарф. Беатрис достаёт шарф из рюкзака. — Вот! Нормально? Она держит в двух руках бело-красный шарф, который окраской похож на рождественский леденец. — …Мило. Ты для него это вязала? — Нет. То есть… Я просто нашла схему в интернете. Я не для кого-то конкретного. Я просто… Мне понравилась идея. А вязание успокаивает, когда я нервничаю. Мне просто нужно куда-то деть руки, когда я слушаю лекции по анатомии. — Лекции по анатомии? И какой раздел? Беатрис краснеет. — Эээ… Репродуктивная система человека. Я кашляю. — Кгхм. Ладно. Эээ… Ну, удачи вам тогда, ребята. Я мысленно добавила про себя «в изучении репродуктивных систем друг друга», но вслух ничего не сказала. А то мало ли. Беатрис замечает мой чемодан. — А ты что, куда-то уезжаешь? Сегодня? — Уезжаю. Но не сегодня. На Рождество еду к отцу. — Понятненько… Мы замолкаем. Я оглядываюсь, затем решаю спросить: — Слушай, а тебе не кажется странным, что он предложил тебе так внезапно встречаться? — Ты думаешь, что он маньяк? — Эээ… Нет. Просто… Так внезапно. И по телефону. Вы вообще хорошо знакомы? — Ну да. Мы знакомы несколько лет уже. — А… Ладно. Тогда нормально, наверное. А он хороший, вообще? — Ну да. — А почему ты сама тогда не предложила ему встречаться? — Ой… Ну… Ну потому что это странно. Немного. — Странно? — Мама говорила мне, что когда девушка бегает за парнем, это плохо кончается обычно. Да и… Я думала, что не буду ни с кем встречаться. А буду учиться. Но… — Но… Беатрис улыбается, сверкая брекетами в свете лампы. — Если всё время слушать маму, то когда начнёшь жить по своим правилам? — Верно. А насчёт того, что когда девушка бегает за парнем и это плохо кончается… Ты права. Наверное. — Как говорится, яйцеклетка за сперматозоидом не бегает! Беатрис восклицает это, поднимая палец вверх. Затем застенчиво улыбается и смотрит на часы. — Ой-ой-ой, я пойду, ладно?! А то ещё опоздаю! Пока! — Пока… Беатрис пулей вылетает в коридор. Я остаюсь стоять в комнате. Бормочу под нос: — Яйцеклетка за сперматозоидом не бегает… Биологический детерминизм, с одной стороны, конечно. А с другой стороны… Пошёл ты нахер, Гэри. Я и без тебя справлюсь. Смотрю на часы. Делать нехер. Оглядываюсь по сторонам. Подхожу к тумбочке. Достаю вибратор. Кручу в руке. Он справляется круче любого мужика. Наверное. Я никогда ни с кем не была в отношениях, конечно. Но… Мамины подруги раньше часто жаловались, пригубив немного винца (ведь это такой «благородный» напиток, а значит, если ты нажралась в хлам, ты не алкоголичка, а просто «расслабилась»), что их мужья за годы брака и несмотря на совместно нажитых детей до сих пор не знают, где их клитор. Как-то раз мама спалила, как я подслушиваю один из таких разговоров, и, сдавив мою шею через воротник водолазки, заперла в туалете. Чтобы я не мешалась и не подслушивала. Никто этого не увидел. Никто. Ни одна из этих пьяных мегер. Отец был на работе, так что я его… Не виню? Или виню? Не знаю. Но я ему не говорила. Боялась. А потом, спустя годы, когда я заговорила об этом, уже будучи «сложным» подростком, мне сказали, что я сочиняю. Ну конечно. А теперь я в очередном интернате. Кто будет слушать? Отец… Его мне жаль. Я не стала ему говорить. Он и так хронически страдает. Мать вымотала ему все нервы за годы брака. Сколько надежд и тарелок было разбито за это время! Ну… А теперь-то что? Ничего. Мда уж. Я лежу со спущенными штанами и трусами. Вибрация приятно отдаётся в клиторе и уходит куда-то вглубь, в область лобка. Иногда это даже щекотно. Но оргазм… Это самая приятная часть процесса. Мастурбация для меня — это как еда. Или сон. Или чистка зубов. Хотя… Если бы я так же часто чистила зубы, как мастурбирую, наверное, у меня бы стёрлась эмаль. Хах. Развожу ноги. Вибрация уходит глубже. Блять. Как же охуенно. Дышу тяжелее. Сжимаю простыню левой рукой. Корчусь от удовольствия. Но не стону. Никогда не стону. Не знаю почему. В голове мелькают картинки из порно. Жилистые мужские руки на тонкой женской шее. Шлепки по заднице. Похвала… Я закрываю глаза. Чей-то очень знакомый голос в голове говорит. «Ты хорошая девочка». «Я тебя хочу». «Никому не отдам». «Принцесса». «Малышка». «Моя маленькая шлюха». «Папочка тебя любит». Кончаю. Прижимаю бёдра друг к другу. Выгибаю спину. Распрямляю ноги. Смотрю в потолок. Пиздец. Интересно, что о моих сексуальных фантазиях сказал бы дедушка Фрейд? Что я недолюбленная и ищу сильную мужскую фигуру, которая защитит меня от мира и заполнит внутреннюю пустоту? Или типа того? Да уж, спасибо. Я это и так знаю. Бросаю вибратор в угол кровати. Натягиваю бельё и пижамные штаны. Закрываю глаза. Когда-нибудь мне повезёт. Обязательно повезёт. Но, видимо, не сегодня. Потому что в моей голове бесплатно живет один ублюдок с лисьими глазами. И я не хочу его выгонять.