Глава 22. Si vis pacem, para bellum

Жизнь подобна зрелищу; в ней часто весьма дурные люди занимают наилучшие места.

(Пифагор)

POV от лица Гэри Смита

Как я провёл рождественские каникулы? Приемлемо. Самое… Нейтральное, что приходит на ум. Конечно, тяжеловато было терпеть часовые звонки от Ханны. Она щебетала о погоде, о подарках, о том, как «прекрасно» прошёл семейный ужин, и о том, как она скучает. Я мычал в ответ, угукал, иногда вставлял «да, конечно» и «это чудесно, дорогая». На самом деле большую часть времени я просто держал телефон на подушке, включив громкую связь, и листал новости на ноутбуке. Но зато я один день провёл с Джинджер. Наедине. Когда я якобы уехал домой, а её семейство отправилось на ярмарку — смотреть на ледяные скульптуры, пить глинтвейн, и тратить деньги на праздничное барахло, как мне доложили. Я же в тот момент торчал в супермаркете, грел руки о пластиковый стаканчик с дешёвым кофе и ждал заветную СМС. Телефон пиликнул, когда я уже расплачивался на кассе за чипсы, шоколадки и пару банок газировки. Продавщица, седая бабень с едва заметными усиками, посмотрела на меня не мигая. Она медленно пробивала покупки, попутно кряхтя. Импульс: ПОШЕВЕЛИВАЙСЯ, СТАРАЯ КОШЁЛКА, У МЕНЯ... ПЛАНЫ Автобус. Остановка. От нее я дошел пешком до её дома. Знакомая дверь, знакомая лестница на чердак. Джинджер уже ждала, развалившись на кровати в той самой пижаме с пуделями. Я мысленно поблагодарил небеса, что пуговицы пока держатся. Или не поблагодарил — сложно определиться. Не то чтобы я был против, если бы пижама лопнула. — Ты опоздал, — сказала она вместо приветствия. — На три минуты. Автобус задержался. — Оправдания. Садись, кино уже начинается. Она выбрала какой-то дурацкий фильм ужасов. Я такого не фанат — мне ужасов и в реальной жизни хватает. Но спорить не стал. Устроился рядом, стараясь не сильно давить на скрипучие пружины её кровати. Попытался приобнять её за плечи — небрежно, как бы случайно. Она тут же сбросила мою руку, даже не глядя. — Мы партнёры по преступлениям и грешным делишкам, — отчеканила она. — А не по постели. Импульс: ПОСМОТРИМ, ДЖИНДЖИ. ПОСМОТРИМ. ТЫ ЕЩЁ БУДЕШЬ УМОЛЯТЬ МЕНЯ НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ. Я ухмыльнулся про себя. Её сопротивление только заводило. В этом было что-то… спортивное. Охота. Я представлял, как однажды она окажется в моей постели — не на этом продавленном чердачном матрасе, а на нормальной, большой кровати, с шёлковыми простынями в доме моего деда. Как она будет извиваться, цепляться ногтями за мою спину и хотеть ещё. И ещё. И ещё. И я не откажу. Я вообще не собираюсь отказываться от того, что хочу. А хочу я согрешить с ней. Много раз. Во всех мыслимых и немыслимых позах. Наши руки случайно сцепились в пачке чипсов. Её пальцы такие маленькие... Я медленно вытащил чипсину, облизнул пальцы, глядя ей прямо в глаза. Свои, конечно. Хотя и её бы тоже облизал. С удовольствием. Она замерла, покраснела — предательский румянец пополз от шеи к щекам, — и резко отвернулась к экрану. Импульа: НЕ СТЕСНЯЙСЯ, ДЖИНДЖИ. Я НЕ КУСАЮСЬ. А ЕСЛИ И КУСАЮСЬ, ТО НЕСИЛЬНО А там как раз началась постельная сцена. Парень… Отлизывал девушке. Смачно так. С аппетитом. Оператор залез камерой чуть ли не в ноздрю актёру — интересно, как вообще выглядел съёмочный процесс со стороны? Наверное, ещё более нелепо, чем само действо. Я перевёл взгляд на Джинджер. Она смотрела на экран, прикусив губу, слегка раскачиваясь вперёд-назад и обхватив колени руками. Как загипнотизированная. Импульс: ТАК ВОТ ЧТО ТЕБЯ ЗАВОДИТ, ДЖИНДЖЕР? КУННИЛИНГУС? СЕРЬЁЗНО? ЭТО ЖЕ УДЕЛ ПОДКАБЛУЧНИКОВ, КОТОРЫЕ НЕ МОГУТ ДОВЕСТИ ЖЕНЩИНУ ДО ОРГАЗМА ЧЛЕНОМ. Я слегка сглотнул накопившуюся слюну. Вообще-то я никогда этого не пробовал. Лизать. Считал это… Унизительным, что ли. Но сейчас, глядя на её сосредоточенное лицо, на то, как подрагивают её ресницы, я вдруг подумал: а, может, и не унизительно? Может, в этом есть свой… Интерес? Контроль? Довести её до исступления, не используя даже свой главный инструмент? Заставить её забыть обо всём, кроме моего языка? Хм. Надо будет обдумать на досуге. — Они умрут, — внезапно произнесла Джинджер, не отрываясь от экрана. — Почему же? — спросил я, возвращаясь в реальность. — Никогда не трахайся, если ты в фильме ужасов. Иначе тебя убьют. Закон жанра. Через пять минут какой-то маньяк в идиотской хоккейной маске уже разбивал их черепа топором. Головы лопались, как перезревшие тыквы, с мерзким хлюпаньем. Бутафорская кровь заливала экран. — Нереалистично, — прокомментировала Джинджер, дожёвывая шоколадку. — В висках кости плотнее, чем в других частях черепа. Чтобы так легко повредить череп топором, нужна недюжинная сила и точный угол удара. Она посмотрела на меня. Я молчал. — Что? — спросила она, облизывая пальцы от шоколада. — Мне Беатрис рассказывала. — Интересная у тебя… подружка. Она маньяк? — Нет. А если и да, то я этого не знаю. Хотя… Это объяснило бы, почему она так часто моет руки. Кровь из-под ногтей вымыть сложно. Вроде. — А Беатрис это… — Ты её не знаешь? Она с Питом вроде мутит. — Ковальски? — О. Так его ты знаешь? Я вспомнил, как однажды пнул его по яйцам. Просто потому, что мне казалось это смешным. Он тогда визжал, как баба, согнувшись пополам. А ещё я как-то в шутку распространил слух, что он сделал пластическую операцию и на самом деле родился девочкой. Давно это было, года три назад. Сейчас почему-то это уже не казалось таким забавным. Импульс: ХОТЯ ОН ТАК КОРЧИЛСЯ И СКУЛИЛ... Но нет. Раньше это казалось... Смешнее. — Поверхностно, — ответил я. — Ладно, я пойду? — Иди. — Проводишь. — Это даже не вопрос? — Это приказ, милая. Она фыркнула, но встала и поплелась за мной к двери. На прощание я попытался поймать её взгляд, но она уже отвернулась, захлопывая дверь перед моим носом. Я постоял секунд пять, возбуждённо раскачиваясь из стороны в сторону так, что аж доски на террасе заскрипели, а потом пошёл на остановку. Так и закончился тот странный день. Остальное время каникул я придумывал идеи для нашего с Тэдом… подпольного бизнеса. Да. Он НАШ. Идею встраивать драки в подвале придумал я. Значит, мне причитается половина. Это логично. Это правильно. Это справедливо, чёрт возьми. Но нужно правильно объяснить этому вырожденцу, ПОЧЕМУ я имею право на свою законную долю доходов. К тому же у меня появились кое-какие мысли, как эти доходы увеличить. Урок у мистера Грейса — того плешивого старого придурка, который ведёт историю, а сам выглядит так дряхло, будто сам застал половину событий ещё при жизни, — наконец закончился. Как и все уроки на сегодня. Я направляюсь к подвалу, оглядываясь, чтобы никто не увязался следом. У входа стоят двое понтовых. Пинат и Нортон. Это ещё что за херня? Я пытаюсь пройти мимо, но они сдвигаются, перегораживая дорогу своими тушами. — Пароль, — цедит Рики. — Чё? Какой пароль? Я от Тэда. — Пароль, — скалится Пинат, демонстрируя щербатые зубы. Я в недоумении. Эти нищие крысы совсем охренели? Или Тэд решил меня кинуть, почуяв сильного конкурента? Внезапно сзади подходит Брайс. Он смотрит на меня, как баран на новые ворота, потом переводит взгляд на понтовых. — Свои. Пустите. Пинат выгибает бровь: — Этот хрен… — Пусти его. А то Тэд разозлится. Понтовые переглянулись, пожали плечами и расступились. Мы с Брайсом вошли в подвал. Я тут же схватил его за локоть. — Понтовые и мажоры же… — Враждуют, да, — перебил Брайс, не глядя на меня. — Но враждуют-то они в основном с Дерби. Ну, то есть… Это же он на них смотрит, как на грязь под подошвой. Импульс: ЭТО Я ХОТЕЛ ПРЕДЛОЖИТЬ ТЭДУ ИДЕЮ СОЮЗА С ПОНТОВЫМИ. ЭТОТ ДЕГЕНЕРАТ ЧТО, САМ ДОДУМАЛСЯ? НЕ ВЕРЮ Я ухмыльнулся: — Как будто ты так не делаешь. Брайс посмотрел на меня с какой-то непонятной грустью. — Знаешь… Я кое-что понял. Порядочность за деньги не купить. Импульс: И ТЫ ЭТО ПОНЯЛ ТОЛЬКО КОГДА РАЗОРИЛСЯ? КАК УДИВИТЕЛЕН НАШ МИР, ПРАВДА? — И что, Тэд им платит? — спросил я вслух. — Ага. Свой процент с выручки они имеют. Копейки. Но на сигареты им хватает, наверное. — А где сейчас Тэд? — Не знаю. А что? — У меня к нему разговор. И несколько ценных идей. А трубку он не берёт. Я уже звонил. Брайс вздохнул и достал из кармана… Нечто. Странный аппарат с выдвижной антенной, больше похожий на кирпич, чем на телефон, но при этом инкрустированный стразами. Я уставился на это чудо техники, не в силах скрыть презрение. У меня уже года полтора как смартфон с сенсорным экраном, а этот до сих пор таскает музейный экспонат. Видимо, денег нет даже на нормальную трубку. Брайс отошёл в сторону, что-то тихо пробормотал в трубку и вернулся. — Жди. Пять минут. Прошло пятнадцать. Я уже начал закипать, когда из подвала наконец выплыл Тэд Спенсер — с сияющей ослепительной улыбкой, свежий, довольный, будто президент, который только что с массажа явился ко всему честному народу. — Здравствуй, дружище! — он широко улыбнулся, хлопая меня по плечу. — Привет. Я тебе звонил. Почему трубку не брал? Тэд нахмурился на секунду, потом его лицо снова озарилось улыбкой, как будто он вспомнил что-то приятное. — А, ты, наверное, позвонил по моему старому номеру! — Старому номеру? — Ну да. Я же купил новый телефон. Там такая камера, ты бы видел! И экран большой, пальцем тыкаешь — и всё работает. Чудеса техники. — А со старым что? — Выкинул на свалку. Сначала хотел отдать прислуге, но потом подумал — обойдутся. Импульс: ...ОН СОВСЕМ ИДИОТ? — Ладно, проехали, — процедил я, сдерживаясь. — У меня для тебя есть интересные идеи. Тэд заинтересованно поднял бровь. — И чем же ты меня удивишь? Я выдержал паузу, как учил дед: сначала заинтриговать, потом изложить. Дипломатия. Хотя внутри меня всё клокотало от презрения к этому напыщенному павлину. — Во-первых, рейтинговая таблица. Красивая, нарисованная от руки или распечатанная на большом листе. Имена бойцов, количество побед, поражений. Зрителям нравится следить за «карьерой». Это создаёт азарт. Во-вторых, система ставок. Не просто «победитель получает всё», а разные коэффициенты. Мы можем принимать ставки и забирать свой процент с каждого пари. В-третьих, пиво и закуски. Люди охотнее расстаются с деньгами, когда пьяны и сыты. Тэд слушал, кивая, как китайский болванчик. — Неплохо, Смит. Очень неплохо. Но вот только кто будет контролировать это пьяное быдло, если они нажрутся? Я ухмыльнулся. Вот тут и начинается самое интересное. — А мы и не будем брать алкоголь. Купим безалкогольное пиво в супермаркете. Разольём в пустые стаканчики. И будем продавать КАК алкогольное. В темноте подвала никто не заметит разницы. А даже если заметит — кому они пойдут жаловаться? Директору? Что их надули на подпольных боях? Тэд замер. Его лицо на секунду стало серьёзным, а потом он разразился громким, лающим смехом. — Смит, ты дьявол! Это же… Это гениально! Безалкогольное пиво! И они будут платить втридорога за пойло, которое даже не ударит в голову! — Именно. Риски — минимальны. Прибыль — максимальна. — Чёрт, Смит, а ты мне нравишься всё больше. — Тэд хлопнул меня по спине так, что я чуть не подавился воздухом. — Ладно, будем партнёрами. Но учти: я в доле, и моя доля — семьдесят процентов. Я предоставляю помещение, охрану и решаю вопросы с Дерби. — Я придумал концепцию, я приведу первых серьёзных игроков на ставки, и я обеспечиваю рекламу. Пятьдесят на пятьдесят, или я ухожу. Мы смотрели друг на друга. Тэд прищурился, потом снова улыбнулся. — Твоя доля — сорок процентов. И не больше. И если твои идеи провалятся, ты лично будешь разливать это пойло в стаканчики. — Договорились. Мы ударили по рукам. Импульс: ПРЕДАТЬ ЕГО ПЕРВЫМ, КАК ТОЛЬКО ОН ПОТЕРЯЕТ ПОЛЕЗНОСТЬ. ЭТО ЛИШЬ ВОПРОС ВРЕМЕНИ. НО ПОКА — ТЫ МОЙ ЛУЧШИЙ ДРУГ, ТЭДДИ. — Кстати, — добавил я, уже собираясь уходить. — Новый номер мне скинь. А старую симку… забери со свалки, если ещё не поздно. Мало ли, какие люди могут её найти. Тэд отмахнулся. — Да кому нужен мой старый номер? Там одни придурки из школы да бывшие девушки. Импульс: ИДИОТ. НО ИДИОТ ПОЛЕЗНЫЙ. Я вышел из подвала, чувствуя, как в кармане вибрирует смартфон. Но смотрел я не на него. В голове уже крутились цифры, планы, варианты. Наконец-то хоть какое-то развлечение. И... Отвлечение.

POV от лица Ханны Хубер

Вот и кончились рождественские каникулы. Как я их провела? Да прекрасно в целом. Мы с родителями, как в старые добрые времена, ходили на ярмарку. Джинджер отказалась идти с нами. Ну и пусть! Меня это не задевает. Она всё равно бы портила всем настроение своими «остроумными» комментариями. Булворт словно расцвёл тысячами ярких огоньков — гирлянды переливались всеми цветами радуги, как конфетки Skittles, особенно на фоне белоснежных улиц, укрытых снегом, словно праздничной скатертью. Мы с мамой пили глинтвейн, смеялись, покупали всякие милые штучки, а папа тащил наши покупки и молча плёлся за нами, как вьючный ослик. Другие дни мы тоже проводили весело: играли в настольные игры, смотрели рождественские фильмы, закутавшись в плед. Папа делал мне какао с маршмеллоу. Одним словом, я снова почувствовала себя как в детстве. Конечно, я понимаю маму. Папа и вправду поступил как козёл, когда изменил ей с той своей молоденькой помощницей. Но… я думаю, он и вправду сожалеет. И хочет её вернуть. Мне жаль, что родители развелись. Всё же очень не хватает тех уютных семейных вечеров, когда мы все вместе, и никто не кричит, и Джинджер не хлопает дверью своей комнаты. А ещё мне не хватало Гэри. Он уехал на следующий день после Рождества. Сказал, что «родители за него переживают». Это так… мило. Мои родители тоже за меня переживали бы. Наверное. Хотя… иногда мне кажется, что отцу всё равно. Но я думаю, ему просто тяжело после развода с мамой. Однако праздники закончились. Пора снова приступать к учёбе. Я сижу на уроке, рассеянно глядя в окно на падающий снег, когда чувствую вибрацию в кармане сумочки. Чёрт. Телефон. Да где же он? Я вытряхиваю содержимое сумочки на парту. Помада. Ключи с пушистым брелком в виде кролика. Тетрадь. Ручка. Жвачка без сахара. Блеск для губ. Пудра. Спрей для тела. Пилочка. Да где же… А. Вот он. Нашла. На экране высвечивается «Мама». Странно. Уже соскучилась? Я беру трубку, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания учителя. — Алло? В трубке — голос мамы. Грустный. Потерянный. Пустой. Совсем не такой, как обычно — бодрый и энергичный. — Хани… — так она называет меня ласково, когда хочет что-то важное сказать или когда ей совсем плохо. Я сглатываю. В горле внезапно пересыхает. — Что такое? Мама замолкает. Пауза тянется, как жвачка, прилипшая к подошве. Я слышу её дыхание — неровное, прерывистое. А потом она говорит, и её голос звучит так, будто она только что плакала: — Твой отчим умер. Моё сердце замирает. Буквально. Мир вокруг останавливается. Снег за окном перестаёт падать. Кажется, раздаётся звонок об окончании урока, но я его не слышу. Я не слышу ничего, кроме звенящей тишины в трубке и стука собственной крови в висках. Что теперь будет? Со мной... С мамой?