Глава 23. A mori non abies

«Деньги — хороший слуга, но плохой хозяин.»

(Фрэнсис Бэкон)

POV от лица Ханны Хубер

— Что?! Всё, что я смогла выдавить из себя. Голос прозвучал чужим, тонким, как у мыши, которой прищемили хвост дверью. Я застыла, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки. Учитель у доски продолжал что-то бубнить о Войне за независимость, но его голос доносился будто сквозь толщу воды. Снег за окном всё падал и падал — белый, пушистый, равнодушный. — Мам… Мне жаль. Мама тяжело вздохнула. Я услышала, как она шмыгнула носом — то ли от слёз, то ли от холода, то ли от всего сразу. Её голос стал суше, жёстче. — Но это ещё не всё. Я прижала трубку к уху ещё плотнее, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — Оказывается, у Альфредо есть сын. — Да? Странно. Почему он не… — я осеклась, вспомнив, как он говорил мне в прошлый мой приезд, что я «как внучка ему». Что своих детей у него нет. Что он всегда мечтал о такой семье, как наша. А теперь выясняется, что у него есть... Сын? И сколько ему лет? Как он выглядит? — Не перебивай мать! — рявкнула мама, и я машинально сжалась. — Так вот… Слушай сюда. Альфредо переписал завещание. Всё. Полностью. На этого щенка. На внебрачного сыночка, которого он, видите ли, «всегда любил». А я, получается, так… Мебель. Представляешь? Я, его законная жена, которая была с ним последние годы, которая терпела его старческий маразм и вонючие сигары, — никто. Я молчала, не зная, что сказать. В голове проносились обрывки: вилла в Кварто-Оджаро, сад с лимонными деревьями, старый Альфредо в кресле-качалке с бокалом граппы, его морщинистые руки с пигментными пятнами, которыми он гладил меня по голове, называя «mia piccola principessa». Он казался таким… добрым. Настоящим мужчиной, главой семьи. Не то что папа, который вечно занят, или дедушка Норман, которого я почти не знаю. — Мам, я не понимаю… А как же мы? У тебя же есть какие-то накопления? Ты же работала… — Накопления есть, — перебила мама. — Не так чтобы много, но есть. Я не собираюсь сидеть сложа руки и ждать, пока этот ублюдок проест наследство своего папаши. Я уже думала над этим. У меня есть идея. — Какая идея? — Бизнес. Свой собственный. Я сегодня как раз была на курсах по маркетингу — её голос зазвенел энтузиазмом, тем самым, который появлялся у неё, когда она затевала что-то грандиозное. — Там рассказывали про сетевые продажи, про построение команды, про пассивный доход. Это будущее, Хани! Люди делают состояния, просто продавая косметику! — Косметику? — я нахмурилась. — Какую косметику? — Премиальную, дорогая. Натуральную, на травах. Я уже заказала стартовый набор. Пока что поживу у родителей — всё равно надо где-то перекантоваться, пока я не встану на ноги. А ты мне поможешь. Я вспомнила бабушку Франсин и дедушку Нормана. В памяти всплыли смутные образы: прокуренная гостиная, горы пустых бутылок, крики из-за какой-то ерунды. Мы не особо общались. Все немногочисленные встречи проходили у отца дома — и то только при условии, что бабушка с дедушкой будут трезвыми. Что случалось, мягко говоря, нечасто. Бабушка Франсин вечно ворчала на правительство, на соседей, на «понаехавших». Дедушка Норман сидел в кресле, уставившись в телевизор, и почти ничего не говорил, только иногда вставлял крепкое словцо. Им было интереснее выпить, чем общаться с нами. — Ты хочешь, чтобы я… Пришла к ним? — осторожно спросила я. — Да, дорогая. Сходи, пообщайся. Они всё-таки твои бабушка с дедушкой. Им будет приятно. А я пока улажу кое-какие дела. Встретимся там, хорошо? — Хорошо… Мам, а с отчимом… Что? Когда похороны? Мама усмехнулась в трубку. Сухо, зло, с каким-то мрачным торжеством. — Похороны? Пусть его сынок хоронит, раз у них там такая великая любовь. Я палец о палец не ударю. Я уже представляю его надгробие: «Альфредо Паппаларди. Жмот, трус, лжец». — Она фыркнула. — Ладно, Хани, мне пора. Увидимся у стариков. И бросила трубку. Я стояла в классе. Обеденный перерыв уже давно начался. Отчим умер. У него был сын, которого я не знаю. Моя мамочка осталась ни с чем и теперь должна как-то из всего этого выплыть. А я должна идти в гости к бабушке с дедушкой, которых почти не знаю. Каникулы кончились. Началась какая-то новая, странная жизнь, в которой я не знала, куда мне деться. Но... Я же не одна. У меня подруги. Есть Гэри. Есть, на совсем уж крайний случай, папа. У него есть деньги, хотя он и не особо щедрый. Ведь есть же? После уроков я направилась в дом бабушки с дедушкой. Автобус трясся по разбитым улицам Нью-Ковентри. Я смотрела в окно на проплывающие мимо облезлые фасады, граффити на стенах, ржавые остовы машин у обочин. Этот район всегда казался мне декорацией к фильму про апокалипсис — серый, грязный, безнадёжный. Я сжимала в руках бумажку с адресом, хотя уже выучила его наизусть. Сумка с тортиком — маленьким, аккуратным, украшенным розочками из крема, из хорошей кондитерской — лежала на моих коленях. Автобус выплюнул меня на остановке, и я пошла пешком, оглядываясь по сторонам. Вот он. Тот самый дом. Я сверилась с бумажкой ещё раз. Нет. Я не верю. Это НЕ МОЖЕТ быть домом. Здесь люди не живут. Здесь не могут жить мои... Родственники. Одноэтажный домишко, обшитый сайдингом, был когда-то выкрашен белой краской, но теперь она облупилась, свисая лохмотьями, как старая кожа змеи. Металлический навес над террасой проржавел насквозь, и сквозь дыры виднелось серое зимнее небо. Ступеньки крыльца покосились, перила отсутствовали вовсе. Зато над входом, гордо развеваясь на ветру, висел флаг Конфедерации — выцветший, с обтрёпанными краями, но всё ещё внушительный. Я постучала в дверь. Раз. Два. Три. Тишина. Я уже хотела постучать снова, как вдруг услышала кряхтенье сзади. Резко обернулась и чуть не выронила тортик. Передо мной стоял старик. Седобородый, в грязной клетчатой рубашке, стёганой куртке, камуфляжных штанах и дырявых ботинках. На голове — кепка с надписью «Голосуйте за демократов!», из тех, что раздают бесплатно на митингах. А в руках он держал ружьё. Настоящее. С длинным чёрным дулом, смотревшим прямо мне в грудь. Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Кто здесь? — прохрипел старик, щурясь. — Это я! — пискнула я, прижимая тортик к груди, как щит. — Кажется, я узнаю этот голос… — он прищурился ещё сильнее, морщины на лице стали глубже. — Джинджер, засранка, ты? Я нервно улыбнулась, чувствуя, как дрожат губы. — Нет. Это я, Ханна. Норман — а это был, несомненно, дедушка — уставился на меня, будто пытаясь разглядеть сквозь туман. — Не вижу, внучка… Но поверю на слово. Но если обманешь — башню прострелю. Хе-хе. Он смачно харкнул на землю, и я невольно отшатнулась. Шутка? Наверное? Я надеялась, что шутка. — Заходи, — буркнул он и, не оглядываясь, зашагал в дом. Я молча последовала за ним, стараясь не споткнуться о покосившийся порог. Внутри пахло… кошачьей мочой. Тяжёлый, кислый запах пропитал всё: стены, ковры, мебель. Я заметила пару тощих кошек, жавшихся по углам — облезлых, с проплешинами, с мутными глазами. — А почему ты с ружьём? — спросила я, оглядываясь. — Так это… Район небезопасный. Ты чё, не знаешь? Ты как вообще сюда добралась? — На автобусе… — Ясно, ясно. — Норман поставил ружьё в угол, прислонив к стене. — Франсин, пизда ушастая! Езжай сюда! Внучка приехала! Я вздрогнула. «Езжай»? Из соседней комнаты, скрипя колёсами, выкатилась инвалидная коляска. В ней сидела толстая женщина в аляповатом цветочном платье, с сальными каштановыми волосами с проседью. Она улыбнулась мне, и я увидела, что у неё не хватает зубов — то тут, то там зияли тёмные провалы. — Привет, внучка! — прошамкала она, махая рукой. — А ты чё так орал, старый чёрт? Мог бы и нормально позвать. Тебя на весь дом слышно. — Ну не ворчи, золотце, — Норман подошёл к жене и, к моему ужасу, поцеловал её прямо в сальную прядь волос. Меня аж передёрнуло. Франсин перевела взгляд на меня, и её улыбка стала чуть менее радушной. — Ты чего, решила вспомнить про своих стариков ни с того ни с сего? — Да меня мама… Ну… Она просила прийти. Сказала, что ей нужна… поддержка. Вот я и… — Ну конечно, ЕЙ нужна поддержка! — фыркнула Франсин. — А нам не нужна?! Ты знаешь, какие маленькие пособия нам платят?! Мы тут с голоду пухнем, а она по Италиям разъезжает! Норман погладил жену по спине, успокаивая. — Тише, дорогая. Не сердись. Она же не виновата. Потом он посмотрел на меня, и его взгляд смягчился. — Твоя матушка через полчаса придёт. А пока… Будешь обедать? Мы как раз… всё приготовили. — Эээ… Было неловко отказывать. Я кивнула. — Ну тогда чего встала? Топай на кухню. Ноги молодые, катить тебя, как твою бабулю, не буду. Я пошла на кухню, оглядываясь и осматривая дом. Везде царил хаос: стопки старых газет, пустые бутылки, коробки с непонятным хламом. На стенах — выцветшие обои с цветочным узором, местами отклеившиеся. С потолка свисала голая лампочка на проводе. Запах кошачьей мочи становился то гуще, то слабее, но не исчезал. Я заметила лоток в углу, доверху наполненный комками. Кажется, его не меняли уже неделю. На кухне было немногим лучше. Газовая плита, покрытая слоем застарелого жира. Раковина, полная немытой посуды. Рядом с раковиной стоял вздувшийся пакет молока. Стол с местами выцветшей и рваной клеёнкой в цветочек. Фу. Боже. Ужас какой! Норман жестом пригласил меня сесть и поставил передо мной… кошачью миску. С кормом. Я уставилась на неё в ужасе, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Коричневые гранулы, пахнущие рыбой и чем-то химическим. Норман смотрел на меня сердито, нахмурив брови. А потом его лицо треснуло, и он захохотал, сверкая золотыми коронками. — Шутка! Да я прикалываюсь. Видела бы ты рожу свою, внученька! Он хлопнул меня по спине так, что я чуть не подавилась воздухом. Затем убрал миску и поставил нормальную тарелку. Сосиски, кукуруза с сыром, картофельное пюре. А на десерт — хлеб с арахисовым маслом и вареньем. Выглядело… Как пародия на еду. Я взяла вилку и начала есть, стараясь не думать о санитарных условиях этой кухни. Не хотелось злить деда, особенно учитывая то, что у него дома есть ружье. Вкус был… Странный. Не то чтобы плохо, но хлеб гнулся, как пластилин, и пюре отдавало чем-то кисловатым. Может, это просто такой рецепт? Бабушка Франсин молча курила сигарету, стряхивая пепел в пивную бутылку с отколотым горлышком. Она смотрела на меня, не отрываясь, и от этого взгляда мне становилось не по себе. Я отводила глаза, делая вид, что поглощена едой. — Слышь, дед, — вдруг сказала Франсин, толкнув Нормана локтем. — Глянь, какая девка красавица. Небось и жених есть? — Ну… Пока не жених, но да, есть, — пробормотала я, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. Франсин, не услышав или сделав вид, что не услышала, повернулась к Норману. — Але, гараж! Я бля говорю, глянь на девку! Наша порода! Норман очнулся от своих мыслей. — А? Я тя не слышу! — ПЕРДУН СТАРЫЙ, НА БАБУ ГЛЯНЬ! — заорала Франсин, брызгая слюной. — ДА Я НЕ ВИЖУ НИХРЕНА! — ДА ТЫ ОЧКИ НАДЕНЬ, ДУРЕНЬ СТАРЫЙ! ПИТЬ НАДО БЫЛО МЕНЬШЕ, МОЖЕТ БЫ И НЕ ОСЛЕП, АЛКАШ! Они заорали друг на друга, и кухня наполнилась грохотом их голосов. Я сжалась на стуле, мечтая провалиться сквозь землю. В этот момент я заметила, как один из котов — тощий, чёрный, с облезлым хвостом — подошёл ко мне и потёрся о ногу. Я машинально погладила его, и он замурчал, прикрывая глаза. — Эээ… Может, я в супермаркет схожу? — робко предложила я, повышая голос, чтобы перекричать их. — Куплю котикам еды. Вам что-нибудь взять? Норман тут же отвлёкся от перепалки. — Пива возьми! — КАКОЕ ЕЩЕ ПИВО, СТАРЫЙ КОЗЁЛ?! НЕ СЛУШАЙ ЕГО! — Эээ… Пиво я не могу купить. Мне нет восемнадцати, — призналась я, чувствуя себя полной идиоткой. Внезапно входная дверь с грохотом открылась, и в дом вплыла мамуля — в своей роскошной шубе, с идеальной укладкой, сияющая, как начищенный пятак. Она оглядела убогую прихожую с таким видом, будто случайно зашла в общественный туалет. — Здравствуй, мама. Здравствуй, отец, — произнесла она ледяным тоном. Франсин фыркнула: — О, гляньте на неё. Цаца какая пришла. Чё не на вы-то, а?! Позабыла родителей. А теперь припёрлась, как побитая шавка. Мама, с присущим ей достоинством, проигнорировала эту реплику и повесила шубу в шкаф, даже не взглянув на бабушку. — Ханна. Пойдём наверх. У меня к тебе есть разговор. Я покорно встала и пошла за ней. Мы поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж. Мама открыла дверь в комнату, и я замерла на пороге. Это была её подростковая комната. Которая, казалось, не менялась с восьмидесятых. Выцветшие плакаты с Мадонной на стенах. Старый проигрыватель с виниловыми пластинками. Кровать с розовым покрывалом, на котором лежала пыльная плюшевая собака. Зеркало в раме из искусственных цветов. Мамочка села на кровать и жестом пригласила меня сесть рядом. — Хани, — начала она, и её глаза загорелись тем самым лихорадочным блеском, который я уже видела у неё, когда она затевала что-то новое. — У меня к тебе предложение. Деловое. — Какое? — Ты станешь моим дистрибьютором. Я уставилась на неё, не понимая. — Кем? — Дистрибьютором, дорогая. Ты будешь продавать косметику. Премиальную, на натуральных компонентах. Я уже закупила первую партию. — Она достала из сумки несколько блестящих баночек и тюбиков. — Посмотри, какая текстура! Какой аромат! Женщины будут драться за эту продукцию! Она говорила и говорила, а я слушала, и в голове у меня постепенно складывалась картинка. Она хочет, чтобы я продавала эту косметику в школе. Своим подругам. Чирлидершам. Всем, кого знаю. — Мам, я не знаю… Это же как-то… странно. Продавать что-то подругам. — Ничего странного! — отмахнулась она. — Это называется «сетевой маркетинг». Ты не просто продаёшь — ты строишь свою команду. Привлекаешь новых дистрибьюторов и получаешь процент с их продаж. Это пассивный доход, Хани! Ты можешь зарабатывать, даже когда спишь! Представляешь? Я представила. Картинка была заманчивой. Деньги, независимость, возможность не зависеть от отца и его вечных «нет». — Но чтобы всё это запустить, нужны первоначальные вложения, — продолжала она, и её голос стал чуть тише, интимнее. — Я уже вложила свои сбережения. Но чтобы расширить бизнес, нужно ещё немного. И я подумала… Может, ты поговоришь с отцом? — С папой? — я нахмурилась. — О чём? — Попроси у него в долг. Небольшую сумму. Мы быстро вернём, как только продажи пойдут в гору. Ты же знаешь, у тебя много подруг. Чирлидерши, мажорки, все эти девочки из хороших семей. Они будут покупать. Они будут рекомендовать своим мамам. Это же золотая жила! Я колебалась. С одной стороны, просить у отца деньги было неловко. Он вечно ворчал, что я слишком много трачу, что не знаю цену деньгам. Но с другой стороны… Мама так верит в это. И она осталась одна, без поддержки, без мужа. А я — её дочь. Я должна помочь. — Хорошо, — тихо сказала я. — Я поговорю с папой. Мамочка просияла и обняла меня — крепко, почти до хруста костей. — Я знала, что ты меня не подведёшь, Хани. Ты моя умница. Моя красавица. Вся в меня. Я улыбнулась, но внутри что-то тревожно шевельнулось. «Вся в меня». Я ведь люблю мамочку. И всегда считала её своим примером. Но... Почему она скрывала от меня ЭТО всё? Наверное... Боялась расстроить? Мама ушла, оставив меня одну в этой странной комнате из прошлого. Я сидела на розовом покрывале, смотрела на пыльную плюшевую собаку и думала об Альфредо. О его вилле в Кварто-Оджаро, куда я ездила прошлым летом. Та поездка казалась сказкой. Мама тогда оплатила билеты — видимо, на деньги Альфредо, — и я полетела в Италию одна, как взрослая. В аэропорту меня встретил водитель на блестящем чёрном «Мерседесе» и отвёз в «район», где жил отчим. Кварто-Оджаро. Мама говорила, что это «колоритное место с настоящим итальянским духом». Я тогда не поняла, что она имела в виду. Вилла и правда была прекрасна: увитая плющом, с террасой, выходящей в сад с лимонными деревьями. Старый Альфредо сидел в кресле-качалке, пил граппу и рассказывал мне истории о своей молодости, о том, как он «делал бизнес» в Милане. Я слушала, пила лимонад и чувствовала себя героиней старого итальянского фильма. Но когда мы выезжали за ворота виллы, я видела другое. Облезлые многоэтажки, разбитые дороги, мусор на обочинах. Группы мужчин, стоящих у подъездов и провожающих нашу машину тяжёлыми взглядами. Однажды вечером я выглянула в окно и увидела, как какой-то парень на мопеде передаёт свёрток другому, озираясь по сторонам. Водитель, заметив мой взгляд, молча задёрнул шторку. «Не обращайте внимания, синьорина, — сказал он. — Это просто местный колорит». Местный колорит? Хах. Ну конечно. Он врал. Отчим врал мне, врал маме. Какой же он подлец! В чем мы провинились? Мы ничего плохого ему не сделали. Я всегда была послушной. Мама говорила, что Альфредо гордится мной! Это... Это... Несправедливо! Я посмотрела на пыльную собаку и подумала: а что, если мама права? Что, если мы сами должны взять свою жизнь в руки? Построить бизнес, заработать денег, доказать всем, что мы чего-то стоим? Чтобы не зависеть от мужчин. Они ведь... Такие ненадёжные. Ну... Кроме Гэри. Он ведь всегда со мной. Я встала, поправила платье и вышла из комнаты. Внизу дедушка с бабушкой снова орали друг на друга — кажется, из-за того, какой канал они будут смотреть сегодня. Я тихо выскользнула за дверь, накинула куртку на ходу, вдохнула холодный зимний воздух и пошла к автобусной остановке. Я вздохнула. Пора поговорить с папой.