Глава 31. Invidia carpit et carpitur una

Каждый носит с собой тень, и чем меньше она подключена к индивидуальной сознательной жизни, тем она темнее и гуще (Карл Густав Юнг)

POV от лица Джинджер Хубер

Я проснулась посреди ночи, с трудом разлепив глаза. Темнота. Чужая комната. Чужой запах — смесь аромата стирального порошка, идущего от простыней, лекарств и мужского одеколона. Мне было страшно даже подумать, что то, что со мной произошло, могло оказаться лишь сном. Горячим, влажным, постыдным сном, от которого просыпаешься в поту и с ноющей пустотой внизу живота. Но нет. Я заглянула под одеяло. Я была без одежды. Затем оглянулась. Рядом лежал Гэри. Я увидела его широкую загорелую спину, усыпанную созвездиями родинок. Так... Весёлое пробуждение. Ничего не скажешь. Так, так, так. Где мои трусы? Где мой лифчик? Чувствую себя Нэнси Дрю. Лифчик-то ладно, хрен с ним, в крайнем случае пойду без него — невелика потеря, хотя все равно неловко. Но без трусов я отсюда точно не уйду. Это было уж совсем чересчур. Я уж было хотела потянуться вниз и пошерудить рукой под кроватью, как вдруг почувствовала, как на меня легла мужская рука. Тяжёлая, тёплая, с длинными цепкими пальцами. Собственническим жестом пятерня обхватила мой живот и притянула ближе. Он во сне повернулся ко мне лицом. А. Гэри. Боже. Гэри. Мы переспали. Потрахались. Подружились организмами. Поеб… Эээ, неважно. Он спал, приоткрыв рот и зарывшись лицом в подушку. Ресницы у него были темные, густые, почти девчачьи. Они отбрасывали тени на его румяные щеки. Вообще странно такие ресницы смотрятся на его угловатом лице с едва пробивающейся щетиной. Но он выглядел даже... Мило? Ах, да, ладно, о чем я вообще? Я ищу трусы. Точно. Я аккуратно попыталась убрать его тяжёлую ладонь со своего живота, но он вцепился в меня мёртвой хваткой и что-то неразборчиво забормотал. — … не уходи… Джинджи… моя… Я замерла. Ну нихрена себе разговорчики. — … план... я всем докажу... мама... почему? Мама?! Что за... Он нахмурился во сне и сморщил нос. Его пальцы сжались на моём животе, потом расслабились. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, выбралась из его объятий и села на край кровати. Ладно. Про маму спрошу позже. Если он захочет рассказать, конечно. Внезапно я заметила кое-что. У него что-то торчало под подушкой. Я вытащила это «что-то». Мои трусы. С мишками. Смятые, но целые. Ладно. Неважно, как они там оказались. Главное, что нашлись, мои родненькие. Мои любимые. Они приносят мне удачу, я уверена. И эта ночь тому прямое подтверждение. Я быстренько натянула их, чувствуя себя немного увереннее. Затем встала и на цыпочках, стараясь не скрипеть половицами, принялась искать лифчик. Он обнаружился под книжным шкафом — видимо, залетел туда в порыве страсти. Очень романтично. Я застегнула его, натянула юбку, рубашку. Гэри всё это время спал, изредка бормоча что-то неразборчивое. Я разобрала только: «…не смей… трогать… убью…» — и ещё что-то про «мистера президента». Видимо, даже во сне он планирует установление своего мирового господства. Я взглянула на него ещё раз. Симпатичный чертяка. Но мне пора. Я подошла к его столу. Нашла салфетку. Подумала секунду. Затем достала ручку из его подставки и нарисовала маленькое кривоватое сердечко. Без подписи. Без слов. Просто сердечко. Он поймёт. Или нет. Неважно. Затем наклонилась и поцеловала его в лоб — легко, почти невесомо. Затем погладила его по волосам. Те были чуть масляные у корней. Он не проснулся. Только ресницы дрогнули. Я накинула пуховик, который валялся на стуле, и, одеваясь на ходу, выскользнула в коридор. Конечно, я могла бы остаться. Могла бы лечь рядом, уткнуться носом в его плечо и проснуться утром с ним в обнимку, как во всех этих романтических фильмах. Но… Не знаю. Мне кажется, это было бы неловко. Я бы пришла в школу в помятой ещё больше, чем обычно, ношеной одежде не первой свежести с засосами на теле. И утром нам пришлось бы говорить. А я пока что не знаю, о чём нам говорить. «Привет, спасибо за половой акт, как спалось?» «Нормально, а тебе? Предлагаю периодически организовывать такие встречи» «Тоже ничего, только между ног всё болит». Ёбаный стыд. Я крадусь к входной двери женского общежития. Затем приоткрываю её и вижу, как в своей коморке дремлет миссис Пибоди. Её голова запрокинута, рот открыт, из него вырывается тонкий свистящий храп. На столе перед ней — кружка с кофе и какая-то газета. Я сгибаюсь пополам и начинаю проползать под турникетом. Животом по холодному кафелю. Фу. Когда тут в последний раз мыли полы? Я чувствовала, как ладони прилипают к поверхности пола. Гадость. Надо будет помыться. Я вылезаю из-под турникета и, стараясь не дышать, иду к лестнице. Поднимаюсь на свой этаж, перешагивая через скрипучую ступеньку — я уже знала, какая именно скрипит, — и открываю дверь в свою комнату. Юнис сидит одна. В кресле, в своей стариковской сорочке до колен. Читает книгу в мягкой обложке кроваво-красного цвета. «Сатанинская Библия». Интересный поворот событий. Я зависла в дверях на секунду, осмысливая увиденное. Ещё утром она цитировала Евангелие, а теперь читает Ла-Вея. Ладно. Мне глубоко фиолетово чужое вероисповедание, пусть хоть в Макаронного Монстра верит (он, в отличие от многих других богов, хотя бы не тщеславен), так что я просто молча начинаю собирать свою косметичку, чтобы пойти в душ. Юнис смотрит на меня молча, резко оторвав взгляд от книги. — Что? — не выдерживаю я. Только бы не начала опять читать нотации. — Ничего, — ответила Юнис без капли смущения. — Я тебя не осуждаю. — Не осуждаешь? — я ухмыльнулась, чувствуя, как усталость накатывает откуда-то из глубин моей грешной души. — Ну спасибо, блин, что не осуждаешь. Это безумно ценная информация. Юнис посмотрела на меня серьёзно и нахмурилась. Я увидела складку между её густых бровей — глубокую, как борозда на вспаханном поле. — Ты вообще веришь в… Высшие силы? — спросила она. Я задумалась. Вопрос был неожиданным. К чему это? — Я верю в фатум. Остальное… Сомнительно. А что? Юнис шумно вздохнула и закрыла свою кроваво-красную книженцию. Никогда не думала, что религиозные писания издаются в таком формате — с глянцевой обложкой и золотым тиснением. Выглядит как дешёвый любовный роман. — Господь не слышал мои молитвы, — сказала она. — Хотя я была послушна и благочестива. Я превозмогала все невзгоды и испытания, которые Он мне посылал. Я терпела насмешки, то, что меня называли бочкой с салом. Говорили, что я умру старой девой. И что я получила взамен? Только больше унижений. — Эээ… Ладно? Я могу тебя понять… — Но стоило мне раз сказать, чтобы Мэнди Вайлс пошла к чёрту… — она запнулась, и её глаза странно блеснули. — Знаешь, что произошло? — Ну? — Она пропала. Это… невероятно. Возможно, мои молитвы услышал кто-то другой? Я почесала висок в задумчивости. Ситуация становилась всё более сюрреалистичной. Моя соседка-христианка, которая ещё вчера кропила святой водой углы, сегодня читает Сатанинскую Библию и утверждает, что её молитвы исполнились. К чему это вообще? Может, она в секту попала? — То есть ты хочешь сказать, что Сатана более… клиентоориентирован? — я хмыкнула. — Очень по-американски. Юнис закрыла книгу. Посмотрела мне прямо в глаза. В её взгляде было что-то новое — не тот фанатичный пыл, с которым она обычно проклинала грешников (а чаще — грешниц, зачастую за то, что они носят короткие юбки и ходят на свидания до драка), а скорее, задумчивость. — Я не знаю, кто и что услышал меня… Но мои молитвы впервые сработали. — Эээ… Поздравляю. Я в душ. Удачи тебе в твоих… Начинаниях. Только не вызывай демонов, пока я сплю. У меня очень чуткий сон. Пока. Я захлопнула дверь и пошла в душ со своим полотенцем и косметичкой в руке. Душевая встретила меня холодным кафелем, запахом хлорки и тишиной. В маленькое окошко просачивался лунный свет, тускло освещая комнату. Я не стала включать свет, чтобы не привлекать излишнее внимание к своим похождениям. Я зашла в кабину и наспех смыла с себя остатки прошедшей ночи — его запах, его слюну, капельки спермы, засохшие на шее, от чего кожа слегка стянулась на шее, свою кровь с бедер. Вода была почти ледяной, но я не жаловалась. Холод помогал думать. Приводил в чувство. Хотя, честно говоря, я не хотела думать. Совсем. Слишком много всего случилось. Я выполнила все свои гигиенические процедуры и стояла перед треснувшим зеркалом, вытирая волосы полотенцем. Тишина звенела в ушах. Только капли воды с волос падали на пол — кап, кап, кап. Внезапно свет моргнул. Я замерла. Посмотрела на лампочку — она слабо зажужжала и снова загорелась ровно. Затем перевела взгляд на треснувшее зеркало. Моё отражение было разбито надвое трещиной, проходящей ровно посередине лица. Один глаз смотрел прямо, второй — чуть в сторону. Почувствовала себя как будто я оказалась в музее зеркал. Как в детстве, когда мы с семьёй ходили в парк аттракционов. Тогда я знатно пересралась и завизжала, а мама смеялась надо мной и называла истеричной дурочкой. А я тогда просто посмотрела какой-то страшный азиатский ужастик про зеркала. И я подумала: а может, ну его нахер? Стоять в душевой тут, одной, ночью, перед зеркалом, после того как соседка-сатанистка сказала мне, что её молитвы «сработали», а Мэнди пропала без вести… Не то чтобы я была суеверна, но ноги сами унесли меня из ванной обратно в комнату. Я быстро забралась под одеяло, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и зажмурилась. И задремала. Мне снилась Мэнди. Та сцена, когда она унижала меня — её надменный смех, её высокий и визгливый голос, её пальцы в моих волосах, пока Ханна стояла рядом, держала меня и отводила глаза. Затем перед глазами пронеслась вспышка. Я оказалась в том злополучном музее зеркал. В них отражалась она, но в каком-то... Искаженном виде. Выглядела она пиздец как неправильно. Я услышала, как зеркала все одновременно разбиваются с громким звоном. Я помотала головой и резко вскочила с кровати. Это был лишь сон. Я глянула на часы. На часах было четыре утра двадцать минут. Блять, да что такое со мной? Я потёрла глаза и оглянулась. Что-то шумело. Тихий, монотонный гул голосов и странная, тревожная музыка. Я встала с кровати и подошла к креслу, которое стояло напротив телевизора. В кресле храпела Юнис — её голова свесилась набок, рот был приоткрыт, а на коленях всё ещё лежала Сатанинская Библия. Телевизор работал — видимо, она включила его, чтобы не заснуть, и в итоге всё равно вырубилась. По экрану шёл «Твин Пикс». Дейл Купер стоял перед занавесом из красного бархата, а Карлик из Красной комнаты говорил что-то задом наперёд. Сериал про пропавшую девушку. Лору Палмер. Мёртвую, завёрнутую в пластик. Совпадение? Возможно. Но то, что Мэнди так внезапно исчезла — это реально подозрительно. Никто не знает, где она. Её телефон выключен уже несколько дней. Кристи врёт, Пинки молчит, Анджи плачет. Может, она правда сбежала? Или… Я вспомнила сцену в туалете. Как я угрожала ей осколком. Как она смотрела на меня тогда — со страхом. Впервые в жизни Мэнди Вайлс смотрела на меня со страхом. А теперь её нет. Или я себя накручиваю? Я выключила телевизор. Юнис пошевелилась во сне, но не проснулась. Я вернулась в свою кровать и села, обхватив колени руками. Мне не хотелось думать о Мэнди. Мне хотелось думать о том, как он смотрел на меня. Как шептал мне на ухо. Как его пальцы скользили по моему животу. Мне хотелось думать о нём, но мысли о Мэнди возвращались, как прилив — неумолимый, тёмный, холодный. Какой бы сукой она не была, надеюсь, что она в порядке. Потому что если нет... То буду ли я в этом виновата?

POV от лица Пита Ковальски

Я сидел за столом в учительской и печатал анкеты для анонимного психологического тестирования. Сорок семь штук. К понедельнику нужно будет раздать их ученикам, проследить, чтобы каждый заполнил, а потом собрать и отнести мисс Дэнверс. Главное — не наплошать. А то в прошлом году я решил, что тест — это ерунда, и заполнил его наугад. «Бывают ли у вас мысли о причинении вреда себе или окружающим?» — ну, я подумал, что честный ответ «иногда» звучит нормально. Но это же только мысли. Нормально ведь иногда злиться на людей, которые тебя бесят. Разве нет? И как оказалось — нет, ненормально. Меня чуть не отправили на приём к городскому психиатру, мистеру Бамбилло. А он предложил мне «вылепить свои чувства» с помощью глины, обозвав это «эффективной арт-терапией». Я слепил слоника. Он сказал, что у меня «проблемы с матерью». Как он угадал? С тех пор я побаиваюсь психиатров и психологов. Вдруг они знают что-то, чего не знаю я? Внезапно дверь в учительскую приоткрылась. К моему столу подошел Баки. Один из ребят Эрнеста. Его тараканьи усы — те самые, которые шевелились каждый раз, когда он дышал ртом (а делал он это постоянно, словно загнанная собака), — подрагивали в такт дыханию. — Прифет, — выдохнул он, выплёвывая это приветствие. Я вежливо кивнул, стараясь не замечать запах из его рта. Боже... Он что, не пользуется зубной нитью? Кажется, я вижу кусочки салата в его зубах. — У меня к тебе рафгофор, Ковальфки. — Я слушаю. Баки подошёл ближе. На его запястье что-то блеснуло. Затем на другом запястье. Я прищурился. Часы. Трое часов. На правой руке — двое, на левой — одни. И все показывали разное время, причём неправильно е. На одних был полдень, на других — без четверти три, на третьих — что-то вроде половины девятого, но секундная стрелка дёргалась и застревала на одном месте. — Баки, у тебя… Трое часов? — Да, — он с гордостью выпятил грудь. — Фтучные экземпляры. — И они все идут неправильно. — Крафота не требует точнофти. Я открыл рот. Закрыл. Ладно. Интересно, как в нашей школе, полной бандитов и отморозков, их у него еще не «одолжили»? — Так о чём ты хотел поговорить? Баки наклонился ко мне. Кислый запах (мне кажется, это была капуста), усилился. Я инстинктивно отодвинулся на пару сантиметров, но он, кажется, не заметил. Его усы задрожали. Очки запотели от его же дыхания, и в уголке линз блестела капелька слюны. — Ты фстречаешься с Беатриф, так? — Ну… да. Мы вместе. — Я должен тебе кое-что рафкажать. Как друг. Или как муфчина муфчинк. Он скрестил руки за спиной и начал ходить по комнате кругами. — Беатриф… Она пишет рафказы. Эротифеские рафказы. Про фампироф. И про… Джимми. — Про Джимми? — Да! Она фегда люфила его. Она мне гофорила. И дафе читала сфой фанфик! И я думаю, фто она до фих пор о нём думает. Изфини, но она тебя не люфит. Я это фнаю! Я смотрел на капельку слюны, которая медленно ползла по его очкам вниз, к щеке, и пытался сосредоточиться на его словах. Но запах. И часы. Почему трое часов? И почему все неправильные? Это что, мода такая? Или он как безумный шляпник? — Эээ… Круто. А про меня она напишет? Баки моргнул. Капелька упала с очков на его рубашку. — Ты… Ты не понял. Она люфит Джимми. Не тефя. — Ну, она писала про него в позапрошлом году. Сейчас у неё другой сюжет. — Откуда ты… Откуда ты фнаешь про другой фюжет? — Она сама сказала. Баки открыл рот, и в этот момент его очки окончательно запотели настолько, что он, кажется, перестал меня видеть. Он стянул их с носа и начал протирать о рубашку, размазывая слюну по линзам. Я молча достал из кармана платок и протянул ему. — Возьми. Чистый. — Шпафибо. Он взял платок и смачно высморкался. Я мысленно попрощался с платком. Внезапно дверь распахнулась. На пороге стояла Беатрис. Её глаза метали молнии. Брекеты сверкали в свете лампы, как капкан. В руках она сжимала медицинский атлас — тот самый, в тёмно-зелёной обложке, который я подарил ей на Рождество. — Баки! — рявкнула она голосом, от которого у меня внутри всё сжалось. — Ты что тут делаешь?! — Я… Я профто… — Ты рассказываешь ему про мой дневник?! ПРЕДАТЕЛЬ! ПОДЛЕЦ! КАК ТЫ МОГ?! И она бросилась на него. Медицинский атлас взлетел в воздух и обрушился на голову Баки с глухим стуком. Ещё раз. И ещё. Баки взвыл и прикрыл голову руками: — Беатриф, перефтань! Ты долфна лефить людей, а не калефить! Ты фе дафала клятфу Гиппокрафа! — Я ещё не давала никаких клятв! — прорычала она, замахиваясь снова. — Так что подумай ещё раз! И как будущий врач я знаю, в каких местах лучше всего ломаются кости! Она ударила его по плечу, потом по локтю — прицельно, явно зная, куда бить, чтобы было больно, но без переломов и синяков. Баки взвизгнул и, прихрамывая, бросился к двери. На полпути он споткнулся, запутавшись в собственных шнурках, и вывалился в коридор. Его топот и всхлипывания ещё долго затихали где-то в конце коридора. Беатрис отдышалась и опустила атлас. Её щёки пылали. Она поправила прядь волос, выбившуюся из-за уха, и посмотрела на меня. Я всё ещё стоял, прижавшись спиной к столу, и переваривал увиденное. — Это было… Жёстко, — выдавил я наконец. — Ты меня осуждаешь? — Я не сказал, что это несправедливо, заметь. Она чуть заметно улыбнулась, но тут же снова нахмурилась, словно не позволяя себе расслабиться. — А ты правда про Джимми писала? — Пит! — её лицо залилось краской. — Мне просто интересно. В исследовательских целях. — Ну… бБло дело, да, — она отвела глаза и принялась поправлять уголок атласа. — Но это было в позапрошлом году! Я про него уже не пишу. Сейчас у меня сюжет про Габриэля и Викторию. — А кто прототипы? — Узнаешь. Может быть. Позже. — Она загадочно улыбнулась, сверкнув брекетами. — Пойдём. Сеанс скоро начнётся. Я не знал, на какой фильм меня ведут. Название — «Кровавый дождь» — звучало как дешёвый хоррор про маньяка с бензопилой. Или про зомби. Или про маньяка-зомби с бензопилой. Я не очень люблю фильмы ужасов, но Беатрис смотрела на меня такими сияющими надеждой глазами, что отказать было невозможно. Мы купили билеты. Я взял себе попкорн, Беатрис — маленькую коробочку мармеладок (попкорн ей нельзя, у неё брекеты). Также у нас было по стаканчику колы. Мы сели в середине зала. Свет погас. И началось. Это был не хоррор. Это была эротическая драма. Про вампира и оборотня. И одну девушку, которая мечется между ними. Сюжет, насколько я его понял, сводился к тому, что она выбирает вампира, потому что у неё «аллергия на собак», а оборотень, Итан, «линяет, и она так больше не может».. Но в конце они решили устроить… Дружеский тройничок. Я залился краской. В последний раз я так себя чувствовал, когда случайно подключил платный ночной канал и мать потом отметелила отца за то, что он тратит деньги на «голых шлюх», вместо того чтобы уделить внимание ей. А мне было всего восемь лет, и я хотел понять, почему голый дядя бьёт голую тётю и она плачет. Мне было её тогда очень жалко. Бррр… Она до сих пор не знает, что это был я. Надеюсь, и не узнает. Я унесу этот секрет с собой в могилу. На экране вампир склонился над героиней и начал покусывать её шею. Я отвёл глаза. Затем посмотрел снова. Затем снова отвёл. Это было как наблюдать за крушением поезда — отвратительно, но взгляд не оторвать. Я не должен реагировать. Я не должен реагировать. Я не должен эрегировать. Твою ж мать! Бабушка, если ты видишь это с небес… Прости. Но твой «сладкий мальчик» уже давно вырос. И сейчас он сидит в кинотеатре с девушкой и пытается не думать о том, что происходит на экране. Особенно в той сцене, где оборотень превращается обратно в человека, но не успевает одеться. Интересно, а это считается за зоо... Или за жестокое обращение с животными? Боже, нет, хватит! Бабушка, прости. Я грешен. Я покосился на Беатрис. Она сидела в кресле, как на сеансе гипноза, и машинально жевала мармеладки, не моргая. Её взгляд был прикован к экрану. Я сглотнул. Нужно что-то сделать. Какой-то джентльменский жест. Мама всегда учила меня быть джентльменом. Джентльмен должен быть внимателен к своей даме. Сейчас самое время для внимательности. Я аккуратно, очень аккуратно взял её за руку, чтобы вывести из этого странного транса, заодно давая себе хоть какую-то моральную опору. Внезапно сцена интима закончилась, и героиня начала рекламировать антигистаминные препараты. Прямо посреди фильма. «Аллергофф» — быстрое спасение от всех видов аллергии!». Оборотень, всё ещё голый по пояс, держал упаковку таблеток и улыбался. Беатрис резко мотнула головой и посмотрела на меня. На мою руку, лежащую поверх её. Я напрягся. Сейчас она отдёрнет руку. Сейчас скажет, что мои ладони потные. Что я воняю. Что я похож на кролика. Сейчас… Она достала антисептик из своей сумочки. Маленький флакон с распылителем. И молча, деловито протёрла мою ладонь. Затем нервно хихикнула: — В кинотеатре много микробов. А ещё я видела, какой тут туалет. И какая-то женщина не помыла руки после него, так что… Дело не в тебе. — Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как она аккуратно массирует мои ладони прохладными от антисептика пальцами. Затем включился свет. Фильм закончился — кажется, они все трое уехали на закат в кабриолете, но я не уверен, потому что последние минут двадцать я ни о чём не мог думать, кроме своей ладони, лежащей поверх её. Мы встали, собрали вещи и пошли к выходу. На улице уже стемнело. Мы дошли до автобусной остановки. Морозный воздух щипал щёки, и изо рта вырывались облачка пара. Автобус пришёл почти сразу — последний за день, полупустой, с усталым водителем и одной бабушкой на переднем сиденье, которая везла клетку с попугаем. Мы сели сзади. Всю дорогу я сидел как истукан, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить магию момента. Моя ладонь всё ещё лежала поверх её — мы не расцепляли рук с самого кинотеатра. Моё сердце отбивало бешеный барабанный ритм. Беатрис молча положила голову мне на плечо. Автобус трясся по ухабам. Попугай что-то кричал по-испански. Бабушка его успокаивала. Беатрис дышала ровно и спокойно, и её волосы пахли чем-то мягким и сладким — наверное, шампунем для чувствительной кожи, без отдушек, но с лёгким ароматом ромашки. Мы подъехали к общежитиям. Я помог ей выйти из автобуса, всё ещё держа за руку. Снег хрустел под ногами. Мы подошли к дверям женского корпуса. Я мысленно перебирал варианты того, что можно сказать. «Спасибо за вечер» — слишком банально. «Мне понравилось, приходи ещё» — звучит как приглашение в ресторан. «Ты сегодня была очень… очень…» — очень что, Пит? Очень агрессивно била Баки атласом? Очень сосредоточенно жевала мармеладки? И тут она резко поцеловала меня. Взасос. С языком. С привкусом ментоловой гигиенической помады. Я даже не успел закрыть глаза. Просто стоял и чувствовал, как её губы, мягкие и прохладные, вжимаются в мои. Затем она отстранилась — буквально на пару сантиметров — и посмотрела на меня, как испуганный зверёк. Её щёки пылали, глаза были широко распахнуты, губы чуть приоткрыты. Она что-то пробормотала — кажется, «покаспокойнойночиувидимсязавтра», — и рванула к входу в общежитие. Дверь захлопнулась за ней. Я остался стоять. Один. Под фонарём. С привкусом ментола на губах и с полной дезориентацией в пространстве и времени. Затем я посмотрел на бугорок в штанах. — Прости, бабуля. Твой внук сегодня будет грешить. И я медленно побрёл к своему общежитию, надеясь, что Джимми уже спит и не будет задавать мне вопросов. И я... Смогу побыть наедине со своими мыслями. И не только... Мыслями. Чёрт. Так у меня теперь есть девушка? Возможно, я все же не умру в одиночестве.

POV от лица Деймона Веста

В «Яме» было пусто. Все разошлись пару часов назад — бои закончились, Тэд собрал выручку, Брайс вырубился за своей стойкой — а я всё ещё здесь. Отрабатываю приёмы. Бью кулаками по покрышке, подвешенной на верёвке к крюку в потолке. Глупый Джимми. Глупый Рассел. Глупый, мать его, Тед! Покрышка отлетела назад и снова ударилась о мои кулаки. Я представил, что это лицо Теда. Его самодовольная ухмылка. Его губы. Его дурацкие, мягкие, ненавистные губы, которые я хочу… Хочу… Хочу превратить в кровавую кашу! Я запыхался. Остановился. Достал бумажник из заднего кармана джинсов. Внутри, за водительскими правами, которые я подделал ещё в пятнадцать, лежала фотография. Командное фото «Булвортских быков» — мы снялись для школьного альбома ещё в начале этого года. Я вырезал Теда. Оставил только его лицо. И его... Тело. Его тело... Его бицепсы. Его трицепсы. Его дурацкая счастливая улыбка, с которой он смотрел в камеру, когда ещё был капитаном, когда ещё был королём, когда ещё считал себя лучше всех. Казалось, я победил его. Я показал всем, у кого яйца. Меня только начали уважать. Но все смеются надо мной. Опять. ОПЯТЬ! — АРРРРР! Я ударил по покрышке с такой силой, что верёвка натянулась до предела. Покрышка отлетела к стене, ударилась о бетон полетела обратно. Я не успел увернуться, и она врезалась мне прямо в лицо. — АЙ, БЛЯТЬ! СУКА, ТЫ ЧТО, ОХУЕЛА, ТВАРЬ?! Я схватил покрышку и принялся колотить её снова — раз, два, три, — пока руки не загудели от боли. Пот выступил на лбу, стекал по вискам, капал на бетон. И тогда я услышал шаги. — Продуктивная тренировка, Вест? Я обернулся. Тэд Спенсер стоял в нескольких метрах, прислонившись к барной стойке. В руке — стакан с мутной жидкостью, которую он, впрочем, не пил. Просто держал для вида. — Тебе какое нахуй дело? Или хочешь, чтобы я отработал удар на тебе? Он поднял свободную руку в жесте «сдаюсь»: — Полегче, Деймон. Я хочу как лучше. Ты мой актив, забыл? — Ты обещал, что все будут меня бояться. Почему они смеются?! ПОЧЕМУ? Тэд поставил стакан на стойку и подошёл ближе, глядя на меня снизу вверх. Он был ниже. Но почему-то всегда казалось, что это он смотрит на меня сверху. — Потому что одной грубой силы недостаточно. — НЕДОСТАТОЧНО?! — я сжал кулаки, чувствуя, как ярость закипает внутри. — ДА Я ЦЕЛЫМИ ДНЯМИ ПАШУ КАК ПРОКЛЯТЫЙ! — Ну-ну, мой друг, полегче. — Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой мне всегда хотелось то ли ударить его, то ли… неважно. — У меня есть идея. — И какая же? — Бой с Бифом Тейлором. Телохранителем моего друга Дерби. Я замер. — С этим психом? У него же проблемы с контролем гнева. Он чемпион по боксу. Его даже из лиги выгнали за то, что он какому-то парню челюсть сломал вне ринга. — Тебя это пугает? — Нет, — отрезал я. Пауза. — Нет. — Вот и славно. — Тэд похлопал меня по плечу. Его пальцы задержались на моей коже чуть дольше, чем нужно. — Да и кто сказал, что мы собираемся играть честно? Я прищурился. — Ты о чём, бля? — Бои же без правил. Точнее, правила есть. Но знают их и пишут только победители. — Он улыбнулся ещё шире, сверкнув зубами. — То есть я. И ты, мой верный боевой товарищ. Я скрестил руки на груди. — Интересно. И чё ты предлагаешь? Тэд полез в карман и достал небольшую баночку. С арахисовой пастой. Самую обычную, из тех, что я видел на распродаже в супермаркете. — У Бифа аллергия на арахис. Серьёзная. Если он съест хоть крошку, его раздует, как надувную лодку, и он начнёт задыхаться. Теперь представь: ты вымажешь свои бинты этой пастой перед боем. Нанесёшь пару ударов в лицо, ну, случайно. И Биф… эээ… самоустранится. Я уставился на него. — Но если он попадёт в больничку? Я не хочу загреметь в тюрягу! — Пф, не парься. — Тэд помахал шприцом, извлекая его из внутреннего кармана. — Я уже купил антигистаминное. «Аллергофф» называется. Видел его в рекламе. Эффективная штучка. Ты вмажешь Бифу, он начнёт задыхаться, толпа решит, что бой окончен, а потом ты просто вколешь ему лекарство и станешь героем, который спас своего соперника. Все тебя запомнят. Все будут тебя бояться. И уважать. Я смотрел на шприц. На пасту. На его улыбку. — Ну так что, ты в деле? Я выдохнул. Представил лицо Бифа. Представил, как он падает на бетон. Представил, как толпа ревёт от восторга. Представил, как Тед смотрит на меня — на меня, а не на кого-то ещё — и говорит: «Отличная работа, Вест». — Да, босс, — сказал я. — Я в деле. Я ещё всём покажу. Ещё не всё потеряно. А Тед... Пусть идет нахер. Вместе с Менди. Которая куда-то пропала. Но впрочем, это не мое дело. Я ей ничего не обещал. Как и она мне.