Глава 34. Unicuique secundum opera eius

«В том-то и ужас жизни, что мы никогда не чувствуем последствия наших поступков»

(Фрэнсис Бэкон)

POV от лица Пита Ковальски

Весна в Булворте — это не только таяние снега, превращающего территорию города в грязное месиво, щедро усыпанное собачьими фекалиями, банками из-под пива, окурками и прочими декорациями провинциальной жизни нашего промышленного городка, и не только робкие почки на деревьях, которые стыдливо выглядывают из пазух листьев, словно извиняясь за то, что вообще существуют. Весна в Булворте — это ещё и совершенно идиотское желание гулять, держаться за руки и делать что-то «романтичное». И вот я, Пит Ковальски, стоял у входа в зоологический музей Старой Булвортской Долины с букетиком маргариток в одной руке и с атласом бабочек в другой. Атлас был не для неё — для меня. Просто на всякий случай. Если вдруг разговор зайдёт в тупик, всегда можно открыть атлас и сказать: «Смотри, какая бабочка». Я не самый остроумный парень, знаю. Точнее остроумный. Но только в своей голове. И только в три часа ночи, когда не могу уснуть в своей постели, потому что Джимми храпит (Джимми, извини, ты мне, конечно, друг, но истина важней), а мне в голову внезапно приходит какая-то колкость. Я ждал её у входа уже десять минут. Поправлял воротник, одёргивал свою извечную розовую рубашку (полагаю, следующее свидание нужно будет провести в торговом центре, чтобы Беатрис помогла мне с выбором одежды, потому что у меня с этим небольшие затруднения, если оно, конечно, вообще будет), проверял, не торчат ли волосы. Торчат. Конечно же, торчат. Ну и ладно. Хрен с ним. Девушки любят эээ... Лёгкую небрежность? Отец всегда говорил так. Правда под легкой небрежностью он обычно подразумевал свои дырявые носки, за что и получал от матери. Я же избежал его ошибок и надел новенькую пару. — Пит! Я обернулся. Беатрис спешила ко мне, а еще маленький зеленый рюкзачок колыхался за спиной. Она была в горчичном платье с высоким горлом — впервые за всё время нашего знакомства я видел её не в школьной форме или в мешковатой толстовке. У неё были красивые коленки. Я тут же устыдился этой мысли и почувствовал, как уши заливаются краской. — Привет, — выдохнул я, протягивая маргаритки. — Это тебе. — Ой. — Она замерла, глядя на букетик так, будто я подарил ей как минимум звезду с неба. — Это… Мне? — Ну, здесь больше никого нет, так что… да. Тебе. — Я помолчал и добавил: — Маргаритки символизируют невинность, чистоту и… Эээ… академическую точность. — Академическую точность? — она улыбнулась, ослепительно сверкнув брекетами (я реально чуть не ослеп, потому что яркие лучи солнца, столь редкого для Новой Англии отразились от замочков и сверкнули мне прямо в глаза), и я понял, что сморозил очередную глупость. — У них лепестки расположены с математической симметрией, — пояснил я, чувствуя, что зарываюсь всё глубже. — Это… это последовательность Фибоначчи. Почти. Примерно. Я придумал это на ходу, если честно. — Ты такой забавный, Пит, — сказала она, но её голос прозвучал тепло, почти нежно. — Пойдём? А еще она называет меня Пит. Не Пити, как большинство людей в школе. Это... Приятно. Имя «Пити» звучит жалко. Буквально жалко. Мы вошли в музей. Внутри пахло лакированной древесиной и чем-то едва уловимым, травянистым — наверное, тут ещё есть какие-то растения? А нет, это уборщица разводит какую-то химию в ведре. Неважно. Первый зал был посвящён местной фауне. Чучела лис, волков, каких-то птиц. Беатрис шла рядом, и её пальцы иногда касались моих. Я нервно сглатывал слюну. — Смотри, — я указал на витрину с лисой. — Vulpes vulpes. Обыкновенная лисица. В Средние века считалась символом хитрости и коварства. На самом деле это просто умное животное, которое умеет приспосабливаться. — А вон там — барсук, — отозвалась она, указывая на соседнюю витрину. — Meles meles. У них очень прочные челюсти и толстая шкура. Они легко могут откусить пальцы. Или руки. — Это… Очень специфическое знание. — Я читала, — пожала плечами она. — В медицинском журнале. Там была статья про травмы, полученные от животных. Мы двинулись дальше. Я рассказывал про повадки енотов, она — про анатомию змей. Мы перебивали друг друга, спорили о том, сколько позвонков у жирафа, и я чувствовал себя абсолютно, тотально, катастрофически счастливым. Потом мы зашли в зал с крупными млекопитающими. Огромный бурый медведь стоял на задних лапах, застыв в безмолвном рыке. Беатрис замерла перед ним. Её лицо изменилось — улыбка погасла, глаза расширились, и я заметил, как в уголках собираются слёзы. — Эй, — я коснулся её плеча. — Ты чего? — Мне их жалко, — прошептала она. — Они все… Они все мёртвые. Просто стоят здесь, за стеклом, и никто о них не помнит. Они были живыми, а теперь… Теперь это просто экспонаты. Это так... Бездушно! Она всхлипнула, и одна слезинка скатилась по её щеке. Я запаниковал. Почему я не подготовил речь на случай, если моя девушка заплачет перед чучелом медведя? — Беатрис, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, — на самом деле ведь чучела обычно делают из животных, которые умерли своей смертью. В зоопарках, в заповедниках. Никто не убивает их специально для музеев. И… — я запнулся, подбирая слова, — В некотором роде это способ продлить им жизнь. Они продолжают существовать — не как живые существа, но как… Объекты познания. Во благо науки. И искусства. А искусство — вечно. Она посмотрела на меня. Глаза ещё блестели от слёз, но уголки губ дрогнули. — Ты правда так думаешь? — Ну… Да. Мы смотрим на них и узнаём что-то новое о мире. О природе. О самих себе. И пока мы смотрим — они не забыты. Она молчала секунду. Потом шмыгнула носом и полезла в сумочку за платком. — Ты странный, Пит, — повторила она. — Но… спасибо. — Всегда пожалуйста. Она высморкалась и убрала платок. Затем посмотрела на меня — и вдруг улыбнулась. Той самой улыбкой, которая делала её лицо совершенно беззащитным и невероятно красивым. — Хочешь, я расскажу тебе про кровеносную систему медведя? — Очень хочу, — честно ответил я. И следующие полчаса мы провели, обсуждая особенности гемоглобина у животных, впадающих в спячку. Это было лучшее свидание в моей жизни.

POV от лица Кристи Мартин

Я не могла поверить своим глазам. ОМГ! В курилке у восточного крыла школы сидела компания понтовых, и с ними — мажоры. Не просто терпели друг друга, а реально общались. Смеялись над какими-то тупыми шутками, делили сигареты и даже обсуждали предстоящий бой. Это было… Удивительно. В Булворте группировки всегда держались особняком, и увидеть Джонни Винсента в паре метров от Тэда Спенсера без взаимных оскорблений было примерно так же вероятно, как застать Крэбблснитча трезвым в понедельник утром. Кстати это весьма забавно. Раньше Крэбблснитч сам отчитывал Галлоуэя за пьянство. А сам-то... Ай-яй-яй. Хотя... Может, у него случилось что? Надо будет разнюхать. Но не сейчас. Потом. Я подошла поближе, нацепив самую невинную улыбку из своего арсенала. — Мальчики, не помешаю? Джонни окинул меня ленивым взглядом и выпустил колечко дыма. — Чего тебе, Мартин? — Просто интересуюсь. Слышала, вы тут все в какой-то клуб ходите. «Яма» называется. Говорят, там бои без правил. И девочек не пускают. Почему такая дискриминация? Это сексизм, между прочим. Пинат Романо хохотнул, демонстрируя щербатые зубы. — Потому что нечего вам там делать, вот и всё. Это мужские развлечения. Поняла? — А если я скажу, что у меня есть информация, которая может быть вам полезна? — я кокетливо накрутила локон на палец. — Взамен на мааааааленькое исключение? Для меня. Единоразовая акция. Мне лишь одним глазочком посмотреть. Клянусь! Я захлопала ресничками. Чёрт. Надо моргать пореже. А то вдруг отвалятся и все узнают, что у Кристи Мартин не свои ресницы, а накладные. — Не прокатит, — отрезал Пинат Романо, даже не взглянув на меня. — Клуб — это клуб. Правила — это правила. Девок не пускаем, и точка. Даже таких симпатичных. Я хмыкнула. Ладно. Крепкий орешек. В прямом смысле. Ну типа арахис, ага. Но я своего добьюсь. Я — Кристи Мартин. Я всегда добиваюсь своего. Я перевела взгляд на Брайса Монтроуза, который сидел чуть в стороне. Выглядел он… так себе. Честно говоря, просто отвратительно. Глаза красные, щёки ввалились, подбородок покрыт какой-то жалкой щетиной, которую он, кажется, не брил уже неделю. А ведь такой симпатичный мальчик был. Ухоженный, стильный, с этими его мажорскими замашками. Теперь он выглядел как человек, который спит в одежде и забывает поесть. Жаль, жаль, жаль. Что ж ты с собой сделал, золотце? — Брайс? — окликнула я его. — Ты в порядке? Он поднял на меня мутные глаза. Узнал. Или не узнал. Сложно было понять. — Мартин… — пробормотал он. — Чего тебе? — Просто проходила мимо. Ты паршиво выглядишь. — Сам знаю, — буркнул он и уткнулся в свой стакан. Я уже хотела сказать что-то ещё — может, попытаться разжалобить, может, надавить, — как вдруг у одного из понтовых зазвонил телефон. Мелодия была совершенно дурацкая — какая-то итальянская попса девяностых. Здоровенный детина с наколотыми на костяшках буквами «H.A.T.E.» и «L.O.V.E.» (на — полез в карман и прижал трубку к уху. — Pronto? Mamma? — Его голос вдруг стал совершенно другим. Мягким. Почти нежным. — Sì, sì, mamma. Ho mangiato. Sì, il pranzo. No, non è niente di criminale. È… come si dice… sicurezza. Lavoro nella sicurezza. Sì. No, non ti preoccupare. Bacio. Anch'io pregherò per te. Ciao, ciao. Ничего не поняла. Что-то про маму, криминал и... Его что, до сих пор пасёт мамочка? Хотя... Он же итальянец. У них это норма. Он убрал телефон и заметил мой взгляд. Нахмурился, снова став грозным понтовым. — Чего уставилась? — Ничего, — я пожала плечами, чувствуя, как в уголках губ против воли расползается улыбка. — Просто… Это было очень мило. — Забудь, — буркнул он и отвернулся, но кончики его ушей покраснели. Я усмехнулась про себя. Грозные парни, которые боятся своих мам. Кто бы мог подумать. Но даже эта минута умильной слабости не отвлекла меня от главной цели. Я своего добьюсь. Я найду способ попасть в «Яму». И тогда — берегитесь, мальчики. Кристи Мартин не остановить. Я как танк. Везде проеду. И если понадобится — даже по головам.

POV от лица Ханны Хубер

Мама пропала. Я звонила ей уже, наверное, раз сорок. Сначала шли гудки. Потом автоответчик. Потом «абонент временно недоступен». Я оставляла сообщения — сначала встревоженные, потом злые, потом умоляющие. Ничего. Тишина. Как будто она исчезла. Растворилась. А вместе с ней исчезли и мои деньги. Вернее, сначала исчезли деньги, а потом — она. Но об этом я узнала позже. Папа позвонил мне и попросил зайти. Сказал, что есть разговор. Серьёзный. Я почувствовала неладное ещё в трубку — у него был такой голос, какой бывает, когда он собирается сказать что-то, что мне не понравится. Что-то, что он уже решил и теперь просто ставит меня перед фактом. Я приехала к нему в офис после школы. Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и выглядел усталым. Старым. Сломленным. — Привет, пап, — сказала я, садясь на стул напротив. — Привет, Ханна, — он снял очки и потёр переносицу. — У меня плохие новости. — Про маму? — моё сердце ёкнуло. — И про маму тоже. — Он вздохнул. — Но сначала о деньгах. Деньги. Всегда деньги. Я приготовилась к худшему. — Твоя мать взяла у меня оставшуюся сумму из твоего фонда на колледж, — сказал он ровным, бесцветным голосом, каким зачитывают судебные постановления. — Сказала, что ты просила перевести их ей. На «развитие бизнеса». Я, разумеется, понял, что это была её инициатива, а не твоя, но… Ты сама просила за неё раньше. Я решил, что это твой выбор. — ЧТО?! — я вскочила со стула, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Ты отдал ей мои деньги?! Все?! Просто так?! — Я не «просто так» их отдал, — он оставался спокойным, и это бесило меня ещё больше. — Она представила это как твою просьбу. У меня были сомнения, но ты сама создала прецедент. Ты просила за неё. Ты убеждала меня, что это «шанс для неё встать на ноги». Ты всегда была на её стороне. Забыла? Я помнила. Конечно, помнила. Но это было другое! Тогда речь шла о первоначальных вложениях, а не о том, чтобы обобрать меня до нитки! — А почему ты не отдал ей деньги Джинджер?! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Почему только мои?! Это несправедливо! Ты должен разделить ту сумму, которая лежит на её счету! Между нами! Это будет по-честному! По совести! Папа посмотрел на меня долгим, усталым взглядом. Затем открыл папку и начал зачитывать — монотонно, педантично, как в суде: — Ежемесячные расходы на Ханну Хубер: карманные — двести долларов, дополнительные средства на косметику и одежду — от трёхсот до пятисот долларов в месяц, в зависимости от запросов, расходы на чирлидинг — взносы, форма, выезды — порядка полутора тысяч в семестр. Ежемесячные расходы на Джинджер Хубер: карманные — сто долларов, дополнительные средства не запрашивались, расходы на кружки — ноль, так как Джинджер не посещает кружки. Итоговая сумма накоплений: счёт Ханны пополнялся из средств, которые переводила ваша мать. Счёт Джинджер пополнялся из моих личных средств. Так что на счету Джинджер, Ханна, лежат мои деньги. Не твои. Не вашей матери. Мои. И отдавать их я не обязан. Я стояла, открыв рот, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мама… — прошептала я. — МАМА откладывала на мой колледж? — Да. Из тех денег, что я платил ей как алименты после развода. А на счёт Джинджер клал я сам. Потому что твоя мать не откладывала на неё ничего. Я молчала. В голове не укладывалось. Мама — моя мама... Использовала меня как свинью-копилку? Может, её похитили? Но зачем тогда она... Почему она тогда выпотрошила МОИ накопления? Я вспомнила всю эту историю с косметикой. Её требования продавать всё больше и больше. Она всегда требовала отчетов по продажам. А на мои вопросы об её успехах всегда отшучивалась. Получается, мама меня... Предала? — Она… Она же вернётся? — спросила я, и мой голос прозвучал жалко, по-детски. Отец вздохнул. — Я не знаю, Ханна. Честно. Мне звонили какие-то разъярённые женщины с претензиями по поводу вашего «бизнеса». Думаю, у неё серьёзные проблемы с долгами. Возможно, она скрывается. Я пытался связаться с ней — бесполезно. Её телефон молчит. Так что… — он развёл руками. — Мне очень жаль. — Жаль?! — я засмеялась — зло, истерично, срываясь на всхлип. — Тебе жаль?! Ты хоть понимаешь, что ты наделал?! Ты отдал ей мои деньги! Мои! — Ты сама просила за неё, Ханна. Это было твоё решение. Я лишь пошёл тебе навстречу. — Но я не просила отдавать ВСЁ! Я просила помочь ей начать! Это другое! Ты должен был спросить меня! — А ты должна была спросить меня, прежде чем просить за мать, — отрезал он. — Мы оба совершили ошибки. Но сейчас не время для взаимных обвинений. У тебя есть два варианта: ты можешь поработать летом в моей фирме секретарём. У нас есть старый адвокат, ему нужна помощница — разбирать бумаги, подавать кофе. Работа не пыльная и не сложная. Зарплата скромная, но ты сможешь отбить часть суммы. Остальную — возьмёшь в студенческий кредит. Многие так делают. — Я не хочу в колледж! — выкрикнула я, чувствуя, как слёзы наконец прорываются наружу. — Мне вообще не нужен твой дурацкий колледж! Отец помолчал. Он всегда так делал. Отмалчивался. Когда мама кричала на него за то, что он по пьяни переспал с той страшной тёткой с работы. Когда они разводились и делили мебель и машину. Трус. Жалкий трус. Затем пожал плечами — спокойно, почти равнодушно. — Что ж, твоё право. Можешь не поступать. Тогда я могу оплатить тебе курсы маникюра. Или визажа. Раз уж торговля косметикой тебе близка. Я смотрела на него и не могла поверить, что это — мой отец. Человек, который вырастил меня. Который сидел со мной в детстве на кухне и делал какао с маршмеллоу. Который оплачивал мои конкурсы красоты и всегда возил меня на все мои дополнительные занятия. Сейчас он говорил со мной так, будто я — чужая. Будто я — проблема, которую нужно решить с минимальными затратами. — Ты… Ты никогда меня не любил, — прошептала я. — Я люблю тебя, Ханна. Но я не могу решать твои проблемы бесконечно. Ты уже взрослая. Пора учиться отвечать за свои решения. — Это всё она, — прошептала я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Это всё Джинджер. Ты всегда любил её больше. Всегда. С самого детства. Потому что она была «папиной дочкой», а я — «маминой». И теперь ты наказываешь меня за то, что я выбрала маму. Да? Папа ничего не ответил. Просто смотрел на меня — устало, спокойно, без капли гнева. И это было хуже всего. Потому что гнев означал бы, что ему не всё равно. А это спокойствие означало, что он уже всё для себя решил. И я в его решении была лишь строчкой расходов. Я поймала себя на ехидной мысли, что ему с таким мышлением надо было идти работать бухгалтером, а не адвокатом. Затем я выбежала из офиса. Взяла такси на последние деньги и поехала в общежитие. Зашла в комнату. Рухнула на постель. — Ну что? — спросила Лола, затягиваясь сигаретой, хотя курить в общежитии запрещено. Я приподнялась на локтях и молча покачала головой. — Понятно, — она выдохнула дым и затушила сигарету о подошву. — Слушай, я не знаю, что у тебя там случилось, Но… школа закончится. А твоя жизнь продолжится. Поверь мне. Меня в этой школе вообще все игнорируют — и ничего. Нормально. Живая. Я посмотрела на неё. Лола Ломбарди — девушка, которую все считали шлюхой, — была единственным человеком, который сейчас меня поддерживал. Не Кристи, не Пинки, не Анджи. Лола. — Спасибо, — тихо сказала я. — Да ладно. — Она пожала плечами. — Пошли в клуб. Развеемся. Я не стала спорить. Мне было всё равно. Всё, что я строила, рушилось. Бизнес, репутация, семья, будущее. И впервые в жизни я поняла: можно всегда играть по правилам, но всё равно проиграть. И выигрывают не те, кто их соблюдает. А те, кто пишут собственные. Клуб был тёмным, шумным и прокуренным. Мы танцевали. Пили коктейли — те, на которые у меня ещё хватало наличных (наскребла в карманах курток, боже, какой позор!). Лола смеялась, флиртовала с каким-то парнем у барной стойки, хотя, как я знаю, она встречается с Гордом, а я сидела в углу и смотрела в одну точку. А потом я увидела её. Девушка у бара. Высокая, с длинными каштановыми волосами и острыми скулами. Она была одета в обтягивающее чёрное платье и держала бокал с мартини. И она была очень, очень красива. И очень, очень похожа на… — Лола, — я дёрнула её за рукав. — Кто это? Лола проследила за моим взглядом и усмехнулась. — А, это. Не знаю. Какая-то девушка. — Она похожа на Горда. Не знала, что у него есть сестра. — У Горда нет сестры. Он единственный ребёнок в семье. Лола сказала это совершенно буднично и попросила у бармена сделать ей еще один коктейль Я уставилась на неё. Затем перевела взгляд на девушку у бара. Та почувствовала мой взгляд, обернулась и улыбнулась — лёгкой, едва заметной улыбкой, — прежде чем отвернуться обратно к своему мартини. — Оу, — только и смогла сказать я. Лола удивлённо подняла бровь, ожидая продолжения, но я лишь пожала плечами и подумала: «Кому какое дело?» У меня своих проблем хватает. И вообще, мир несправедлив. Все меня предали. Мама, папа, Гэри, Джинджер, Кристи, мои подружки-крысы, которые уже, как я подозреваю, шептались обо мне за спиной, даже мой собственный счёт в банке. И если для того, чтобы выжить, нужно перестать быть хорошей девочкой — что ж. Я заказала ещё один коктейль. Самый дорогой. На оставшиеся наличные. И когда бармен спросил, как меня зовут, я сказала: — Ханна. Просто Ханна. Лола улыбнулась и подняла бокал. — За новую Ханну, — сказала она. — За новую Ханну, — эхом повторила я. И мы выпили. До дна.