Глава 11. Рапорт

      Всё рухнуло в четверг.       Гермиона вошла в атриум Министерства как обычно. Папка с отчётами зажата под мышкой, дымящийся стакан с кофе в правой руке, и лёгкая улыбка, которую она не могла стереть с лица уже третье утро подряд. Эта улыбка прорастала сама собой, она ловила себя на ней в лифте, когда зеркальные двери отражали чужое счастье в её собственных глазах. Она замечала её в очереди к каминной сети, когда незнакомый коллега из Отдела магического транспорта вдруг спросил: «Вам кофе добавить? У вас вид такой… светлый». Она даже видела эту улыбку в отражении серых, безликих стен Министерства, и те, казалось, на мгновение теплели.       Наконец-то. Наконец девушка была рада по-настоящему.       Гермиона постоянно думала о нём: о его холодных руках, о том, как он читал ей «Джейн Эйр», о белых розах, которые он ставил каждый раз перед её приходом, о том, как сказал «останься» и она осталась.       Девушка не заметила, как изменились взгляды коллег, потому что была занята впервые в жизни не отчётами и графиками, а собственным сердцем, которое вдруг научилось биться иначе.       Гермиона прошла через контроль, автоматически кивнув охраннику. Кивнула и улыбнулась. Охранник, пожилой волшебник с вечно сонным лицом, не ответил. Обычно он бурчал что-то про погоду или жаловался на молодёжь — сегодня промолчал. Она не заметила.       Поднялась на лифте. В кабине стояли двое из Отдела тайн в чёрных мантиях. Раньше они смотрели сквозь неё — теперь смотрели на неё. Она не заметила.       И только когда свернула в знакомый коридор третьего этажа, который знала наизусть, где каждая трещина в штукатурке была ей как родная, что-то тонко кольнуло под ложечкой. Ещё не страх, но уже его тень.       Здесь всегда было шумно. Каждое утро этот адский оркестр: Отдел Магического Правосудия перекрикивался с Отделом регулирования магических популяций, курьеры в синих жилетках совали под нос пергаменты, кто-то вечно спорил у кофейного автомата («Ты брал мою кружку!», — «Это общая кружка!», — «На ней написано «Дракон», это моя!»). Шум, гам, голоса, шаги, хлопки аппарации — живая, пульсирующая, раздражающая жизнь. Сегодня — тишина. Такая, что шаги её собственных каблуков звучали глухо, будто стены вдруг обтянули ватой, будто она шла не по Министерству магии, а по кораблю-призраку, где каждый кабинет — запертая каюта с чьей-то нерассказанной историей.       Гарри стоял у её кабинета, прислонившись плечом к косяку. Гермиона узнала эту позу: она видела её в шестнадцать, когда он хоронил Сириуса; в двадцать, когда война отняла у него слишком много имён, чтобы перечислять. Гарри Поттер умел смотреть смерти в лицо, но не умел смотреть в глаза тем, кого собирался ранить. — Гарри? — окликнула она. — Что случилось?       Голос не дрожал. Она научилась этому за годы войны — держать лицо, даже когда внутри всё рушается на тысячи осколков. Гермиона Грейнджер умела держать удар, умела улыбаться на допросах, умела говорить «всё в порядке», когда мир горел синим пламенем.       Гарри молчал, пряча свои зелёные глаза. Он протянул ей тонкую, серую папку с гербом Министерства на обложке и грифом в правом верхнем углу: «Для служебного пользования». — Что это? — спросила Гермиона, принимая её в руки. Пальцы скользнули по шершавой поверхности — она знала эту бумагу, эти папки, эти грифы. Сама подписывала сотни таких, но никогда не получала. — Прочитай, — сказал он. — Потом поговорим.       Она открыла. Там было три документа. Первый — рапорт аврора, который дежурил у Мэнора. Девушка узнала почерк. Дэвид Морган, аврор, тридцать семь лет, ветеран войны, отец двоих детей. Она пила с ним кофе когда-то. Морган жаловался на больную спину и рассказывал, как дочка поступила в Когтевран. А теперь писал про неё. «Зафиксировано, что куратор Гермиона Джин Грейнджер находится в поместье Малфоев дольше, чем предусмотрено рабочими часами. Среднее время пребывания 6-8 часов вместо положенных 2-3. Зафиксированы случаи, когда куратор Грейнджер оставалась в поместье после 22:00. Отмечены неформальные жесты со стороны подопечного (физический контакт, продолжительные взгляды, совместное времяпрепровождение без официальной повестки). На основании вышеизложенного предполагаю наличие личных, неслужебных отношений между куратором и подопечным, что является нарушением этического кодекса Отдела Магического Правосудия».       Она сделала шаг, и мир потерял опору. Не то чтобы пол под её ногами действительно провалился: ковёр в отделе по-прежнему мягко лежал на своём месте, стены не дрожали и не кренились, но внутри, где-то в самой глубине грудной клетки, вдруг оборвалось что-то важное.       Той лёгкой, почти беззаботной улыбки, с какой она переступила порог Министерства, больше не было. Она исчезла, словно кто-то стёр её влажной тряпкой, — и вот уже кажется, будто её не существовало вовсе.       Она выдохнула, потом глубоко вдохнула и только после этого медленно подняла взгляд на Поттера. — Это… — начала она, но Гарри перебил: — Читай дальше.       Она перевернула страницу. Второй документ оказался рапортом сотрудника отдела кадров. И в самом низу страницы знакомое имя, выведенное аккуратным канцелярским почерком: Элизабет Финч. Женщина с острым носом и глазами, в которых никогда не таял лёд. Она никогда не улыбалась — вместо улыбки у неё была вежливая, колючая усмешка, а в портфеле — стопка бланков увольнений, всегда подписанных и готовых к бою.       Гермиона всегда знала, что от этой женщины можно ждать только неприятностей: мелких уколов, придирок, бюрократической волокиты. Но не таких. Не этого. «В связи с поступившей информацией проведена служебная проверка. Установлено, что куратор Грейнджер Г. Д., неоднократно нарушала установленный регламент: продлевала время визитов без согласования, не предоставляла отчёты о ходе реабилитации в установленные сроки. Рекомендуется отстранение от дела Драко Люциуса Малфоя, и пересмотр статуса куратора Грейнджер как сотрудника, занимающего руководящую должность»       Она пробежалась взглядом по списку нарушений и замерла снова, уже во второй раз за эту минуту. Спорить не имело смысла — каждое слово подтверждалось фактами, и в этом таилась самая страшная жестокость, потому что каждый пункт был вырван из контекста. Хирургически точно, без единого лишнего надреза вырван так искусно, что правда превращалась в ложь, а мотивы — в преступление. Гермиона смотрела на эти строки и вдруг остро поняла: правда, лишённая обстоятельств, страшнее любой лжи.       Девушка перевернула последнюю страницу. Бумага тихо скользнула под пальцами, и на свет появился третий документ. Это был ни рапорт, ни служебная записка с грифом «секретно», ни сухой, безжалостный перечень её мнимых преступлений. Письмо. Официальный бланк Министерства с тяжёлым гербом в верхнем углу, с аккуратными полями и с той особенной, казённой белизной, которая не обещает ничего доброго. А внизу — подпись, какую Гермиона знала так же хорошо, как свою собственную. «Мисс Гермионе Грейнджер.       В связи с поступившей информацией о нарушении этического кодекса и служебной проверкой я вынужден принять следующее решение: временно отстранить вас от дела Драко Люциуса Малфоя с немедленным вступлением приказа в силу. Назначить временного куратора аврора Гарри Джеймса Поттера до завершения служебного расследования.       Лично прошу вас зайти ко мне в кабинет сегодня до обеда. С уважением, Король Шеклбот, Министр Магии»       Она медленно оторвала взгляд от бумаги и подняла глаза на друга. В зрачках застыла тяжесть приговора, что прожигает тишину между двумя ударами сердца. — Министр, — проговорила Гермиона. — Он сам подписал.       Гарри стоял, прислонившись плечом к дверному косяку. Несколько бессонных ночей вычертили под глазами глубокие тени, даже в складках мантии затаилась тяжёлая усталость. Он выглядел опустошённым: кто-то выскреб из него всё до донышка и забыл закрыть крышку. — Он сказал, что хочет поговорить с тобой лично, — ответил парень, и в голосе не осталось привычной бодрости. — Я не знаю, о чём, но советую быть осторожной.       Девушка коротко кивнула — рубленое движение, отсекающее любые вопросы. Папка с глухим шлепком припечаталась к столу. Она развернулась и зашагала к лифту: чеканный, неумолимый ритм её шагов выстукивал по коридору приговор каждую секунду.       Гарри остался стоять на месте — не пошёл за ней, только провёл взглядом, где её тень уже съел поворот коридора.

***

      Кабинет Министра Магии занимал самый верх, где шум задыхался, превращаясь в далёкий гул, а в высокие окна заглядывало холодное, равнодушное небо. Гермиона бывала здесь всего несколько раз: на церемониях, где воздух звенел от фанфар, и на награждениях, когда зал взрывался аплодисментами. Но никогда — по вызову. И, уж тем более, с этим липким, детским комком в горле: её вызывают к директору за провинность. Только теперь она не ребёнок, и провинности взрослых пахнут не снятыми очками с её факультета, а пеплом и несделанным выбором.       Она остановилась перед тяжёлой дверью, перевела дыхание, чтобы ровный вдох спрятал дрожь в кончиках пальцев, и постучала. — Войдите, — раздался из-за двери голос Шеклбота. Низкий, спокойный, без тени приветливости.       Гермиона толкнула дверь и переступила порог.       Король Шеклбот сидел за огромным столом, заваленным свитками. Пергаменты громоздились неровными стопками, некоторые свешивались с края, замирая в опасном равновесии — одно неосторожное движение, и они рухнули бы на пол. Он выглядел уставшим: под глазами залегли глубокие тени — следы многих бессонных ночей, прожитых в этом кресле. Манжеты мантии измялись, теряя строгую форму. На столе, рядом с чернильницей, сиротливо темнела давно остывшая чашка кофе — вторая, а может, третья за этот бесконечный день. Но взгляд, цепкий, внимательный, ничего не упускающий, оставался прежним. Таким же острым, как в те дни, когда он командовал боевыми отрядами. И этот взор уже изучал Гермиону, пока она делала первые шаги по ковру к его столу. Он не шелохнулся, не подал голоса, серые глаза скользнули по её лицу, задерживаясь на напряжённых плечах. Шеклбот читал её походку, как военную карту: каждый шаг — отметка, каждая секунда молчания — примета. Ковёр под ногами девушки казался топью, а расстояние до стола — бесконечным. — Мисс Грейнджер, — проговорил министр и жестом указал на стул перед столом. — Садитесь.       Она села. Край кресла оказался жёстким, неудобным, но Грейнджер не позволила себе ни пошевелиться, ни поправить мантию. — Вы знаете, зачем я вас позвал? — Да, сэр. — голос прозвучал ровнее, чем она ожидала, хотя внутри, где-то в самой глубине грудной клетки, всё мелко дрожало. — Из-за рапорта.       Министр откинулся в кресле. На миг в его глазах промелькнула усталая усмешка. Улыбнулись морщины в уголках глаз — глубокие борозды, которые провели годы, отдавая приказы и записывая потерянные имена. — Из-за рапорта, — эхом повторил он, растягивая слова. — И из-за того, что я вижу своими глазами.       Шеклбот потянулся к стопке бумаг, лежащей слева, и выложил перед ней несколько листов ровной стопкой, край в край. Девушка узнала их сразу — её отчёты за последние две недели. Каждый дышал её подписью, каждый росчерк выдавал её аккуратный, чуть наклонный почерк, который она так и не переросла. Бумага казалась тёплой, хотя её не касались руки — стыд и тревога умеют нагревать пергамент.       Гермиона не шелохнулась, лишь сложила пальцы в замок на коленях. — Ваши отчёты стали короче, — проговорил мужчина, не повышая голоса. — Менее детальными. Вы пишете о прогрессе, но не объясняете, как именно он достигнут. Вы утверждаете, что мистер Малфой меняется, но не приводите ни одного конкретного примера.       Министр задумался на секунду, подбирая слово, будто ворошил языком колоду карт, выбирая единственно нужную. И в этой тишине, в этом коротком звенящем промежутке между его дыханиями, мир вдруг ожил.       Гермиона услышала, как скрипнуло кресло под его весом. Дерево жалобно отозвалось на чужое движение. Казалось бы, всего лишь скрип, механическое трение вековых волокон, но она вдруг вцепилась в этот звук, потому что ей почудилось то, чего не могло быть, чего она не имела права слышать, но слышала всем своим вывернутым наизнанку нутром: предупреждение. «Он знает, — подумала она. — И дерево знает. Одна я последняя дура в этой комнате.» — Это похоже на попытку защитить его, — закончил министр. — Я не защищаю, — возразила девушка. Голос чуть дрогнул, и она поспешила выровнять его. — Я просто… я вижу, что он старается.       Шеклбот не отвел взгляда, более того, он смотрел на неё с той особенной, болезненной ласковостью, от которой у нормального человека сворачивается нутро. Поверх сложенных домиком пальцев его глаза изучали её лицо, словно читали давно знакомую, утомительную книгу. И эта ласковость резала больнее любой открытой угрозы. Крик, удар, даже проклятие — всё это было бы человеческим. Всё это можно было встретить, отбить, на что-то опереться спиной, но эта тихая, выверенная нежность — она не оставляла точек опоры. В ней не было тепла, а лишь холодная жестокость человека, который уже взвесил, подсчитал и вынес приговор ещё до того, как она переступила порог его кабинета.       Она должна была догнать его мысль. Грейнджер чувствовала, как этот беззвучный отсчёт вдавливает её в кресло, сдирая с души последние слои самообмана. Он не произнёс ни слова, но решение уже звенело в воздухе. — Я знаю, что вы видите. Вопрос в другом, мисс Грейнджер: видите ли вы кого-то ещё, кроме преступник       В то мгновение время перестало существовать. С каждой секундой мир сжимался, сужался до размеры этой комнаты, до тяжёлого взгляда Министра напротив, до одного-единственного, бешено стучащего сердца в груди.       Она вдруг услышала своё дыхание. Каждый вдох казался слишком живым — в то время как всё внутри требовало смерти, исчезновения, растворения в дорогом обивочном бархате кресла. Должно быть, эти судорожные выдохи разносятся по кабинету раскатами грома. Должно быть, Министр слышит, как она тщетно пытается не развалиться на части прямо здесь, на его идеально начищенном паркете. Пальцы впились в полированное дерево подлокотников. Ногти, должно быть, оставили на гладкой поверхности полулунные следы отчаяния. Но она не смела шелохнуться: мускул на лице не смел дрогнуть, веко — опуститься на секунду дольше положенного. Одно неосторожное движение и плотина рухнет, и тогда мужчина увидит всё: страх, что разъедает её изнутри, слабость, которую она так долго прятала за маской умницы и гордости, и ту страшную, подленькую мысль, что, может быть, сейчас она проиграла впервые в жизни.       Гермиона сглотнула и продолжила дышать тихо-тихо, как учат на уроках скрытности, которых у неё никогда не было. — Я не понимаю, сэр.       Голос был чужой — тонкий, какой-то девичий, совсем не тот, которым она три минуты назад доказывала свою компетентность. Гермиона ненавидела этот голос и ненавидела себя за него.       Шеклбот не спешил с ответом. Он устало смотрел на неё поверх своих сложенных рук с той странной смесью разочарования и сочувствия, которая хуже любого гнева. — Я назначил вас на это дело, потому что верил, — слова падали медленно. Каждое — отдельный приговор. — Вы были единственной, кто не отказался.       Гермиона сглотнула, потому что помнила тот день: пустой кабинет, запах затхлой бумаги, лица коллег, отводящие глаза. Все твердили: «Монстра не исправить». А она сказала: «Дайте мне шанс». — Я думал, что ваша объективность и сострадание помогут ему измениться. И, судя по всему, вы преуспели.       Где-то в этой фразе прятался комплимент, но девушка не чувствовала ничего, кроме ледяного холода, ползущего по позвоночнику. — Но теперь я вижу, что вы зашли слишком далеко.       Вот оно. Она подняла подбородок. Глаза — в глаза. Руки перестали дрожать странным образом именно в момент самой большой опасности. — Слишком далеко — это как? — вопрос прозвучал дерзко, даже, о чудо, с ноткой вызова. — Это когда вы остаётесь в Мэноре до полуночи.       Первый удар. — Это когда вы приносите ему домашнее печенье и сидите с ним, обнявшись, у камина.       Второй.       Грейнджер почувствовала, как щёки начинают гореть от ярости, от того, что он смеет… что он вообще… — Это когда вы смотрите на него так, будто он — центр вашей вселенной.       Тишина взорвалась румянцем. Красный цвет залил лицо, шею, даже мочки ушей. Гермиона ненавидела эту свою особенность больше всего на свете. В любой другой момент она могла солгать, могла возразить, могла с ледяным спокойствием объяснить, что он всё не так понял. Но румянец не умел лгать — он выдал её с потрохами. И Шеклбот, чёрт бы его побрал с его проницательностью, всё видел и теперь просто ждал, когда она перестанет пылать, как последняя дура, и соберётся с силами для защиты. Только вот чем защищаться, когда всё, что он сказал — правда?       Центр её вселенной. Мерлин, какой позор. — Это не…       Слова рассыпались, едва коснувшись губ. Она сама не знала, что хотела сказать: «это не то, что вы думаете»? «Это не роман»? «Это не ваше дело»? Любая из этих флот была одинаково жалкой, одинаково беспомощной.       Министр даже не дал ей договорить. — Не врите мне, мисс Грейнджер. Я видел войну.       Два слова. А за ними — пепелища, крики, похоронные листы, стопками ложащиеся на стол. Год за годом, лицо за лицом. Он видел, как лучшие воины падали от усталости, как умнейшие стратеги совершали идиотские ошибки, как верные жёны забывали о мужьях, как отцы бросали дома. — Я видел, как люди теряют голову. И я вижу, что вы теряете.       Девушка хотела что-то сказать, но тут же закрыла рот. Не потому, что испугалась и не потому, что у неё не нашлось слов, слов у Гермионы Грейнджер было всегда на десятерых, а потому, что спорить было бесполезно. Она вдруг увидела себя его глазами: молодая женщина с горящим блеском в глазах, щёки, полыхающие румянцем при одном упоминании его имени, бессонные ночи в старом особняке, где на стенах до сих пор проступают пятна крови и домашнее печенье для человека, чья семья хотела её смерти. — Что теперь будет? — голос прозвучал на удивление ровно, только побелевшие костяшки, вновь впившиеся в подлокотники, выдавали, чего стоило ей это спокойствие.       Шеклбот не отвел взгляда. — Вы отстранены от дела. Временно, — добавил мужчина, как будто это могло смягчить удар. — Пока идёт расследование.       Расследование. Боги, как официально, как бездушно, словно речь шла о хищении документов, а не о том, что она…       Гермиона заставила себя выдохнуть. — А после?       Молчание затянулось. Министр сочувственно изучал её лицо, и это сочувствие было хуже всего. Лучше бы он кричал, тогда можно было бы защищаться, спорить, доказывать, а так — оставалось только ждать. — После — зависит от результатов, — откинулся на спинку кресла. — Если докажут, что вы не нарушали этический кодекс, вы вернётесь к работе.       Если. Какое маленькое, но какое чудовищное слово. — Если докажут обратное…       Министр замолчал — дал ей время додумать самой. Но Грейнджер не хотела додумывать — не могла. Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, обещая оставить синяки. — Что? Меня уволят? — Вам предложат уйти самой.       Мужчина сказал это без той ласковой издевки, что звучала в его голосе минуту назад. Теперь в нём было только усталое сожаление человека, которому приходится ломать чужие судьбы по долгу службы. — Чтобы сохранить репутацию.       Она услышала это так: «Чтобы мы не марали руки. Чтобы мы могли сказать: она ушла по собственному желанию. Не выгоняли, нет, что вы. Мы уважаем мисс Грейнджер. Она просто… решила взять паузу в карьере». И все будут знать правду, но делать вид, что никто ничего не знает.       Гермиона почувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком. Он рос откуда-то из груди — из того самого места, где ещё минуту назад билась гордость, а теперь осталась только пустота. Она стиснула зубы.       Только бы не заплакать, только бы не сейчас, не перед ним, не перед этим человеком, который уже всё решил. — Я… — начала девушка и тут же замолчала, потому что, на удивление, не знала, что сказать. «Я не виновата»? «Я делала свою работу»? «Я люблю его»? Последнее было бы честнее всего.       Шеклбот терпеливо ждал, как ждут, когда ребёнок перестанет дуться и признает очевидное. Только она была не ребёнком, и ничего очевидного больше не существовало. — Вы можете идти.       Гермиона не шелохнулась. Всё ещё сидела, вцепившись в подлокотники, и смотрела куда-то сквозь стол, сквозь него, сквозь стены этого прокуренного кабинета — туда, где в огромном пустом особняке её ждал тот, из-за кого всё это началось. — И, мисс Грейнджер…       Она вздрогнула. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я против вас.       Слова фальшивые или, может быть, искренние? Она больше не могла различать. После получаса в этой комнате все чувства притупились, оставив только глухое, ноющее опустошение где-то под рёбрами. — Я просто исполняю свой долг.       Долг — священная корова, которой оправдывают всё: от маленькой лжи до больших войн. Она и сама прикрывалась этим словом не раз: «Это мой долг перед обществом», «Так надо», «Не я такая, жизнь такая». А теперь долг нанёс ответный удар.       Гермиона медленно поднялась и развернулась к двери. Каблуки цокали по паркету. Раз. Два. Три. Четыре. Она считала шаги, потому что иначе начала бы думать, а думать сейчас было нельзя. Думать — значит развалиться на части прямо посреди этого длинного, бесконечного коридора, где каждый встречный чиновник знал её в лицо.       Внизу, в вестибюле Министерства, пахло озоном и полировальным воском. Волшебники сновали туда-сюда: кто с папками, кто с пергаментами, кто с озабоченным видом человека, опаздывающего на совещание. Никто не смотрел на неё. Никто не знал, что только что, на верхнем этаже, её карьера разбилась вдребезги.       Гермиона остановилась посреди зала. Вдох. Выдох. Ещё раз. Закрыла глаза и представила себе Мэнор: большой камин, где всегда горят дрова; диван, на котором она сворачивается клубком по вечерам; его длинная тень, падающая на стену; мягкий голос, читающий вслух старые книги; осторожные пальцы, берущие её за руку, когда темнеет.       Аппарация вырвала её из реальности с грубым рывком. Мир схлопнулся и развернулся заново. Она стояла прямо перед воротами Мэнора. Ветер трепал волосы, где-то вдалеке кричали птицы, а за кованой оградой, по ту сторону длинной подъездной аллеи, в высоких окнах горел тёплый, живой свет.       Дома. Чёрт возьми, когда она успела назвать это место домом? Грейнджер перевела дыхание, машинально поправила мантию и шагнула вперёд, к воротам, которые распахнулись перед ней без единого слова, без единого заклинания.       Они узнавали её, и это вдруг показалось самым важным из всего, что случилось сегодня.

***

      Драко ждал в библиотеке, как всегда. Белые розы в вазе — свежие, только что поставленные. Гермиона заметила крошечные капли воды на лепестках и поняла, что он менял их незадолго до её прихода. Может быть, час назад, когда она всё ещё сидела в кабинете Министра Магии, сжимая подлокотники побелевшими пальцами, а он здесь, в тишине старых стен, ставил цветы в вазу и думал о ней, улыбаясь своим мыслям.       Две кружки с какао на столике. Тёплый пар поднимался над ними тонкими нитями. Огонь в камине уютно потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на корешки книг, на старый дубовый паркет, на его лицо. Драко расслабленно сидел в кресле у камина с книгой на коленях, в домашней футболке, с влажными после душа волосами. Он был красивым, спокойным, домашним — тем, каким его никто не видел, кроме неё. Только она знала, как он улыбается по утрам спросонья, только она слышала, как он бормочет себе под нос, когда злится, только она видела эту уязвимую беззащитность, какую он прятал под слоями цинизма и сарказма.       Драко улыбнулся, когда она вошла. — Ты сегодня раньше.       Без задней мысли или подозрений, только констатировал факт, который его порадовал, потому что она пришла раньше — значит, у них будет больше времени, больше вечера, больше разговоров у камина.       Гермиона не ответила. Она села напротив — не на диван рядом с ним, как делала обычно, а в кресло через столик с какао, вазу с розами, через эту внезапно возникшую между ними пропасть, о которой он ещё не догадывался. И посмотрела на него, точно видела в последний раз. На его тёплые, любящие, абсолютно ничего не подозревающие глаза. В них не было и тени тревоги, лишь радость от её возвращения и предвкушение долгого дня вдвоём. Драко ещё не знал, что земля уходит из-под ног.       Дальше девушка взглянула его руки. Длинные пальцы, которыми он час назад листал книгу, которыми гладил её волосы, когда она засыпала у него на плече.       А в конце на его губы, шепчущие отрывки Бронте, когда она просила почитать вслух, которые целовали её лоб, которые сейчас всё ещё улыбались, не ведая, какой приговор ей только что зачитали в Министерстве.       Огонь в камине треснул, где-то наверху скрипнула половица. Гермиона сидела и смотрела на этого бывшего врага, ставшего самым родным человеком, и понимала, что не может произнести ни слова, потому что, если сейчас откроет рот, она либо закричит, либо заплачет, либо скажет то, чего говорить нельзя.       «Меня отстранили от твоего дела».       «Меня могут уволить».       «Всё кончено».       Или ещё хуже: «Я люблю тебя, и это разрушило мою карьеру».       Парень нахмурился. Всего на долю секунды тень пробежала по его лицу и исчезла. Он ещё не понял, но чувствовал, что что-то было не так, что-то изменилось в воздухе между ними. — Что случилось?       Улыбка исчезла так быстро, точно её и не было. Лицо Драко стало серьёзным, напряжённым, с тем выражением, которое она видела на нём в первые дни их работы, когда между ними всё ещё стояли призраки прошлого. — Гермиона?       Она ненавидела этот тон. Она ненавидела, что он вынужден говорить с ней этим тоном. — Меня отстранил Министр.       Слова вышли плоскими, сухими. Грейнджер выдавила их через силу, как выплёвывают горькое лекарство, и сама удивилась, как легко они прозвучали.       Драко замер, рука, лежавшая на её кисти, перестала двигаться. Замерли и пальцы, ещё секунду назад мягко поглаживавшие её костяшки. Теперь они превратились в камень. — Что? — Авроры написали рапорт, — Гермиона смотрела куда-то мимо него. Говорить было легче, если не видеть его лица. — О нас.       Пауза. — О том, что я провожу с тобой слишком много времени. Что мы… — запнулась, сглотнула. — Что у нас неслужебные отношения.       В камине упало полено. Искры взметнулись вверх, на секунду осветили его бледное, застывшее лицо с расширенными зрачками. — Шеклбот подписал приказ.       Подписал, и её карьера, которую она так тщательно строила, выгрызала зубами, которую заслужила потом и кровью, повисла на волоске. — Меня отстранили от дела.       Малфой побледнел жутковатой блёклостью, когда кровь отливает от лица целиком, разом, оставляя кожу почти прозрачной. Стали видны голубые ниточки вен на висках. Он выглядел так, будто его ударили, словно она сама ударила его этими словами. — Кто будет вместо тебя?       Гермиона почувствовала, как её пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Ногти впились в ладони — та же самая поза, что в кабинете министра, только теперь не подлокотники, а собственная плоть — обещание боли, замена слезам. — Гарри, — выдавила она.       Имя друга обожгло язык. — Временно. До окончания расследования.       Всё в этой жизни временное: и радость, и покой, и вот это тепло, которым они успели согреться друг о друга. Девушка знала это, всегда знала, но когда реальность тычет тебя носом в неизбежное, знание не помогает.       Драко молчал. Он пристально смотрел на неё, не мигая, и в его глазах медленно гас свет. Гермиона увидела этот блеск впервые несколько дней назад. Нет, вру, не впервые. Она видела его и раньше, но всегда принимала за что-то другое: за гордость, за упрямство, за особенную малфоевскую надменность, которая была его бронёй с детства. Теперь этот свет умирал. Девушка видела это, чувствовала кожей, каждой клеткой, каждой предательской слезинкой, что подступала к горлу, но не смела пролиться. Он гас медленно — сначала дрогнул, потом потускнел, а в конце стал едва заметным, крошечным, жалким огоньком где-то в самой глубине его расширенных зрачков.       «Не надо, — хотелось крикнуть. — Не надо. Мы что-нибудь придумаем. Я что-нибудь придумаю. Я всегда всё придумываю.» Но не сказала, потому что врать ему она больше не могла, а правда была в том, что девушка не знала, что делать. Впервые в жизни Гермиона Грейнджер не знала ответа.       Малфой медленно убрал руку с её пальцев, и это боязливое движение прозвучало громче любого крика. Он отстранялся, но не от неё, а от ситуации, в которой оказался, от осознания, что его прошлое снова разрушает его настоящее, что его имя, его семья, его проклятая кровь — всё это дотянулось до неё. До самой лучшей, самой светлой части его жизни. — Поттер, — повторил он. — Поттер будет моим куратором.       Имя бывшего врага повисло в воздухе. Драко произнёс его без злобы, пустым голосом человека, кой уже перегорел все эмоции и теперь просто приводит факты, от которых хочется выть. — Временно, — Гермиона вцепилась в это слово, как утопающий в соломинку. — Я вернусь и докажу, что могу быть объективной.       Я вернусь, я докажу, я смогу. Три заклинания, три молитвы самой себе.       В его взоре больше не было того тепла, что согревал её, не было и паники, которая мелькнула минуту назад — было то, что делает с людьми война и потерянные иллюзии. — Можешь? — спросил очень тихо, как говорят в больничных палатах, когда жизнь человека висит на волоске. — Ты правда можешь?       Вопрос повис между ними. Можешь ли ты быть объективной? Можешь ли ты смотреть на меня как на подопечного, а не как на… Девушка не договорила эту мысль даже про себя, потому что дальше была пропасть.       Гермиона открыла рот, закрыла. Слова застряли в горле — все эти «да, конечно» и «я справлюсь», и «у меня всегда получалось». Они рассыпались в прах, едва коснувшись языка, потому что за ними не было ничего, пустота и осознание, которое она так долго гнала от себя.       Парень смотрел на неё, и в его глазах, поверх угасающего света, проступило что-то похожее на понимание, принятие, на горькую, взрослую мудрость, какая не приходит без потерь. Потому что он знал правду, которую она не могла произнести вслух. Она не могла быть объективной, никогда не могла. С того самого момента, как переступила порог Мэнора в первый раз, с того вечера, когда он впустил её в свою жизнь не как министерскую работницу, а как… как…как кого-то, кому он доверил свои шрамы.       Гермиона посмотрела на столик между ними. Две кружки с какао, белые розы в вазе, которые он поставил для неё — всё это забота, внимание, любовь было тем, что разрушало её объективность, и тем, ради чего эта объективность больше не имела значения. — Меня уберут с должности, — сказала она отстранённо, как хирург перечисляет инструменты перед операцией: скальпель, зажим, потеря карьеры, крушение надежд. — Если докажут, что я нарушила этический кодекс. Я потеряю всё, что строила это время.       Всё это время. Сколько? Год? Пять? Десять? Она строила эту карьеру с того самого момента, как поняла, что магия не игрушка, что может быть полезна, что она, Гермиона Грейнджер, дочь стоматологов, девочка без рода и без имени, завоюет этот мир своей головой. И вот теперь мир отворачивался. — Гермиона… — Драко протянул к ней руку. Его пальцы зависли в воздухе — мост, приглашение, обещание, что он здесь, что он не отпустит, что они справятся вместе.       Она не взяла, потому что боялась — если сейчас позволит себе эту слабость, то рассыплется, и не сможет быть честной до конца.       Его рука медленно опустилась. — Но я не жалею ни об одном дне.       Гермиона смотрела в огонь, но видела другое: их первый разговор в этом самом доме, когда он смотрел на неё с недоверием и злостью, их первую улыбку, первое случайное прикосновение, от которого у обоих перехватило дыхание. — Ни об одном поцелуе, ни об одной минуте, проведённой здесь, с тобой.       Она повернулась к нему. В её глазах стояли слёзы, но они не пролились. — Ты не должна была… — начал он.       Грейнджер увидела, как дёрнулся его кадык, как он сжал челюсть, пытаясь сдержать то, что рвалось наружу. — Не говори, что я не должна была, я сама решаю, что мне делать.       И в этом было всё. Вся она — упрямая, гордая, несгибаемая. Та, что в двенадцать лет полезла в женский туалет с троллем, что в пятнадцать создала подпольную организацию, что в двадцать с небольшим пришла в этот проклятый особняк и не ушла, даже если уйти очень хотелось.       Малфой смотрел на неё долгую минуту. В этой минуте уместилось и их прошлое, которое могло их убить и настоящее, которое их спасло, и будущее, которое теперь висело на волоске. Потом он медленно покачал головой. — Я не позволю тебе потерять работу из-за меня, — в его голосе зазвучало то, чего Гермиона не слышала уже давно — стальные нотки старого Малфоя, кто привык решать проблемы, не спрашивая разрешения. — Я напишу заявление.       Он выпрямился в кресле. Девушка видела, как в его голове уже выстраивается план пункт за пунктом, слово за словом. — Скажу, что это я тебя соблазнил.       Гермиона вздрогнула от этого слова. Соблазнил. Как всё просто в его устах, как будто дело было в соблазнении, а не в долгих вечерах, не в разговорах, не в том, как он смотрел на неё. — Что ты не нарушала ничего.       Парень говорил быстро, горячо, с той лихорадочной убеждённостью, какая всегда появлялась у Драко, когда он пытался защитить тех, кого любил: так он защищал мать, так защищал бы своих детей, так защищал её от всего магического и не магического мира, от Министерства, от последствий их собственного безрассудства.       Гермиона смотрела на него и чувствовала, как что-то тёплое и мучительное разливается в груди. Он готов был упасть на меч ради неё.       Она усмехнулась. Усмешка вышла настолько горькой, что у неё самой защипало в горле. В этой ухмылке было всё: знание того, как работает система, опыт, выжженный годами бюрократических боёв, и та страшная, ледяная правда, какую он ещё не успел осознать. — Не поможет. Они уже всё решили.       Девушка видела, как до него доходит. Его челюсть сжалась, руки, ещё минуту назад готовые писать это дурацкое, благородное заявление, бессильно упали на подлокотники. — Шеклбот не спрашивал, виновата я или нет, — продолжала она. — Он сказал: «Я видел, как люди теряют голову, и я вижу, что вы теряете». Ему не нужны доказательства, ему достаточно подозрений. — Но это… — Драко вскочил с кресла. — Это неправильно! Это несправедливо! — С каких пор это что-то значит?       Он остановился, глядя на неё сверху вниз с бешено бьющимся сердцем, которое она видела даже сквозь футболку. — Мир несправедлив, Драко. Ты должен был это усвоить ещё в школе.       Парень медленно сел на пол, прямо к её ногам и взял холодные руки, приживаясь к ним губами. — Тогда я сделаю что-нибудь ещё, — сказал он глухо, в её ладони. — Я найду способ.       Гермиона посмотрела на его склонённую голову, на светлые волосы, на линию шеи, и подумала, что именно из-за этого она и потеряет всё. Из-за этого упрямства и веры, что он может её спасти. — Ты ничего не сделаешь, потому что если ты попытаешься — они поймут, что я не зря теряла голову. И тогда я точно всё потеряю.       Драко поднял на неё глаза, в них стояли слёзы. — А если я просто люблю тебя? Это тоже будет преступлением?       Девушка легко погладила его по голове. — В этом мире иногда бывает.       В этот момент камин взорвался зелёным пламенем. Оно вспыхнуло неожиданно ярко, бросив пляшущие тени на книжные полки, на белые розы, на их лица, застывшие в одном и том же выражении ужаса. Гермиона отшатнулась, хотя должна была бы привыкнуть. В Министерстве через камины ходили каждый день, но сейчас, в этой минуте, когда Вселенная сузился до размеров последнего вздоха, зелёный свет показался ей языками адского пламени.       Из огня вышел Гарри. Мантия аврора сидела на нём безупречно, как броня, под мышкой зажата папка. Лицо — каменное, ни эмоции, ни морщинки, ни намёка на то, что этот человек её лучший друг, что они вместе ели шоколадных лягушек в Хогвартс-экспрессе, что он держал её за руку на похоронах Добби. Сейчас перед ней стоял не Гарри. Перед ней стоял аврор Поттер, исполнитель, меч. — Время вышло, — Гарри смотрел на Гермиону, и в этом взгляде не было ничего, кроме долга. — Ты должна уйти. — Гарри… — девушка хотела сказать что-то важное, что вернёт им обоим их прошлое, их дружбу, те времена, когда всё было проще. Хотела сказать: «Ты же знаешь меня. Ты же знаешь, что я не нарушала правил. Ты же знаешь, что я просто…» — Сейчас.       Он перебил её не грубо, нет, но в его голосе появилась бескомпромиссность человека, кой уже принял решение и не намерен его обсуждать. — Это приказ Министра.       Гермиона замолчала. Она вдруг остро осознала, что сидит посреди библиотеки Малфоев, где её присутствие теперь было преступлением, что Гарри, её Гарри, пришёл сюда не как друг, а как надзиратель, что время, которого у них с Драко было так мало, истекло.       Она медленно повернулась. Малфой смотрел на неё так, словно она уходила навсегда, как будто дверь захлопнется за её спиной, и он больше никогда не увидит, как она смеётся над его шутками, не почувствует, как её пальцы касаются его щеки.       Гермиона хотела сказать ему что-то, что он запомнит: «Я вернусь», «Я люблю тебя», «Не сдавайся». Но слова застряли в горле — все до одного, такие нужные, но такие бессильные.       Гарри кашлянул, напоминая о себе, приказе, времени, которое истекает с каждой секундой. — Я вернусь, обещаю.       Девушка смотрела на любимого и хотела, чтобы он поверил, дабы эта вера стала якорем, за который он сможет держаться, когда она уйдёт. — Не обещай, просто возвращайся.       Без обещаний, клятв или гарантий, потому что Малфой знал — обещания имеют обыкновение разбиваться. Он знал это лучше, чем кто-либо.       Гермиона кивнула и вышла.       Коридор Мэнора встретил её холодом. Старые каменные стены, помнившие столетия, крики и кровь, теперь молчали. Она сделала несколько шагов, потом ещё, а потом её ноги подкосились. Девушка прислонилась к стене — холод пронзил спину даже сквозь мантию, и это было хорошо. Это было хоть что-то реальное, осязаемое, кроме той боли, что разрывала грудь изнутри.       Слёзы пришли без спроса. Она не сдерживала их, не пыталась быть сильной, потому что сил не было. Стена была холодной, слёзы — горячими, и это противоречие казалось единственно правильным.       В коридоре послышались шаги. Гарри вышел за ней. Грейнджер почувствовала его присутствие раньше, чем увидела — особый запах аврорской мантии, озон и полированная кожа, и тот неуловимый «поттеровский», какой она знала с одиннадцати лет. Он остановился в шаге от неё, сжимая в руках папку с приговором, и смотрел, как плачет его лучшая подруга. — Прости. Я не хотел, чтобы так вышло.       Гермиона вытерла слёзы. — Нет, хотел. — она повернулась к нему. — Ты всегда хотел, чтобы он исчез из моей жизни.       Молчание длилось вечность. Гарри не ответил, наблюдая, как она уходит — прямая спина, высоко поднятая голова, чеканные шаги по древним камням Мэнора. Уходит от него, от Малфоя — от всего, что могло бы быть.       Гарри остался в коридоре один. С папкой, виной и правдой, которую он не мог сказать вслух.       Да. Я хотел, потому что он тебя не достоин, потому что он… Он не договорил даже мысль.

***

      Драко не двинулся с места, оставаясь сидеть там, где она его оставила — посреди ковра, посреди тишины, посреди жизни, которая только что рассыпалась в прах. Он смотрел на розы и чувствовал, как мир рушится во второй раз.       В первый раз это случилось в шестнадцать, когда он стоял в ванной, смотрел в залитое слезами зеркало и понимал, что его жизнь никогда не будет прежней, что он натворил что-то непоправимое, что Тёмный лорд сожрёт его душу, и никто, абсолютно никто, не придёт на помощь.       Тогда он выжил. Но тогда у него была мать, отец, какой ни есть, но был, было имя, которое хоть что-то значило, был инстинкт самосохранения, толкающий вперёд, даже когда не было сил. Теперь у него была только Гермиона, и она ушла.       Малфой закрыл глаза. В отличие от первого раза, он не знал, сможет ли выдержать, потому что в шестнадцать он боялся за свою жизнь, а сейчас — за ту единственную, которая делала его счастливым.       Розы медленно роняли лепестки, огонь умирал, а где-то в Министерстве, в холодном кабинете, Шеклбот подписывал бумаги, даже не подозревая, какую тишину он оставил после себя. Тишину в библиотеке и тишину в коридоре, где Гермиона Грейнджер впервые в жизни позволила себе разбиться.