Глава 12. Служебная проверка

      Три дня Гермиона не появлялась в Министерстве. Это само по себе было событием — мисс Грейнджер, которая не брала больничный даже после того, как сломала руку во время облавы на торговцев тёмными артефактами. Мисс Грейнджер, которая приходила на работу с температурой, с ангиной, с мешками под глазами после бессонных ночей. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут, за которые мир не рухнул, но она, кажется, рухнула.       Формально — мигрень, справка от целителя, которую она выпросила у знакомой, не вдаваясь в подробности. Формально — всё законно, всё по правилам, всё так, как и положено добросовестному сотруднику, который вдруг почувствовал недомогание.       На самом деле — потому что не могла. Не могла смотреть в глаза коллегам. Их взгляды, даже не осуждающие, не любопытные, а просто знающие въелись бы в её спину. Они бы шептались в столовой, переглядывались в лифте, говорили «мы же говорили», «а она всегда была слишком мягкой с этим Малфоем», «жалко девочку, совсем голову потеряла». Гермиона не могла этого вынести, не могла сидеть в кабинете, где на столе всё ещё лежала папка с пометкой «М», не могла делать вид, что ничего не случилось. А случилось всё.       Джинни приезжала каждый день, не спрашивая разрешения — появлялась на пороге ровно в пять, с пакетом в руке и с выражением лица, которое не терпело возражений. У нее был ключ от квартиры Гермионы, подаренный когда-то в приступе доверия и никогда не возвращенный. Уизли этим ключом пользовалась без зазрения совести.       Она приносила еду. В пятницу — куриный суп, наваристый, золотистый, с домашней лапшой. В субботу — запеканку по бабушкиному рецепту, какую Гермиона обожала на втором курсе. В воскресенье — пирог с яблоками, от которого по всей квартире разносился запах корицы и детства.       Девушка не ела. Суп остывал, покрываясь бледной пленкой; запеканка стояла нетронутой на столе, присыпанная уже засохшей зеленью; пирог сох, превращаясь в несъедобный корж, и Джинни молча выбрасывала его в мусорное ведро, чтобы на следующий день принести новый.       Подруга говорила что-то утешительное — правильные слова, которые люди говорят тем, кто потерял кого-то: «Всё наладится», «Время лечит», «Ты сильная, ты справишься». Гермиона не слушала. Слова долетали до неё приглушенными, как сквозь толщу воды. Она кивала в нужных местах, но смысл ускользал, рассыпался в пыль, не долетая до сознания. Но Джинни не сдавалась. Она сидела рядом на полу, потому что Гермиона оккупировала диван и не собиралась никуда перемещаться. Девушка прислонилась спиной к журнальному столику, вытягивая ноги, и смотрела в тот же потолок, в ту же стену, в ту же пустоту. И молчала. Это было главное. Не суп. Не запеканка. Не слова. Молчание. Уизли просто была рядом — живая, тёплая, пахнущая домом и мятным чаем. Она не требовала разговоров, не заставляла «взяться за ум», не спрашивала «ну сколько можно», а просто сидела и держала её за руку. Пальцы рыжей сжимали ладонь Гермионы с уверенной силой, которая не давала упасть в пропасть. И в этом молчаливом пожатии было больше утешения, чем во всех словах.       Гермиона не плакала, не жаловалась, не просила передать весточку Драко — знала, что Джинни не сможет, да и не должна. Она просто сидела и смотрела в стену, чувствуя тепло чужой руки в своей.       А Уизли сидела рядом и думала о том, что Гарри в последние дни стал каким-то чужим, но она молчала, потому что сейчас было не время для правды. Сейчас было время для молчания и для того, чтобы держать за руку подругу, которая потеряла больше, чем просто работу. — Ты должна вернуться, — сказала рыжая на третий день.       Она сидела на полу, всё так же держа её за руку, но в позе появилась усталость от созерцания чужого распада. — Если не вернёшься, они решат, что ты признала вину.       Грейнджер медленно повернула голову. Глаза — красные, сухие, с той страшной пустотой, которая бывает, когда слёзы кончились, а боль осталась. Она смотрела на Джинни, но видела не её, а длинный коридор Министерства, перешёптывания за спиной, торжествующие взгляды тех, кто всегда ждал её падения. — Я не знаю, что я признаю, — Гермиона не узнавала себя. Эта девушка с потухшими глазами, в мятой пижаме, с немытой головой, которая уже третий день пьёт холодный чай и смотрит в стену — это не она, а слабая версия, которую она всегда презирала. — Я не знаю, виновата ли я.       Уизли сжала её руку сильнее. — Ты влюбилась, а это не преступление.       Гермиона устало выдернула руку. Она поджала ноги, обхватив колени руками, и уставилась в одну точку на противоположной стене, где обои чуть отошли от угла, и девушка всё никак не могла найти времени их подклеить. — Это конфликт интересов и нарушение этического кодекса, пункт семь, параграф три. «Куратор не должен вступать в личные отношения с подопечным на период действия реабилитационной программы». — Плевать я хотела на пункт семь, — отрезала Джинни. — А Министерство — нет, — Гермиона наконец посмотрела на неё. В глазах блеснуло что-то похожее на жизнь. — Это — причина, чтобы меня уволили, лишили лицензии и сделали из меня посмешище. Им только дай повод.       Она услышала долгий, тяжёлый вздох Уизли, которым выдыхают всё разом: и усталость, и разочарование, и тупую боль за подругу, которая роет себе яму собственными руками. — Тогда иди и скажи им это в глаза.       Гермиона замерла. — Не прячься, — продолжила Джинни. — Ты — Грейнджер, которая никогда не пряталась, даже когда за тобой гнались Пожиратели смерти, когда на тебя накладывали Круциатус. Ты шла вперёд и била им в лицо правдой, а сейчас ты сидишь в этой проклятой квартире и смотришь на стену, потому что какой-то мужик сказал тебе, что ты неправильно любишь?       За окном кричали дети где-то во дворе, в другой жизни, в которой Гермиона больше не участвовала. Джинни смотрела на неё в упор. Ну? Что ты сделаешь?       Грейнджер посмотрела на неё, а потом в глубине что-то щёлкнуло, наверное, внутренний механизм, какой всегда включался в ней в самые трудные моменты, заставив её пойти за троллем, спасший Сириуса Блэка, вытащивший их из леса, полного беглецов, и привёл к победе.       Она медленно выпрямилась, расправив плечи, и кивнула. — Вот так, — сказала Джинни. — Вот это моя Гермиона.       Грейнджер встала. Ноги затекли после трёх дней на диване — она пошатнулась, ухватившись за спинку, и выпрямилась. В голове уже запускались шестерёнки: душ, одежда, подготовка документов, аргументы, контраргументы, лица тех, с кем предстоит говорить. — Мне нужно… — начала она. — Знаю, — перебила подруга, поднимаясь с пола. — Ванна справа. Чистое бельё в шкафу. Я пока сварю тебе нормальный чай. Горячий.       Гермиона посмотрела на эту рыжую, веснушчатую, невероятную девушку, которая три дня просидела на холодном полу, чтобы держать её за руку; приносила еду, которую она не ела; говорила слова, которые она не слушала. — Джинни… — голос дрогнул. — Иди уже. Успеешь нарыдаться мне в плечо, когда вернёшься с победой. А сейчас — иди. Время пошло.       Гермиона кивнула и вышла.       В ванной, под шум воды, она наконец позволила себе выдохнуть и выпустить из лёгких тот спрессованный, ядовитый воздух, каким дышала три дня. А потом открыла глаза. В зеркале на неё смотрела незнакомая женщина — уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами и с жёсткой, решительной складкой у губ. «Здравствуй, Гермиона, — подумала она. — Давно тебя не видела.       Через сорок минут она вышла из квартиры в чистой мантии и уложенными волосами. Джинни стояла в дверях, скрестив руки на груди, и улыбалась. — Разорви их, — сказала она.       Гермиона усмехнулась первый раз за три дня. — Постараюсь.       И аппарировала в Министерство.

***

      Гермиона прошла мимо секретарши, даже не взглянув в её сторону. Секретарь, молодая ведьма с мышиными волосами и вечно испуганными глазами, открыла рот, чтобы сказать что-то вроде «у Министра сейчас встреча» или «вас не записано». Но слова застряли где-то, потому что Гермиона Грейнджер, которая всегда была воплощением вежливости и соблюдения субординации, сейчас двигалась с такой ледяной решимостью, что остановить её мог разве что аврорский щит.       Она постучала, не спрашивая разрешения, потому что спрашивать было уже нечего. Худшее, что могло случиться, уже случилось. Худшее, что она могла потерять, она уже потеряла. Оставалась только гордость. — Войдите, — знакомый, тяжёлый голос. Шеклбот.       И Гермиона вошла.       Кабинет Министра встретил её запахом старого пергамента и дорогого табака. Свитки лежали на столе громоздкими башнями — отчёты, рапорты, прошения, жалобы. Вся бюрократическая тяжесть магической Британии давила на полированную поверхность красного дерева, и девушка вдруг подумала, что её папка «М» — всего лишь крошечный винтик в этой огромной, равнодушной машине.       Шеклбот сидел на своём обычном месте — прямой и непроницаемый. Его лицо не выражало удивления, хотя она была уверена, что помощница уже успела сообщить ему о её появлении каким-нибудь безмолвным сигналом. Но не он приковал её внимание. Напротив Министра, в том самом кресле, где три дня назад сидела она сама, сейчас расположился незнакомец.       Мужчина. Лет сорока или пятидесяти, трудно сказать. Его лицо было аскетичным: острые скулы, глубоко посаженные глаза, тонкие губы, сложенные в нечитаемую линию. Мантия тёмно-серого цвета, без единого украшения, сидела на нём как плотная перчатка. Но самое страшное были глаза: чёрные, холодные, внимательные. Они смотрели на девушку так, будто уже знали всё: каждую её мысль, каждый шаг, каждую минуту, проведённую в Мэноре, каждое прикосновение к рукам Драко.       Гермиона поняла мгновенно: следователь из отдела внутренних расследований. Человек, который будет копаться в её жизни с хирургической точностью, кто решит, виновата она или нет, от чьего заключения зависит вернётся ли она на работу или будет собирать вещи с позором.       Девушка не опустила глаза, как сделала бы три дня назад, не застыла в нерешительности, перебирая в голове возможные варианты вежливых приветствий. Она посмотрела на него прямо — взгляд во взгляд, сталь в сталь. — Мисс Грейнджер, — Министр указал на свободный стул. Жест был вежливым, даже гостеприимным, если бы не обстоятельства. Стул стоял ровно посередине, ни к кому не примыкая, как место для допроса или для исповеди. Гермиона не знала, что хуже. — Я думал, вы придёте раньше… — он сделал паузу, и ей послышалось что-то похожее на грусть ли на разочарование. — На дня два или, может быть, даже три.       Он ждал меня — эта мысль кольнула где-то под рёбрами. Он сидел здесь, за этой горой свитков, пил свой чёрный кофе, подписывал бумаги и ждал, когда она, наконец, перестанет прятаться и придёт. — Я боялась, — честно ответила она.       Никакого надрыва или желания вызвать жалость — правда, которую она не собиралась прятать за благоречием.       Шеклбот поднял бровь. — Чего?       Вопрос прозвучал мягче, чем она ожидала. В нём не было подковырки или желания заставить её признаться в слабости — искреннее любопытство человека, который видел много страха и всегда пытался понять его природу.       Гермиона перевела взгляд на следователя. Тот не поднял глаз от папки, но она чувствовала, как его внимание, острое, скальпельное, впивается в неё, сканируя каждое движение. — Себя.       Пауза. — Что скажу что-то, о чём пожалею.       Гермиона села на указанный стул. Кожаное сиденье было холодным или это ей просто казалось от напряжения. Джинни говорила: «Не прячься». И она не пряталась. Но сидеть вот так, между двумя мужчинами, которые держали её судьбу в своих руках, было невыносимо. «Ты сидела в логове Тёмного Лорда, — напомнила она себе. — Ты смотрела в глаза Беллатрисе Лестрейндж. Ты выдержала это, значит выдержишь и сейчас.»       Следователь, не спрашивая разрешения, открыл папку. Папка была тонкой, не больше дюйма в толщину. Но Грейнджер знала, что это обманчиво. Бумага бывает разной: пергамент — тяжёлым, отчёты авроров — мелкими, убористыми, вмещающими в несколько строчек целые жизни. Девушка видела, что папка плотно набита. Документы лежали неаккуратно — торчали уголки, выглядывали какие-то клочки, закладки. Кто-то очень старательно собирал на неё досье.       «Интересно, сколько там страниц о нас с Драко? — подумала она с горькой иронией. — И сколько из них правда?»       Шеклбот молчал, следователь — тоже. Они ждали, давая ей право первой нарушить молчание. Гермиона глубоко вздохнула, как учила себя перед самыми трудными разговорами. Вдох — на четыре счёта. Задержка — на два. Выдох — на шесть. — Меня зовут мистер Эшворт, из отдела внутренних расследований, — представился незнакомый мужчина.       Следователь даже не приподнялся в знак приветствия, лишь чуть склонил голову — птица, высматривающая добычу. Его чёрные глаза скользнули по её лицу, задерживаясь дольше положенного, и снова уткнулись в раскрытую папку. — У меня есть несколько вопросов.       Грейнджер откинулась на спинку кресла. Руки — на подлокотниках, пальцы сплетены в замок. Поза человека, который привык задавать вопросы, а не отвечать на них. Она смотрела на Эшворта сверху вниз, хотя сидела ровно, а он, наоборот, чуть подался вперёд. Но такова была сила её присутствия: она умела занимать пространство, не делая лишних движений.       Она прошла путь от стажёрки до женщины, перед которой дрожали младшие авроры. И сейчас она не собиралась дрожать перед каким-то следователем из внутреннего отдела. — Задавайте, — сказала та тоном, не терпящий фамильярности.       Эшворт не дрогнул. Видно, опытный. — Сколько времени вы проводили в Мэноре в среднем за день?       Хороший вопрос, опасный. Ответ на него мог стать первым гвоздём в крышке её гроба.       Гермиона усмехнулась уголком губ едва заметно, саркастично. — Четыре-пять часов, — пауза. — Иногда больше.       Чётко, по делу, как на допросе, как на отчётном совещании.       Эшворт кивнул, сделав пометку в блокноте острым, скрипучим пером, а потом поднял на неё свои немигающие глаза. — По регламенту положено два-три. — Я знаю.       Она даже не взглянула на следователя. Её вызывающий взгляд был устремлён на Шеклбота, словно она говорила: «Ты слышишь это? Ты слушаешь? Я не оправдываюсь. Я объясняю». — Но для работы с этим подопечным требовалось больше времени.       Эшворт замер. Перо застыло над бумагой. — Почему?       Гермиона чуть наклонила голову — жест, который её подчинённые знали слишком хорошо. Он означал: «Сейчас я скажу что-то важное, и вам лучше это услышать». — Потому что он не доверял мне.       Она говорила медленно, чеканя каждое слово и объясняя реальность. — Потому что предыдущие кураторы не смогли установить с ним контакт. Я должна была сначала стать человеком, а потом куратором.       Министр едва заметно напрягся. Она это видела: его пальцы, лежащие на столе, дрогнули, челюсти сжались. Он понял. Он всё понял. — А на это нужно время, — закончила она.       «Человеком». Тем, кому можно доверять, кто не будет судить, кто придёт с домашним печеньем и останется до полуночи, потому что ночью страхи становятся громче.       Следователь осмысленно кивнул и сделал пометку в блокноте. Гермиона смотрела на него и думала: «Записывай. Записывай всё. Каждое моё слово, каждый вздох, каждую минуту, проведённую в Мэноре. Всё равно ты не поймёшь главного». А главное было простым и невозможным. Она делала свою работу, за которую ей платили, которую никто другой не смог сделать. И она влюбилась. Не потому, что нарушала правила, а потому, что правила не предусматривали, что человек, даже бывший Пожиратель смерти, может быть достоин любви.       Эшворт поднял глаза. — Вы писали рапорты? — Да, — девушка сидела прямо, сложив руки на столе, как имела право делать только начальник отдела. Её кабинетные замашки, привычка властвовать над пространством, проступали в каждом жесте. Она не оборонялась — она атаковала. — Но не вовремя — мужчина даже не потрудился сделать это вопросом. — Иногда, — не стала отрицать. — Я выбирала между отчётами и живой работой и выбрала живую работу.       Следователь перевернул страницу в блокноте. Шелест пергамента прозвучал оглушительно в тишине кабинета. — Вы оставались в Мэноре после полуночи? — Да, — ни тени смущения, ни грамма оправдания. — Почему? — Потому что мы не закончили.       «Удовлетворены? — спрашивал её взгляд. — Или будете копать дальше?»       Эшворт выдержал паузу, а потом спросил медленно, лениво, как кошка, которая заигрывает с мышью перед тем, как перекусить шею: — Какая работа может длиться до полуночи?       Слова, какие она хотела произнести, правильные, удобные, спасительные, застряли в горле. Она могла бы сказать: «Мы разбирали архив» или «У подопечного случился эмоциональный срыв, я не могла его оставить», или «Мы готовили документы к утреннему заседанию» — любая из этих фраз прозвучала бы убедительно и дала бы Эшворту формальный ответ, который он занёс бы в протокол. Но она смотрела на Министра, на человека, который дал ей этот шанс, поверив в неё, когда от неё отвернулись все. И не могла. Не могла врать ему в глаза.       Молчание затягивалось. Следователь терпеливо ждал, поигрывая пером. Шеклбот смотрел на неё по-отечески. «Ну же, Грейнджер, — думала она. — Ты всегда умела выкручиваться. Ты — лучший начальник отдела за последние двадцать лет. Ты знаешь тысячу способов сказать правду, не сказав её.»       Но губы не слушались. — Мы разговаривали, — лёд в её голосе был такой толщины, что можно было ходить пешком. Ни стыда, ни колебаний, ни тени той девчонки, что когда-то боялась опоздать на трансфигурацию. Она смотрела на следователя так, будто это его посадили на стул для допроса. — Не о работе. О жизни.       Министр не дрогнул, но воздух в комнате сделался плотнее. — О жизни? — переспросил Эшворт.       Он не верил или делал вид, что не верит. В любом случае, это было оружие, и он точил его на глазах. — Да, — выдохнула, выплёвывая оправдания на пол. — О том, чего он боится, чего я боюсь. О том, как война изменила нас.       Следователь сделал пометку. Перо скрипело по пергаменту с нарочитой медлительностью — он хотел, чтобы девушка слышала этот звук и чтобы понимала: каждое её слово ложится на бумагу. Каждое. Навсегда. — О произведениях, которые он читал в детстве. — О произведениях, — повторил Эшворт.       Перо легло на стол с тихим стуком, но Гермионе показалось, что выстрелили.       Следователь не торопился. Он повторил позу Шеклбота точь-в-точь, до миллиметра: сложил руки, откинулся на спинку, замер. И только тогда она поняла замысел. Он не допрашивал её, а заставлял её смотреть на него и видеть того, кто молчал час назад и молчит сейчас. Это была не игра. Это была пытка зеркалом. — Вы обсуждали книжки с подопечным? — сделав ударение на первом слоге, и слово сплющилось, потеряло вес, превратилось в шелуху. Презрение не пряталось, оно сочилось из каждой паузы, из того, как он скривил губы, точно надкусил гнилое.       Книжки — то, что читают дети, пока те не научились отличать важное от пустого. И он сказал это ей, Грейнджер, которая когда-то выучила половину магической библиотеки наизусть.       «Ты опустилась до его уровня, — говорило его лицо. — Ты как была магглом, так им и осталась». — Он читал мне их, — сказала Гермиона наконец.       Она не опустила взгляд, наоборот, подалась вперёд, положив локти на стол, и вторглась в его личное пространство с той бесцеремонностью, которая заставляет людей инстинктивно отшатываться. Но Эшворт не отшатнулся, его глаза сузились, и в этом жесте вдруг проступило что-то звериное: прицельное внимание. Такое бывает у дуэлянтов за секунду до выстрела. Она перешла черту, и он только что это отметил. — Магловские.       Слово прозвучало как пощёчина. Открытая, звонкая, которой не ждёшь от человека со связанными за спиной руками.       Тишина стала абсолютной. Часы на стене, кажется, перестали тикать или их просто перестали слышать. Шеклбот замер статуей среди статуй, даже он, даже тот, кто не дрогнул ни разу за весь допрос, на секунду перестал дышать.       Следователь побелел от ярости, которую он не мог позволить себе показать, глотал, давился ею, но не выплёвывал, потому что выплюнуть значило проиграть. Она ударила его его же оружием. Словом. И попала.       Министр поднял бровь. Это было едва заметное движение — миллиметр, не больше, но в этом кабинете, где каждый жест мужчины годами изучали лучшие аналитики магической Британии, это равнялось землетрясению. Девушка видела, как его лицо, непроницаемое, как у игрока в покер, на долю секунды потеряло контроль. Он был удивлён по-настоящему, наверное, впервые за весь разговор. — Малфой знает магловскую прозу? — выдохнул он почти неслышно. И в этом выдохе не было ничего от допроса: ни осуждения, ни подозрения. Любопытство, которое когда-то заставило его, мальчишку с фонариком под одеялом, переворачивать страницу за страницей, потому что история не отпускала, пока не дочитывалась до конца.       Гермиона не сразу поняла, что произошло, лишь через время осознала: плечи расслабились сами, без её разрешения. Девушка всё ещё сидела прямо, всё ещё впивалась пальцами в подлокотники, но внутри, там, где она держала оборону всё это время, что-то дрогнуло. Отпустило.       Шеклбот спросил не как министр или следователь. Он спросил как человек, который забыл на секунду, где находится и кто она такая. И от этого почему-то стало легче и страшнее одновременно. — Его мать тайком приносила ему книги, — в тоне исчезла сталь, которой она сверкала последние полчаса. — Отец не знал.       Она не стала смотреть на них: ни на Эшворта, ни на Шеклбота. Гермиона взирала туда, где за мутным стеклом угасал день. Небо выцвело в цвет старого пергамента, того самого, на котором были написаны его магловские книжки. И на одно короткое, коварное мгновение комната допроса исчезла. Вместо неё — Мэнор, вместо них — он, вместо молчания — его тихий, чуть хрипловатый голос. Драко читал ей не вслух — он читал ей в душу. — Это была его маленькая свобода.       Гермиона произнесла эти слова и сама удивилась тому, как осторожно они прозвучали. Маленькая свобода. Она вдруг представила это так отчётливо, словно прожила там годы. Дом, где каждое движение под прицелом, где слово отца решает, дышать тебе или затаиться, слово Тёмного лорда — приговор без апелляции. И мальчик, которому с детства вбивали: маглы — грязь, их книги — мусор, даже камин такой дрянью не разжигают — унизишь огонь.       Министр кивнул. Он искал место, где новость бы просто легла на старые истины, на готовые ответы, на выученную с детства картину мира. Не нашёл. Потому что безоговорочные, гордые, преданные крови Малфои читают магловскую писательницу. И мир пошёл трещинами. — Мисс Грейнджер, — продолжил Эшворт, встав у стола, опираясь кончиками пальцев на полированную поверхность — поза человека, который не собирается задерживаться, но хочет поставить финальную точку. — Вы понимаете, что эти разговоры выходят за рамки служебных отношений?       Он не злорадствовал. Следователь просто делал свою работу: фиксировал нарушения, одно за другим, выстраивая их в аккуратную линию, ведущую к её увольнению.       Грейнджер могла бы сказать: «Нет, не выходят». Могла бы начать спорить, юлить, выкручиваться — так, как делали все до неё. Но зачем? Он уже всё записал и решил. Спорить значило бы тратить последние крохи достоинства на то, чтобы оттянуть неизбежное. — Понимаю.       Мужчина моргнул. Он, кажется, не ожидал такого быстрого согласия. — Но я также понимаю, что без этого он бы не открылся, — девушка подалась вперёд и теперь смотрела не на Эшворта, а на Шеклбота, потому что следователь был просто инструментом, а Министр был тем, кто принимал решения, — без этого он бы не читал письма, не плакал над ними, без этого он бы не написал Молли Уизли, и уж тем более не поехал бы в Нору.       Эшворт открыл рот. Он явно не знал об этом. В его папке, плотно набитой рапортами и свидетельскими показаниями, не было ни строчки о том, что Драко Малфой, бывший Пожиратель смерти, наследник древнего чистокровного рода, переступил порог дома Уизли. — Вы целовались с подопечным? , — резко спросил следователь.       Могла соврать, могла спасти свою карьеру одним коротким, трусливым словом «нет». — Да.       Шеклбот медленно выдохнул, Эшворт кивнул почти с уважением, как будто только этого и ждал, и теперь пришло время добить. — Когда это началось? — После Норы, — голос Гермионы стал чужим. — После того, как он встретился с Молли Уизли. — Кто инициировал первый поцелуй? — Он. — Вы пытались остановить его?       Пауза. Гермиона подумала о том дне, о его руках, о том, как внутри неё что-то рухнуло и выпрямилось одновременно. — Нет, — сказала она наконец, и в этом ответе прозвучало больше правды, чем в любом её отчёте за последние пять лет. — Я не хотела.       Она встретила взгляд следователя, и впервые за всё расследование обречённо улыбнулась. — Вы понимаете, что это прямое нарушение этического кодекса? — Понимаю, — сжала кулаки, — но я также понимаю, что если бы оттолкнула его — он бы закрылся. Драко бы решил, что недостоин любви. Он бы откатился назад на много недель, может, навсегда.       Тишина. — А я… — Гермиона перевела дыхание, — Я не могла этого допустить. Не потому что я герой, а потому что любить его было единственным правильным решением в этом всём беспорядке. И я сделаю это снова. Если хотите меня уволить — увольте, но не заставляйте меня врать, что я жалею.       Шеклбот отвернулся к окну. Эшворт долго смотрел на неё и впервые за всё время не нашёл, что сказать. — У вас есть ещё вопросы? — наконец произнес министр. — Нет, — следователь закрыл папку, — Пока нет. — Мисс Грейнджер, вы свободны. — Шеклбот не поднял глаз. — Мы сообщим вам о решении.       Гермиона не двинулась с места две секунды, а затем медленно поднялась, потому что оставаться больше не имело смысла.       У двери девушка замерла, спросив в пустоту: — Вы когда-нибудь выбирали между правилом и человеком, которого любите?       Тишина была ей ответом. Она вышла. Дверь закрылась с глухим, окончательным стуком.       Эшворт переглянулся с министром. — Она не раскается, — сказал он тихо. — Знаю. В этом и проблема.

***

      Дома её ждала Джинни. Она сидела на том же самом месте, где Гермиона оставила её утром — на диване, с чашкой давно остывшего чая, с растрёпанным хвостом и с таким выражением лица, будто она сама только что вернулась с допроса. Увидев подругу, она вскочила так резко, что кружка едва не опрокинулась на ковёр. — Ну?       Грейнджер закрыла за собой дверь, прислонившись к ней спиной на секунду, позволяя себе почувствовать, что она снова дома, что здесь никто не задаёт вопросов, на которые нельзя ответить честно. Потом отлепилась от двери и прошла в комнату. — Я всё рассказала, — внутри было пусто.       Подруга замерла. — Всё? — переспросила она осторожно. — Про поцелуи, чувства, что люблю его.       Гермиона ждала всплеска и дождалась. Джинни побледнела от потрясения. Её веснушки вдруг стали тёмными, почти чёрными пятнами на этом бледном полотне. — И что они сказали? — Ничего.       Она опустилась на подушки медленно, боясь, что тело не выдержит, и поджала ноги, обхватив колени руками — ту самую позу, в которой Джинни застала её три дня назад и из которой она так долго её вытаскивала. — Сказали, что сообщат о решении. — А если они уволят тебя? — Уизли опустилась рядом.       Гермиона посмотрела на свои руки, на бледные пальцы, сцепленные в замок, на обручальное кольцо Джинни — символ того, что её подруга выбрала любовь, несмотря на все «нельзя» и «не положено». — Я не могу врать, — сказала она наконец. — Не могу делать вид, что ничего не было.       Подруга молчала, сжав губы, чтобы не заплакать. — Это было, — продолжила Гермиона с теплотой, — это и есть. И оно лучшее, что со мной случалось.       Она повернулась к подруге. В её глазах стояли слёзы, но они не пролились, держась на краю, готовые сорваться в любую секунду. — Понимаешь? — спросила девушка. — Я не жалею, даже если меня уволят или внесут в чёрный список, или если весь магический мир отвернётся от меня — я не жалею, потому что он научил меня, что такое быть человеком. Не идеальным сотрудником, не образцовой начальницей, а просто человеком, который боится, ошибается, любит.       Джинни не выдержала, сев рядом так близко, как только могла, и обняла её крепко, по-сестрински. Гермиона уткнулась носом в её плечо, пахнущее домом и мятным чаем, и наконец позволила себе выдохнуть. — Ты идиотка, — прошептала Уизли в её волосы. — Ты самая большая идиотка, которую я знаю. — Знаю. — Но я горжусь тобой, — добавила Джинни. — Ты выбрала правду. Не все на это способны.       Гермиона кивнула и подумала о том, что, возможно, потеря работы — это не самая страшная потеря в жизни. Самая страшная потеря — потерять себя, а она себя не потеряла, она себя, кажется, только нашла.       Девушка сидела на диване в своей маленькой квартире, укрывшись пледом, чувствуя тепло Джинниного плеча и не подозревая, что в тот же самый час, в той же самой тишине, но в другом конце города, происходит нечто, что изменит всё или не изменит ничего, или уже изменило, просто никто не заметил.       В Мэноре было холодно, но не потому, что камин не горел, не потому, что окна были открыты, — холодно было внутри, там, где раньше жило тепло — её голос, её смех, её привычка ставить кружку с какао на левый подлокотник, потому что правая рука всегда была занята книгой.       Гарри сидел напротив Драко в кресле, которое когда-то принадлежало Люциусу Малфою, в мантии аврора, с папкой на коленях, с лицом человека, который выполняет приказ, но ненавидит каждую минуту этого. Драко смотрел на него без обычной злости, он вообще смотрел сквозь него: на стену, на камин, на пустую вазу, где уже несколько дней не было цветов.       Гарри достал письмо, которое Гермиона оставила неделю назад. Смятое, с разводами от капель какао, с нервными, нечитаемыми строчками, где буквы прыгали, как будто рука дрожала, когда она их выводила. — Это от женщины, — начал Поттер, пробегая глазами по пергаменту. — Она пишет: «Каждое утро я смотрю на дверь и думаю: может быть, сегодня, может быть, он вспомнит, простит, может быть, вернётся. Я не прошу его любить меня — я прошу его просто прийти, чтобы я знала, что он жив и что не забыл».       Мужчина поднял глаза. Драко сидел неподвижно — статуя из камня и льда. Его лицо ничего не выражало, желваки ходили под тонкой кожей, выдавая, что он слышит, и каждое слово впивается ему в грудь. — Дальше, — сказал Малфой.       Гарри помедлил, смотря на него и пытаясь понять, где кончается броня и начинается человек. Не увидел или увидел слишком много.       Он продолжил читать. Драко слушал о женщине, которая потеряла мужа, которая каждое утро смотрит на дверь, надеясь, что он войдёт живой, настоящий, с виноватой улыбкой и цветами в руках. О той, кто не требует объяснений, раскаяния. Не требует ничего, кроме одного — чтобы он был.       Он не плакал, его глаза оставались сухими. Лицо застыло маской, которую он надевал в шестнадцать, когда стоял на коленях перед Тёмным лордом и просил пощадить мать. Лицо человека, который научился не чувствовать, потому что чувства — это роскошь, а роскошь в Мэноре сейчас была под запретом. — Ты хоть что-то чувствуешь? — неожиданно спросил Гарри.       Он медленно отложил письмо, будто бумага жгла пальцы и каждое прочитанное слово оставляло на нём след.       Драко поднял на него серые, холодные, пустые глаза. — Чувствую. — пауза, — Но не при тебе.       Гарри замер, а потом медленно кивнул, отложив письмо на край стола, где когда-то стояли белые розы, какие она так любила. Розы, которые он менял каждый день, потому что знал: когда она войдёт, она заметит. Она всегда замечала такие вещи. Теперь ваза была пуста. — Она рискует всем: карьерой, репутацией, будущим.       Драко не сделал ничего того, что сделал бы любой другой на его месте — не стал бы оправдываться, объяснять, доказывать, что он этого не просил. — Я знаю, — два слова, но в них было столько, сколько не вместила бы ни одна проповедь. — Она делает это ради тебя. — Я знаю. — Ты этого заслуживаешь?       Гарри хотел услышать ответ. Ему было важно услышать ответ как человеку, который видел, как эта девушка плачет на холодном полу, как человеку, который держал её за руку, когда она теряла всё. — Нет, но она считает иначе.       Поттер хотел сказать что-то колкое, обвиняющее, что-то, что вернуло бы им обоим их прошлое, где Малфой был врагом, а Поттер — героем. Но слова застряли в горле, потому что он смотрел на этого человека и видел не Пожирателя смерти, школьного задиру или сына Люциуса. Он видел человека, который ждал. Так же, как та женщина из письма, как Гермиона, сидящая сейчас в своей квартире и смотрящая на дверь, хотя знает, что он не войдёт — не может, не имеет права.       Гарри передумал, взяв следующее письмо, и начал читать о лете, солнце, о том, как хорошо было бы посадить розы у крыльца, чтобы каждое утро начиналось с запаха жизни.       Драко слушал и смотрел в окно — туда, где за тяжёлыми портьерами угадывалась подъездная аллея, где когда-то она появлялась каждое утро уставшая, с папкой под мышкой, с улыбкой, которая была только для его. Он ждал, ждал так же, как та женщина из письма. Смотрел на дверь и надеялся, что она войдёт. Сейчас, вот прямо сейчас. Но дверь молчала.