1.3 Мужчины бывают разные

      Солнце жарило немилосердно, выжигая влагу из воздуха и из самой Рисы. Её привязали к одному из каменных столбов на центральной аллее, и теперь она стояла, зажатая между небом и раскалённой землёй, а почти на каждом соседнем столбе покачивались остатки тех, кто приходил до неё. Это были уже не люди, а высохшие оболочки, обтянутые потрескавшейся кожей, похожие на забытые вехи, отмечающие чужую веру. Мумии, не иначе. Ветер, горячий и сухой, лишь шевелил пыль у их ног, не принося облегчения.       Пот, выступавший крупными каплями, испарялся почти мгновенно, оставляя на коже тонкий, колючий налёт соли. Верёвки впились в запястья и рёбра так туго, что каждый вдох приходилось выцарапывать, преодолевая тугое давление. Зрение плыло, края поля зрения темнели, губы давно потрескались, а во рту пересохло так, что язык казался куском наждака. «То тону, то высыхаю, — подумала она с тихой, почти механической иронией. — Полумеры точно не моё.». Самоирония оставалась единственным щитом, который ещё не прогорел на этом солнцепёке. Она цеплялась за неё, как за последнюю нить, удерживающую рассудок от рассыпания.       Её взгляд, тяжёлый и затуманенный, упорно держался морского горизонта. Синяя, дрожащая в знойном мареве полоска воды казалась почти нереальной, но она была там — живая, дышащая, далёкая. Пожалуй, это был не самый плохой пейзаж для последних часов. Жрица распорядилась чётко и безжалостно: никому не подходить к столбу, ни капли воды, ни слова утешения. Страх разгневать небеса или посеять сомнения в народе оказался сильнее жалости. Риса не винила их. В мире, где засуха длилась двести лет, чуда не ждут — его выжигают из тех, кто его не принёс.       Она не боролась. Не кричала. Просто дышала, насколько позволяли верёвки, и считала в уме удары собственного сердца, пытаясь удержать ритм, пока тело медленно сдавалось. И пока глаза могли видеть воду, пока лёгкие ещё выдыхали раскалённый воздух, конец не наступал. А там, где есть конец, всегда есть чей-то чужой шаг навстречу.       Интересно, правда ли её спасёт принц? Судя по тому, как ей в последние дни везло на мужчин, куда приятнее было бы увидеть принцессу.       На дрожащем в знойном мареве горизонте проступила тёмная точка. Сначала она казалась легендарной фата-морганой, обманом перегретого воздуха, ниспосланным лишь для того, чтобы усыпить бдительность казнимой. Но точка росла, обретала чёткие очертания, тяжёлая и неумолимая. Это был корабль. Флаг разглядеть не получалось — зрение плыло, края сознания размывались, а тело уже почти не слушалось, готовое вот-вот отключиться.       К судну метнулись местные стражники, сжимая в руках копья и ржавые сабли, но их натиск рассыпался быстрее, чем она успела моргнуть. Они падали под смех нападавших, срубленные чьей-то отточенной точностью. С палубы сошли фигуры — стремительные, слаженные, прокладывающие путь сквозь ряды столбов прямо к ней.       Риса закрыла глаза, уронив подбородок на грудь. Шум боя стал глуше, отступил куда-то далеко, и ей показалось, что конец всё-таки наступил. Но из липкой, тяжёлой неги её вырвало прикосновение: огрубевшие, прохладные ладони осторожно коснулись её обожжённых солнцем щёк.       — Мелорин? Мелорин, вы живы? — Взволнованный мужской голос стал якорем, пригвоздившим её к реальности.       — Сам ты… мандарин, — даже смерть не может унять её острого языка. Верёвки лопнули, разрезанные чем-то острым, и она безвольно рухнула в чужие руки. Едва приоткрыла глаза, но в пересохшем взгляде зафиксировалась лишь белобрысая макушка.       — Ты принц? — Короткая фраза, на которую ушли почти все силы.       — Для вас, прекрасная леди, буду кем скажете, — ответил голос, и в нём прозвучало такое мурлыканье довольного кота, от которого у неё на мгновение ёкнуло где-то под рёбрами. С ней что, сейчас заигрывают? На краю смерти?       — Будь принцессой, — буркнула Риса, и на этой эпичной фразе она всё-таки решила, как истинная леди, уйти в темноту беспамятства.

***

      Сознание возвращалось не рывком, а медленно, вязко, как мёд, стекающий с ложки. Сначала — запах. Что-то тёплое, пряное, с нотками цитруса, горячего масла и старого, пропитанного морем дерева. Потом — звук: тихое поскрипывание балок, знакомый, почти ритмичный стук волн о борт, шипение чего-то на плите. И только затем — ощущение: грубая, но чистая ткань под щекой, прохлада влажного полотенца на лбу, чьи-то лёгкие, почти невесомые движения рядом.       Риса приоткрыла глаза. Мир плыл, но уже не от жара и обезвоживания, а от слабости, той самой, что приходит после долгого забытья. Над ней склонился силуэт — стройный, в тёмном костюме, со светлыми волосами, зачёсанными на один бок. Белобрысая макушка.       — О, прекрасная леди очнулась! — Голос прозвучал мягко, с той самой интонацией, от которой у неё ёкнуло ещё на берегу. — Не делайте резких движений, мелорин. Ваш организм пережил серьёзный стресс, и ему нужно время, чтобы прийти в себя.       Он протянул ей чашку. Не глиняную, не деревянную, а простую, эмалированную, с отбитым краем. Внутри плескалась тёплая жидкость цвета янтаря, пахнущая мёдом, имбирём и чем-то неуловимо цветочным.       — Это не яд, клянусь честью повара, — добавил он, заметив её настороженный взгляд. — Просто восстанавливающий отвар. Мёд, лимон, имбирь, мята и капля рома для тонуса. Идеально после перегрева и обезвоживания. А ещё… — он чуть понизил голос, — наш врач сказал добавить немного соли. Ваши почки наверняка уже молили о пощаде.       Риса взяла чашку. Пальцы дрожали, но она справилась. Первый глоток обжёг горло приятным теплом, второй — разлился по телу мягкой волной. Она выдохнула.       — Спасибо, — прошептала она, и голос наконец перестал скрипеть. — А вы… кто? Он замер на полуслове, затем рассмеялся — легко, искренне, без тени насмешки. И тут до Рисы дошло: это был тот самый мужчина, на чью задницу засматривались они с Джеки во время пары в университете.       — Для такой очаровательной дамы, как вы, я готов стать кем угодно. Но если говорить честно… — Он чуть наклонился, и в его голубых глазах вспыхнул тот самый огонёк, от которого у женщин, как она слышала, подкашиваются ноги. — Я всего лишь судовой повар. Кок. Моё имя Санджи. И моя главная миссия — кормить тех, кто в этом нуждается. Особенно если это прекрасные леди в беде.       Риса посмотрела на него чуть внимательнее. Светлые волосы, зачёсанные набок. Тонкие, сильные, уверенные, но нежные движения. За его спиной была раскрытая дверь в которой виднелась кухня: теснились полки с банками, медные кастрюли, связки сушёных трав. Камбуз. Маленький, тесный, пропахший морем и пряностями. За низким иллюминатором плескалась вода — не мутная, не тяжёлая, а живая, синяя, играющая на солнце.       — А где мы? — спросила она, оглядываясь. Она находилась в импровизированном медицинском кабинете. Баночки-скляночки, инструменты, растения и куча книг.       — На борту «Гоинг Мэри», — ответил Санджи, подливая ей ещё немного отвара. — Наш корабль. Вы в безопасности, мелорин. Те фанатики, что пытались вам навредить, больше не побеспокоят. Мы как раз проходили мимо вашего острова. Навигатор заметила дым от столбов… и капитан, как всегда, решил, что нельзя проплыть мимо.       Он протянул ей ещё одну чашку.       — Могу ли я узнать имя столь прелестного создания, что теперь украшает нашу Мэри?       Столь заискивающее поведение обескураживало девушку. Она села ровно и приняла из рук кока чашку. Её собственные дрожали.       — Меня зовут Риса. И не стоит льстить, я сейчас выгляжу хуже умертвия.       Она чуть не поперхнулась отваром, который собиралась выпить.       — Что вы такое говорите! Не смейте так плохо о себе думать! Вы женщина, и нет прекраснее вас никого на всем свете! Вы… вы идеал, вы…       Риса прервала его полный возмущения монолог торопливым высказыванием.       — Ты сказал, что я на корабле. Вы торговцы или солдаты?       Санджи громко рассмеялся.       — Нет, Риса-сан. Мы пираты. Вы проспали три дня, сейчас капитан и остальные разбираются с припасами и картой. Нам предстоит долгий путь, и скоро климат сменится на пустынный. Принцесса Виви уже изучает маршруты, а наш доктор готовит аптечку от тепловых ударов. Но вы не волнуйтесь. Они вернутся. А пока, — он подмигнул ей, и в этом жесте было столько искренней, почти детской непосредственности, что у неё невольно дрогнул уголок губ, — пока вы в моих руках. А это, поверьте, мадам, надёжнее любой крепости.       Риса посмотрела на него. На его светлые волосы, на уверенные руки, на глаза, в которых не было ни жалости, ни любопытства, ни расчёта. Только спокойная, профессиональная забота и та самая лёгкая, почти дерзкая насмешка, которая не обижала, а, наоборот, возвращала к жизни.       — Спасибо, Санджи, — сказала она тихо. — За отвар. И за… всё.       Он замер. Затем медленно, почти торжественно склонил голову.       — Для вас, мелорин, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та самая тихая, почти неуловимая нота, от которой у неё снова ёкнуло где-то под рёбрами. — Всегда. Да, к слову, это было спрятано у вас под поясом.       Санджи показал ей её шкатулку с картами. Девушка смогла лишь благодарно улыбнуться.       За иллюминатором раздался скрип снастей, где-то вдалеке прозвучал голос капитана, требующий обед, а в воздухе, смешиваясь с запахом специй и солёного ветра, повисла тишина. Та самая, после которой начинается не конец, а просто следующий день.