1.6 Бессонница до добра не доводит

      «Гоинг Мэри» ещё несколько дней была в плаванье, пока не достигла берегов Арабасты. За это время Риса успела сдружиться практически со всей командой мугивар. Исключение составлял Зоро, который придерживался тактики тотального игнора новенькой. Впрочем, девушка не имела ничего против: этот юноша заставлял чувствовать себя неуютно только одним лишь взглядом.       На корабле она чувствовала себя почти бесполезной, и эта мысль точила её изнутри, напоминая о привычке всегда быть нужной. В конце концов, она попыталась пробиться в камбуз, рассчитывая хотя бы почистить картофель или перебрать зелень. Санджи, увидев её в дверях, мгновенно забыл про сковороду, усадил её на единственный табурет, поставил перед ней тарелку с эклерами и произнёс с той самой непоколебимой убеждённостью, с которой капитаны отдают приказы: «Негоже прекрасным мелорин работать, вы созданы, чтобы наслаждаться». Риса замерла. Слово «мелорин» всё ещё звучало для неё чужеродно, но в его интонации не было насмешки, только та самая рыцарская слепота, которая принимает заботу за привилегию. Она медленно откусила кусок, почувствовала, как сладость тает на языке, и, не поднимая глаз, спросила ровно: «Созданы наслаждаться едой или чтобы наслаждались нами?». Воздух в камбузе дрогнул. Санджи поперхнулся, глаза расширились, а из носа мгновенно потекла тонкая струйка крови. Он замер, пытаясь сохранить достоинство, но провалился, судорожно хватая платок. Риса лишь чуть усмехнулась. Да, Виви и Нами действительно не баловали его вниманием, оставляя кока наедине с его же громкой романтикой. Но сейчас, когда он вытирал лицо, бормоча что-то, она поняла: здесь не нужно было быть полезной, чтобы быть принятой. Иногда достаточно было просто быть рядом.       Она пробовала помочь навигатору с расчётами, но быстро поняла: здешняя навигация не имеет ничего общего с известной ей математикой. Лог Пос, смена течений, поведение морских царей — всё это складывалось в живую систему, которую нельзя было вывести формулой или таблицей. Нами терпеливо показывала, как читать течения и считать угол наклона звёзд, но Риса лишь сбивала её с курса. Она тихо извинилась и отступила к борту, чувствуя, как привычная уверенность в собственной полезности рассыпается в прах.       О ремонтных работах она даже не заикалась. У неё был странный, почти мистический талант приводить в негодность всё, к чему прикасалась. Усопп убедился в этом лично, когда попросил её подержать один из своих экспериментальных зарядов. Стоило ей лишь неверно сжать медный корпус, как внутри щёлкнуло, и едкое облако перчёного дыма окутало палубу, заставив снайпера кашлять и бормотать что-то малоцензурное. Риса молча отряхивала сажу с рукавов, понимая, что лучше ей ни к чему не прикасаться.       Теперь, сидя между мандариновых деревьев со слезами на глазах и сопливым носом после такого финта ушами, она просто… думала. Навязчивая мысль о том, что всё происходящее она уже где-то видела или слышала, не оставляла её. Откуда же была та фотка, что показывала ей Джеки?       — А ты чего тут грустишь? Голодная? — рядом, нарушив все законы гравитации и границы личного пространства, плюхнулся капитан. — Я тоже. Тебя тоже Санджи с кухни выгнал?       — Почти. Он меня закормил десертами, когда я хотела ему помочь, — девушка рассмеялась в голос с шокированного лица Луффи.       — Он тебя накормил?! Так нечестно, ты точно ведьма!       Его обиженная гримаса была настолько нелепой и трогательной одновременно, что Риса не удержалась от второго приступа смеха. На этот раз смех вышел не нервным, а настоящим, сбрасывающим с души липкую плёнку стресса. Рядом с этим парнем всё невозможное вдруг становилось возможным благодаря той самой искренности, которая не требовала доказательств и не боялась ошибок. Но оно не отменяло другого, более глубокого осознания: он был ребёнком. Не в смысле возраста, а в смысле той самой незащищённой, жадной до жизни и любви непосредственности, которую мир ещё не успел сломать. И у Рисы, уставшей, напуганной, но всё ещё живой, рядом со всем этим невольно проснулось тихое, почти инстинктивное желание укрыть его от всего того, что ещё не знает, как больно бить. Усыновить его что ли?       — Слушай, Луффи, ты говорил, что хочешь стать Королем Пиратов, да?       — Ага, — он вытянул руку и сорвал несколько мандаринов. — Мы доберёмся до Ван Писа и осуществим наши мечты! И твою тоже!       Риса почувствовала, как губы онемели, а сердце провалилось куда-то в желудок. Ван Пис. Блядский случай. Она действительно попала в ту самую вселенную, которую Джеки годами называла своим культурным кодом?! Мозг, привыкший систематизировать информацию, лихорадочно перебирал файлы памяти. Что именно подруга рассказывала об этом мире? На поверхности всплывало только одно: бесконечные восторженные монологи о судовом коке, его кулинарном гении и, в частности, хвала его филею. Ну Джекс, ну негодяйка, не могла ли что ли что-то более важное рассказать?!       Как вообще можно было провалиться в аниме? Не в сон, не в галлюцинацию, а в чужой, нарисованный мир, где законы физики уступают место авторской воле, а реальность складывается в сюжеты, которые она ещё вчера считала вымыслом. Это то самое гребаное перерождение, о котором писали в каждом втором веб-романе азиатского происхождения?       «Ода безумен. Все мы существуем, только потому что Ода безумен» — голос Джеки разнесся в голове Рисы. Если Бог и был где-то рядом, то его имя, судя по всему, действительно звучало как Эйитиро Ода.       Кажется, Риса настолько выпала из реальности, что Луффи до неё не докричался и теперь тряс за плечи.       — Да всё-всё, тут я. Ты что-то сказал? — Она скинула его руки со своих плеч.       — Риса, тебе всё ещё нехорошо? Позвать Чоппера? Украсть мясо? — Он перечислял варианты с той самой безапелляционной серьёзностью, с которой решал вопросы выживания, не видя между ними принципиальной разницы.       Нет, он неисправим.       — Нет-нет, просто задумалась. Ты что-то спросил вроде?       — А можешь погадать, когда мы поймаем много мяса?       Девушка облегчённо выдохнула. Хоть что-то оставалось неизменным при переходе из мира в мир: всё то же человеческое, почти животное желание заглянуть за горизонт неизвестности. Она достала колоду из-за пазухи, пальцы привычно легли на потёртые края, и карты запели в её ладонях ровным, успокаивающим шуршанием.       — Ты же понимаешь, что они не показывают точное будущее? — спросила она, продолжая тасовать.       — Это как так?       — Если бы они давали абсолютные ответы, люди давно перестали бы принимать решения сами. Да и если бы карты никогда не врали, то все бы гадали, не думаешь?       — Я думал, для этого силы надо иметь.       — Только хорошее воображение.       Девушка стала раскладывать ряды карт прямо на досках палубы. Ветер трепал края бумаги, приходилось придерживать их, чтобы не улетели.       — Карты показывают только самый вероятный исход событий на данный момент. Но будущее, как и люди, непредсказуемы. Что будет дальше — не знают даже Боги.       — Боги? А, Бог, тот самый, про которого ты говорила за ужином?       — И про него тоже. Итак, — Риса склонилась над картами.

***

      Спас от бесконечного потока вопросов резинового мальчика появившийся Санджи.       — Риса-сан! Погадайте на нашу счастливую любовь! — Ну, или не спас.       На голову кока опустился кулак навигатора.       — Риса! Луффи! Мы приближаемся к Арабасте.       Рисе не нужно было повторять дважды. Она быстро, но без суеты сгребла карты в шкатулку, защёлкнула крышку и направилась к трапу. Ноги несли её на верхнюю палубу, туда, где ветер уже нёс в себе первые, сухие песчинки будущего побережья. Остров проступал из морской дымки не сразу, а будто проявлялся на старой фотоплёнке. Бледно-жёлтые скалы, выжженные солнцем, редкие пятна чахлой зелени у подножия утёсов и бесконечная, почти ослепительная кромка песка. Учитывая фамилию принцессы и обрывки её рассказов, сходство с Египтом было почти пугающим. Не метафорическим. Буквальным. Риса нахмурилась: Аменхотеп. Это имя тоже египетское. Как он связан с Арабастой?       Девушку невольно передёрнуло. Тяжёлый, почти непроизвольный выдох вырвался из груди, унося с собой последние крохи оптимизма. Ей совсем не хотелось вновь нырять в эту раскалённую печь. Тело, казалось бы, восстановилось, но внутри, где-то под рёбрами, поселилась тихая, перманентная усталость от солнца. Кожа до сих пор помнила ожоги верёвок, лёгкие — сухость пустынного ветра, а нервная система, пережившая утопление и казнь, реагировала на жару не бодростью, а глухим, почти животным желанием укрыться. В прохладный, влажный сумрак леса, к тихой реке, где вода не душит, а ласкает. Но море уже качало корабль в сторону песков, и отступать было некуда.       На её плечо легла ладонь Нами:       — Не бойся. Спасём Арабасту, потом займёмся тобой. Если, конечно, сама не передумаешь и не захочешь остаться.       Риса благодарно улыбнулась, чувствуя, как привычное напряжение в трапециях наконец начинает отпускать.       — Постараюсь не быть помехой.       Тычок в лоб пришёлся точно, но без злости.       — Ещё раз начнёшь себя обсирать, кину за борт или сдам дозору. Усекла? Задолбала уже твоя скромность.       Смех вырвался сам — не нервный, а лёгкий, сбрасывающий с плеч ещё один слой невидимой брони. Вокруг уже кипела подготовка к высадке, но тут, в суматохе сборов, всплыла деталь, которую в разговорах о возвращении как-то упустили: лица капитана, мечника, штурмана, снайпера и принцессы уже мелькали в донесениях Дозора и местных газетах.       Идя рядом с коком и оленем в шапке, Риса старательно подавляла улыбку, наблюдая, как остальные члены экипажа гуськом пробираются под парусиновым навесом, стараясь не привлекать внимания.       А капитан… как только берег показался на горизонте, Луффи исчез с палубы с той самой стремительностью, с которой появляется ураган. Теперь никто не имел понятия, куда именно направился капитан, но все были уверены: там, где Луффи, безусловно будет громко, хаотично и кто-то обязательно пострадает.       — Не переживай, он умеет за себя постоять, — бросил Усопп, заметив её беспокойный взгляд, метнувшийся к тому месту, где капитан в последний раз мелькнул соломенной шляпой. — К тому же, если он найдёт закусочную, мы услышим его.       Троица оставила друзей в относительно безопасном месте у причала и отправилась за покупками. Местный рынок раскинулся перед ними как настоящий восточный базар, где всё существовало вперемешку: пряные запахи специй и сладостей переплетались с яркими красками тканей, блеском украшений и глухим звоном белли. Воздух дрожал от жары, голосов торгующихся людей и криков зазывал, создавая ту самую густую, почти осязаемую атмосферу, в которой терялось ощущение времени.       Риса шла, стараясь не отставать от Санджи, который профессиональным взглядом оценивал качество продуктов, и Чоппера, который едва не помирал от жары. Её собственное внимание привлекли не товары, а люди: их движения, интонации, микровыражения лиц. Поведение жителей города разительно контрастировало с её прошлым опытом, ломая привычные представления о том, как должны вести себя люди. Хотя, если быть честной с собой, она никогда не пересекалась с восточной культурой, и, возможно, эта открытая, почти осязаемая страсть была не беспорядком, а их естественной атмосферой — просто чужой для её внутреннего порядка. Этот рынок был не просто местом торговли. Это был живой организм, который жил и дышал людьми.       В какой-то момент кок вдруг замер, его взгляд метнулся куда-то за прилавок с шелками, и он сорвался с места так стремительно, что воздух за ним лишь вздохнул. Восточные танцовщицы, чьи наряды оставляли воображению пугающе мало работы, оказались слишком сильным магнитом. Чоппер продержался недолго с Рисой: жара, густая пыль и внезапное осознание собственной уязвимости перед палящим солнцем быстро взяли своё. Девушка оставила его в тени, обещая потом зайти за ним. Риса осталась одна, сжимая в ладони тяжёлый кожаный кошелёк Нами. Кожа уже нагрелась от солнца, а внутри глухо позвякивали монеты. Почему у неё такое стойкое, почти физическое ощущение, что она снова оказалась в роли старшей сестры? И странно, но в этот раз это не давило. Скорее, заземляло. Как старая, разношенная обувь, которая уже не жмёт, а просто идёт в ногу с ритмом дороги.       Как не вовремя, в самый разгар чужого базара, в голове всплыли лица младших братьев и сестры. Смех, сбитые коленки, запах старой кухни и обещание вернуться, которое она так и не успела выполнить. Риса резко мотнула головой, отгоняя вязкую сладость воспоминаний. Сейчас было не время для сентиментальности. Слёзы не прокладывают путь через песок, а лишь высушивают и без того истощённые резервы. Она вернётся. Обязательно. Но сначала нужно было выжить.       Одежда — лёгкая, закрывающая шею и запястья, но не парусная. Обувь — с толстой подошвой, готовой к раскалённым дюнам. Плотные плащи, фляги, фильтры для воды, бинты, солнцезащитные мази. Каждый предмет ложился в корзину не как покупка, а как элемент выживания, проверенный внутренней логикой: что защитит от солнца, что удержит влагу, что спасёт от песка в глазах. Еду она оставила на Санджи. Кок, даже заворожённый местными красавицами, инстинктивно чувствовал разницу между капризом и стратегическим запасом. Провиант он возьмёт сам.       Когда список необходимого был исчерпан, ноги сами привели её к ряду, где воздух пах иначе. Не пылью и специями, а тяжёлым, сладковатым ароматом уда, сандала и чего-то цветочного, обволакивающего, как чужая тайна. Палатка торговца украшениями и духами выделялась на фоне грубых тканей и медной посуды: стеклянные флаконы ловили солнечные блики, серебряные браслеты тихонько позвякивали на ветру, а в зное висела почти осязаемая дымка чужой роскоши. Риса остановилась, чувствуя, как привычная, деловая собранность на мгновение даёт трещину. Она провела пальцем по краю деревянного прилавка, стряхивая невидимую пыль, и позволила себе выдохнуть. Всего на секунду.       Духи она любила. Дома у неё выстроилась целая батарея флаконов — в основном цветочных и фруктовых. Да, это были бюджетные аналоги культовых композиций, но какая разница, если аромат откликается? Здесь же всё пахло иначе: масляные основы, густые, вязкие, обволакивающие кожу тяжёлым, почти осязаемым шлейфом. Хотя если взять на память…       Она выбрала три крошечных пузырька — себе и девочкам. Цитрусовый для Нами, пряный для Виви, себе…       — Вот, возьмите, не пожалеете, — торговец протянул ей чёрный пузырёк.       Аромат раскрылся не сразу: сначала — тяжёлая ваниль и обжаренный кофе, потом — смола, перец и что-то металлическое, почти тревожное. Это был определённо Black Opium, но на восточный манер. Немного тяжелее, плотнее. Он отправился следом за прочими ароматами. Она уже хотела уходить, как бросила взгляд на золотые украшения, что лежали немного в стороне. Цепочки, подвески, кольца — всё лежало вперемешку, пока её внимание не остановилось на одном браслете. Он выбивался из общей массы: будто выкованный из латуни, нарочито небрежный, простой ободок, где один край завершался мордочкой лисицы, а другой — её же хвостом.       — Сколько? — Спросила Риса, протягивая украшение торговцу.       Старик отрицательно покачал головой, не отрывая взгляда от перебирания чёток.       — Не продаётся. Он лежит здесь для контраста, чтобы остальные изделия казались ценнее. Так уж заведено на базаре.       Он хотел добавить что-то ещё, но их разговор прервал чужой шаг. Риса краем глаза отметила нового посетителя: в отличие от местных, кутавшихся в ткани от солнца, он шёл с обнажённым торсом, а голову покрывала не чалма, а шляпа, отбрасывающая чёткую тень на переносицу. Она инстинктивно сделала шаг в сторону, освобождая пространство, и сделала вид, что углублённо разглядывает россыпь серебряных подвесок.       — Красивых женщин должны украшать красивые украшения, — произнёс мужчина. Голос прозвучал ровно, с той самой нарочитой театральностью, с которой обычно произносят заученные комплименты.       Риса прыснула от такого нелепого комментария и всё-таки подняла глаза на незнакомца. А он ничего такой: тёмные волосы, рассыпавшиеся под полями шляпы, лёгкая россыпь веснушек на переносице. И пресс, очерченный так отчётливо, что Риса невольно подумала — он вполне сошёлся бы за стиральную доску, если бы не был так уверен в собственной неотразимости. А ухмылка на его лице как раз и говорила о том, что её владелец был мега уверен в этой самой своей неотразимости.       — Как хорошо, что мне украшения ничего не должны.       Она аккуратно вернула браслет на полку, чувствуя, как прохладный металл на мгновение задержался на кончиках пальцев, и уже собиралась развернуться, когда в поле зрения попал развёрнутый лист плотной бумаги. На нём, выполненный грубым, но безошибочно узнаваемым штрихом, смотрел знакомый силуэт в соломенной шляпе. Взгляд задержался на долю секунды дольше, чем требовала обычная вежливость, и этого хватило. Мужчина, державший ориентировку, медленно перевёл глаза с бумаги на её лицо. Его пальцы, мозолистые и привыкшие к оружию, чуть приподняли лист.       — Знаешь его? — голос прозвучал ровно, без угрозы, но с той самой проверяющей интонацией, с которой допрашивают не свидетелей, а подозреваемых.       Наверное, она слишком быстро замотала головой, потому что ей явно не поверили.       — Нет, — выдохнула она, стараясь выровнять дыхание и опустить плечи, чтобы убрать лишнее напряжение. — Просто уже видела такие плакаты на стенах таверн. Простите, мне пора.       Она быстро затопала прочь от этой палатки. Ей надо было скинуть вещи накама, а потом, пока они переодеваются, пройтись за водой.

***

      — Санджи, это что такое? — Нами держала на оттянутых пальцах лоскут шёлка, больше напоминающий зубную нить, чем одежду, и смотрела на кока так, будто собиралась превратить его в пепел одним лишь взглядом.       — Надеюсь, ты не стащил эти тряпки с тех танцовщиц, ради которых сбежал от нас с Чоппером? — Риса осторожно развернула второй комплект, чувствуя, как тонкая ткань скользит по пальцам, почти не создавая сопротивления. В её голосе звучало не столько возмущение, сколько усталое недоумение человека, который уже перестал удивляться чужой слепоте к контексту.       Вид у Санжи был сияющий, почти вдохновенный.       — Как можно, Риса-сан! — Он прижал ладонь к груди, словно его только что несправедливо обвинили в преступлении против эстетики. — Девушки подсказали, что в такой жаре нужно носить как можно меньше, а эти фасоны идеально подчёркивают вашу…       — Ага, если хочешь обгореть, то в самый раз. А то, что они сидят на груди так, будто их кроили по меркам, — тоже местные мастерицы подсказали? — Риса подняла бровь, и в её интонации прозвучала та самая сухая ирония, которая обычно ставила точку в бессмысленных спорах.       — Я повар! Я замечаю мельчайшие детали! — воскликнул он, и его энтузиазм действительно угрожал оторвать его от земли.       — То есть ты целенаправленно разглядывал наши груди? — Нами уже не церемонилась. Её кулак сжался, костяшки побелели, и воздух вокруг неё наэлектризовался привычной, отработанной яростью.       Риса мягко, но уверенно перехватила запястье штурмана. Жест был спокойным, лишённым суеты, но достаточно твёрдым, чтобы остановить замах.       — Нами, не надо. Я уже купила нормальные балахоны. Лёгкие, закрывающие плечи и шею, но не парусные.       Санжи буквально сник; его плечи опустились, а в глазах мелькнула та самая трагедия, с которой обычно расстаются несбывшиеся мечты. Риса просто положила ладони ему на плечи — нежно, но возвращая в реальность.       — Не переживай, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Если приготовишь мне вергуны с корицей и сахарной пудрой, я, так и быть, надену этот наряд. И даже станцую для тебя. Обещаю.       Лицо кока мгновенно просветлело, трагедия сменилась вдохновением, а Риса, не дожидаясь ответа, поправила лямку сумки и вышла на улицу. Жара ударила в лицо, сухая и беспощадная, но теперь она была готова к ней. Ей нужна была вода. Она пока дойдёт до таверны, оплатит бочку, а там уже и остальные подойдут.       — А что такое вергуны? — спросил кок, но девушки уже рядом не было.       Таверна встретила её густым, тяжёлым воздухом, пропитанным запахом жареного мяса, дешёвого табака и пота. У дальней стены теснилась любопытная толпа, окружая нечто, уткнувшееся лицом прямо в широкую миску с остатками рагу. Риса остановилась в дверном проёме, оценивая обстановку привычным, отстранённым взглядом.       — Упился? — равнодушно спросила девушка у ближайшего человека.       — Да не, — мужчина пожал плечами, не отрывая глаз от зрелища. — Сидел, ел, да и рухнул. Похож, подох.       Неприятно, но не критично. У неё не было времени на чужие драмы. Она шагнула к стойке, где стоял трактирщик.       — Бочку воды.       — Двести белли, — буркнул он, уже скрываясь в подсобке.       Пока она ждала, взгляд скользнул обратно к «трупу». Риса нахмурилась. Опять он?! Перед ней явно был тот самый горе-ловелас, что пытался кадрить её у лавки с украшениями.       Она подошла ближе, наклонилась и двумя пальцами аккуратно нащупала пульс на его запястье. Ровный. Неожиданно этот чёрт поднял морду, всю испачканную в каше и… вытер его о подол балахона Рисы, оставляя жирный, липкий след.       — Простите, заснул, — как ни в чем не бывало ответил юноша и принялся снова за еду.       Воздух вокруг сгустился. Она просто выпрямилась, взяла кружку с каким-то пойлом, что стояла рядом и вылила его прямо на этого идиота. Крупные капли стекали по шляпе и барабанили по плечам незнакомца.       Он замер, медленно поднимая взгляд, и в его глазах впервые мелькнуло не развлечение, а холодный, оценивающий интерес. Видимо, никто до сего дня не осмеливался так с ним обходиться. Таверна притихла. Посетители, ещё секунду назад жадные до зрелища, мгновенно рассосались по углам, делая вид, что изучают узоры на потолке или вдруг обнаружили в своих кружках дно.       — Ваша бочка, — его глаза округлились, когда взгляд скользнул от мокрого пятна на полу к «покойнику», который вдруг зашевелился. — О, живой, что ли?       — Да, я реанимировала, — и откуда у неё столько злости взялось? Взглядом она была готова испепелять всё на своём пути.       Она отсчитала медные белли, оставив их на липкой от пойла доске стойки:       — Сюда придут парни, спросят бочку. Отдайте её им, пожалуйста, — она уже собралась уходить, как её схватили за запястье.       — Я настолько горяч для тебя? — В его голосе зазвучала та самая нарочитая, отшлифованная хрипотца, с которой обычно говорят мужчины, привыкшие, что их наглость принимают за обаяние. — Прости, но так это не исправить.       Риса скептично подняла бровь.       — Я просто проверяла, способно ли дешёвое пойло смыть столь же дешёвое бахвальство, — произнесла она ровно, не пытаясь вырвать руку, но и не смягчая тон. — А ещё думала, что ты, судя по манерам, давно привык к тому, что на тебя льют помои. Или я ошиблась?       Глаза мужчины как-то нехорошо сощурились, и он уже хотел что-то ответить, как дверь распахнулась с тяжёлым скрипом, и в проём первым вошёл не человек, а густой, едкий сигарный дым, тяжёлой волной накрывший столы у входа. Риса закашлялась, инстинктивно прикрывая лицо ладонью. Дым щекотал слизистую, оставляя на языке горький, смолистый привкус, который она ненавидела всей душой. Пальцы на её запястье всё ещё сжимались, и она попыталась вырваться, но хватка, казалось, только усилилась в ответ на её движение.       — Он вам докучает, мэм? — Голос прозвучал из дымной пелены ровный, низкий, с той самой бархатной хрипотцой, что обычно принадлежит мужчинам, которые неосознанно обольщают женщин просто своим существованием.       — Да! — Чёрт бы побрал её язык. — И ваша сигара тоже. Воздух здесь и так спёртый, нечего его дополнительно травить.       — Простите, — незнакомец шагнул вперёд, и его силуэт наконец проявился сквозь дым. Он коротко, почти небрежно затушил две сигары о деревянный косяк, оставляя на дереве чёрный ожог, и двинулся глубже в зал. — Надо же. Портгас Д. Эйс. Сам Огненный Кулак собственной персоной.       Хватка на запястье мгновенно ослабла. Риса не стала ждать приглашения: выдернула руку, поправила рукав и быстро шагнула к выходу, по пути бросив короткий взгляд на эту странную парочку. Какой-какой портсигар? Потом разберется. Поравнявшись с мужчиной в дыму, она невольно отметила деталь, которую сначала не разглядела: за его широкими плечами пряталась небольшая, почти нелепая в своей форме девушка с мечом на поясе, чьи глаза блестели напряжённым, почти щенячьим усердием за толстыми стеклами очков.       — Капитан Смокер! Прикажете брать? — Голос маленькой мечницы прозвучал звонко, с той самой рвущейся в бой готовностью, которая обычно предшествует лишней работе.       Капитан? Это кто-то из местных полицаев, как их там… морской дозор? Ещё лучше, просто класс. Под слоем дыма и грубой ткани угадывались широкие плечи и уверенная осанка, а волосы, пробивавшиеся из-под мехового воротника, были белыми, как свежевыпавший снег. Эстетически — безупречно. Жаль, что его лёгкие, судя по запаху, уже давно принесли себя в жертву этой пагубной привычке. Риса вздохнула. Без курения она бы, пожалуй, даже обратила внимание. А так — гуляй, Вася.       — Он вам не сделал ничего плохого? — Смокер проигнорировал рыбу-припевалу рядом с собой.       — Нет. Благодаря вам, — Риса мягко опустила ресницы, мгновенно включая тот самый режим белой овечки. — Просто напугал немного. Больше ничего.       Лицо Эйса в этот момент было бесценно — так примерно выглядел Луффи, когда обижался.       — Тогда не уходите далеко. Сейчас я арестую его, а потом надо будет взять у вас показания.       И вот почему ей кажется, что таким голосом приглашают в постель, а не на допрос. Прости, дорогой дымоход, но сегодня её лимит на мужское внимание исчерпан.       — Буду на улице, — мяукнула Риса и вышла наружу.       Улица встретила её ослепляющим солнцем и сухим, пыльным ветром. Она сделала всего два шага, как мир вдруг сместился. Что-то огромное, громкое и неумолимое неслось прямо на неё, срезая угол таверны с той самой безрассудной скоростью, которая была знакома ей только по одному человеку. Риса резко шарахнулась в сторону, едва не споткнувшись о порог, и в тот же миг мимо неё промелькнула знакомая соломенная шляпа и звонкий, счастливый голос.