Я постепенно забываю твоё лицо

Он сидит на подоконнике, свесив одну ногу, и крутит в пальцах красную газировку. Бутылка давно пуста, но он всё мнёт пластик, заставляя его жалобно хрустеть. В комнате тихо — непривычно, до звона в ушах. Обычно здесь всегда было шумно. Обычно здесь был Набнаб. — Ну и чё теперь? — Банбан спрашивает это у собственного отражения в тёмном окне, но ответа не получает. Он отбрасывает бутылку, и она с глухим стуком катится под стол. Он запрокидывает голову, упираясь затылком в холодное стекло, и смотрит в потолок. Тишина давит. Она какая-то… липкая, что ли. Как будто весь воздух в комнате заменили на патоку. И в этой патоке не хватает одного звука — привычного сопения из угла, где Набнаб обычно зарывался в свой чёрный худи, делая вид, что читает, хотя на самом деле просто ждал, когда Банбан начнёт доставать его очередной тупой шуткой. Банбан усмехается собственным мыслям, но усмешка выходит кривой. — Ну и ладно. Подумаешь. Я ж не маленький. Он закрывает глаза. Ему так хочется сейчас пройтись по нему, как по любимой идиотской игре: подойти сзади, дёрнуть за капюшон, проорать что-нибудь в ухо типа «С добрым утром, соня!» — и увидеть эту реакцию. Увидеть, как Набнаб сначала вздрагивает всем телом, потом медленно, очень медленно поворачивается. Как у него сужаются эти… как их… глаза. Банбан хмурится. Стоп. Он открывает глаза и садится ровно. В голове — странный, неприятный скрежет, будто пластинку заело. Он пытается представить Набнаба. Ну, просто взять и представить. Синий… всё синее… Он же синий весь. Волосы. Точно. Синие волосы. Длинные? Нет, у него же не длинные. Или… Банбан вскидывает руку и проводит пальцами по воздуху, пытаясь уловить длину. Набнаб всегда их стриг так, что… ну, не коротко, но и не как у него. До плеч? Нет. Банбан мотает головой. — Да ладно, блин, — бормочет он себе под нос, чувствуя, как в груди начинает зарождаться глухое раздражение. — Я ж тебя только вчера видел. Он спрыгивает с подоконника и начинает ходить по комнате. Ковёр глушит шаги, но от этого становится только хуже. Банбан трет переносицу, потом лоб, потом запускает пятерню в свои красные волосы, взъерошивая их окончательно. — Окей. Давай по порядку. Волосы. Синие. Синий цвет — это… это холодный. Как у… как у чего там? — он щелкает пальцами, пытаясь поймать ассоциацию, но она ускользает. Глаза. Глаза у Набнаба… Банбан замирает посреди комнаты. Он закрывает глаза, пытаясь вызвать в памяти этот взгляд. Взгляд исподлобья, когда Набнаб огрызается. Обычно он просто молчит, но иногда, если Банбан перегибал палку по-настоящему, Набнаб вскидывал голову и… — Чёрные, — шепчет Банбан с облегчением. — Точно. Чёрные. Как две… дыры. Как бездна. Злые такие. Он хлопает в ладоши, радуясь маленькой победе, но радость гаснет так же быстро, как и вспыхнула. Потому что, признав цвет, он понимает, что не может вспомнить форму. Разрез глаз. Были они круглыми? Или миндалевидными? Когда Набнаб замолкал после его шуток, он обычно отворачивался, и Банбан видел только его затылок. А когда тот огрызался… что было с его лицом? Банбан садится на пол, скрестив ноги, прямо посередине комнаты, и начинает перебирать варианты вслух, как мантру. Его голос звучит глупо и одиноко в пустой комнате. — У него лицо… ну, как у той женщины с "Спокойной, мне похуй", хотя если задуматься... Бля не... Помню, у него всегда вот так… — Банбан хмурится, максимально сдвигая брови к переносице и выпячивая губу. — Типа «я тут при чём, отстань от меня, Банбан». Но нет. Вроде не так. У него нос тоньше. Или нет? Нос… нос я помню? Блин, нос… Он же у него… ну, нормальный нос. Просто нос. Как у всех! Почему я думаю про его нос... Хотя губы у него не че такие... Только какие? Он откидывается назад, падая на спину, и смотрит в потолок. Руки раскинуты в стороны. В груди разрастается что-то липкое и противное. Не злость. Злость приходит быстро, но эту штуку он не узнаёт. Это что-то вроде… растерянности? Нет, не то. Беспомощности. Он, Банбан, который всегда может подколоть, поддеть, найти слабое место и надавить для шутки, вдруг не может собрать в голове образ единственного человека, который… который был всегда рядом. — Вариант второй, — продолжает он уже тише, обращаясь к люстре. — Может, он похож на того кота из интернета, который сидит в углу и смотрит, как все дурачатся. Хотя такого фото нету , только фурри, ебаные фурри... Но он типа такой… осуждающий, но ленивый. У Набнаба, когда он молчит, всегда такое лицо, будто он взвешивает, стоит ли вообще тратить на меня слова. Стоит ли вообще тратить на меня время. Сердце даёт болезненный толчок. Банбан прикусывает губу. — Да ну, глупости. Он же огрызается. Значит, стоит. Значит, помню я его лицо. Он снова садится. Теперь он перебирает детали как одержимый. Рот. Как он кривился, когда Банбан придумывал очередную тупую кличку. Брови. Как одна из них поднималась чуть выше другой, когда Набнаб не понимал, к чему ведёт его «друг» со своей дурацкой логикой. Скулы. У него вроде были скулы? Или лицо круглое? Он хмурится, пытаясь нащупать воображаемый контур руками. — Лицо… — тянет он, щурясь. — Оно… ну, оно его. Набнабовское. Я его знаю. Я же его вижу каждый… видел. Видел каждый день! Оно… оно такое… спокойное, пока я его не разозлю. А когда я злю его, оно становится… красным? Нет, не красным. Напряжённым. Сжатым. Как паук. Да! Как паук! У него лицо паука! — Банбан даже вскакивает от этого открытия, но тут же сникает. — Какое у паука лицо, идиот? Нет у паука лица, это ж насекомое. Та он от овоща один шаг. Он начинает смеяться, но смех получается нервным, рваным. Он запускает руки в волосы и тянет их, почти причиняя себе боль. В голове каша. Синий, чёрный, синий, чёрный. Банбан хватает со стола зеркальце (маленькое, круглое, которое он стащил у Набнаба в прошлый раз, чтобы корчить рожи) и смотрит на себя. Красные волосы, чёрные глаза. — А если я не помню его лицо… — шепчет он, глядя на своё отражение искажённым взглядом. — Если я не помню, как он выглядит… Может, я вообще ничего не помню? Может, мы не… — он зажёвывает губу, не давая мысли оформиться. Стекло в руке мелко дрожит. Он вспоминает, как хорошо было. Как они сидели на этой самой кухне, и он травил свои тупые байки, а Набнаб делал вид, что не слушает, но потом вдруг вставлял одно слово, одно единственное, которое переворачивало всю шутку с ног на голову, делая её в сто раз смешнее. Как он тянул Набнаба куда-то, где много людей, а тот упирался, но всё равно шёл, потому что шёл Банбан. Как он чувствовал этот тихий, устойчивый вес присутствия рядом. Человека, который выдерживал его. Которому не надо было объяснять, что «пошутить» — это не значит «сделать больно». Банбан медленно опускает зеркальце и смотрит на дверь. Там, за дверью, весь мир. А здесь, в этой комнате, осталась только эта… эта дыра. И чем больше он пытается нашарить в памяти лицо Набнаба, тем больше понимает, что никогда его не разглядывал. Он смотрел на него, но не в него. Он слышал его голос, чувствовал его настроение по тому, как скрипит стул или с какой силой захлопнулась дверь, но… лицо. Он внезапно осознаёт, что для него Набнаб никогда не был лицом. Набнаб — это реакция. Это удар локтем в бок, когда шутка слишком тупая. Это нарочито громкий вздох, когда Банбан входит в комнату. Это «заткнись, Банбан», сказанное таким тоном, что становится ясно — «не заткнись, продолжай». — Эй, — Банбан говорит это вслух, обращаясь к пустоте на диване, где Набнаб обычно сидел, свернувшись клубком. — А ты… ты вообще как выглядишь-то? Голос срывается. Банбан чувствует, как к горлу подкатывает ком. Он не плачет. Он вообще не плачет. Это просто… это просто бесит. Бесит, что он такой идиот, такой поверхностный болван, который мог упустить из виду что-то настолько важное. Что он помнит все тупые шутки, которые отпускал, но не помнит, как при этом менялось лицо того, для кого они предназначались. Он сидит на полу, обхватив колени руками, и раскачивается вперёд-назад. Красная газировка молчаливо подкатывается к его ноге. Банбан смотрит на неё и вдруг с силой пинает её ногой. Бутылка с глухим стуком врезается в стену. — Да пошло оно всё! — орёт он, и голос его звучит хрипло и зло. — Я вспомню! Я просто… я просто расслабиться должен! Он закрывает глаза и заставляет себя дышать. Медленно. Ровно. Он пытается убрать весь шум в голове. Все эти дурацкие варианты «кота», «паука». Он пытается просто почувствовать. Вспомнить не то, как это выглядело, а то, каково это было — быть рядом. Быть тем, кто может разозлить его одним словом. И быть тем, кто может вернуть его обратно, просто сдув соринку с плеча или сказав «да ладно тебе, это же я». Быть тем, кого Набнаб выбирал из всей толпы, потому что… потому что Банбан был громким и заметным, а Набнаб… Набнаб хотел быть замеченным только им. Банбан открывает глаза. В комнате по-прежнему тихо. Но теперь эта тишина не давит. Она… ждёт. — Ладно, — выдыхает он, поднимаясь на ноги. Колени дрожат, но он не обращает внимания. — Ладно. Допустим, лицо я не помню. Но я помню… как он пахнет. Стиральным порошком и чем-то горьким, типа… типа полыни. Я помню, как он злится. Я помню, как он смеётся. Редко, но так, что у меня самого рёбра трещат. Он подходит к двери и на мгновение замирает, положив руку на холодную ручку. — Я помню, что он есть. И этого… этого, блин, достаточно. Чтобы пойти и найти. Банбан распахивает дверь. В коридоре темно, но в конце, в кухне, горит свет. Он слышит едва уловимое позвякивание чашки. Кто-то там есть. Кто-то, кто всегда прячется от толпы. Банбан выдыхает, поправляет ворот своей красной кофты и, натянув на лицо самую дурацкую, самую провокационную ухмылку, на какую только способен, делает первый шаг. Лицо он вспомнит потом. Сейчас ему просто нужно увидеть его снова.