Фамилия

Измеряя страну в длину

Фонари натянули струну

Для флажолета

Дададу проснулся в холодном поту

Сколько девушек! Ну и ну

Если ему надо выбрать одну

Пусть будет эта

***

Это был тихий вечер в Королевстве-Отеле. Фиолетовые длинные волосы Королевы Баунселии мягко струились по плечам, когда она поправляла светло-фиолетовое платье, сидя в холле. Рядом, на диване, развалившись, сидели Тодстер и Джестор — обычные гости, но давно уже ставшие чем-то вроде шумных, но любимых племянников. Тодстер листал какой-то журнал, Джестор ковырялся зубочисткой во рту. — Ты сегодня какая-то задумчивая, — заметил Тодстер, не поднимая глаз. Баунселия слабо улыбнулась — той улыбкой, которая не касалась смеха. Она никогда не смеялась. Не могла. Если бы она рассмеялась, случилось бы самое ужасное. Она не уточняла, что именно, но её чёрные глаза каждый раз становились глубже, когда она об этом думала. — Просто… приснилось кое-что, — ответила она. — Фонари. Струны. Будто всю страну измеряют музыкой. Джестор фыркнул. — Сны — это к бессоннице. А бессонница — к деньгам, так мне говорила одна знакомая... Твоя пиявка, кстати, не приезжал? Баунселия не ответила. Она смотрела на дверь, за которой медленно угасал закат.

***

В это же время, за сотни километров, в своём холодном кабинете с чёрными стенами, очнулся Сэр Дададу. Он резко сел на постели, хватая ртом воздух. Чёрные волосы слиплись от пота, фиолетовые глаза за тёмными очками расширились. Галстук съехал набок, перчатки он забыл снять ещё вечером. — Сон… — прошептал он. Ему снились фонари. Сотни фонарей, натянувших струны от горизонта до горизонта, и он, Дададу, идёт по этим струнам как по канату. А внизу — девушки. Много. «Сколько девушек! Ну и ну!» — гремело у него в голове. И одна — в центре, в светло-фиолетовом, с чёрными глазами. Баунселия. Он вытер лицо. Встал. Подошёл к зеркалу. Гладко выбритое лицо выглядело усталым. Предприниматель, который хочет отнять власть у Серингиона, который самовлюблён и серьёзен, — сейчас он дрожал. — Если мне надо выбрать одну, пусть будет эта, — сказал он своему отражению. За окном его пентхауса горели редкие огни. Дети — непослушные, похожие на него как две капли воды — спали в соседней комнате. Он забрал их после ссоры. Но сейчас он думал не о них. Он думал о ней.

***

На следующее утро Дададу, одетый в свой неизменный чёрный пиджак, брюки, фиолетовый галстук и перчатки, вышел из дома. Он сел в машину с тонированными стёклами и приказал водителю: — В Королевство-Отель. По пути он сжимал в кармане кольцо. Обычное? Нет. С фиолетовым камнем — под цвет её глаз. Он вспоминал их расставание: громкое, с битьём посуды, с её тихими слезами. Он тогда сказал, что она слишком добрая. Что её «королевство» — просто отель, а она — не королева. А потом понял: именно это в ней и ценно. Баунселия в это время разливала чай Тодстеру и Джестеру. Тодстер отодвинул чашку: — Ты знаешь, что он едет? — Кто? — Дададу. Я видел его машину у моста. Сердце Баунселии пропустило удар. — Пусть приезжает. Я никого не выгоняю. Это моё правило. — Даже того, кто разбил тебе сердце? — спросил Джестер неожиданно мягко. Она промолчала. Через час чёрные лакированные туфли Дададу застучали по мраморному полу холла. Он шёл прямо, не глядя по сторонам, — только на неё. Баунселия стояла у стойки регистрации, её фиолетовые волосы были собраны в высокий хвост. — Дададу, — ровно сказала она. — Ты не бронировал номер. — Я приехал не за номером, — ответил он, и в его голосе впервые за много лет не было самолюбования. Была странная, колючая нежность. — Я приехал… за тобой. Тодстер поперхнулся чаем. — Что? — переспросила Баунселия. Дададу медленно, очень медленно, снял перчатку с правой руки. Потом левую. Положил их на стойку. Потом снял очки. Его фиолетовые глаза — точно такие же, как у их непослушных детей — смотрели на неё впервые без защиты. Она вздрогнула. — Я был дураком, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я перессорился с Серингионом из-за власти, которой никому не сдалась. Я ношусь со своей властью. Но проснулся в холодном поту, потому что мне снилась... Ты. Только ты. — Ты забрал детей, — сказала она. — Ты разбил мне сердце. Ты… — Я хочу, чтобы ты снова стала моей, — перебил он и вдруг — прямо в холле, при Тодстере и Джесторе — опустился на одно колено. Тишина. Джестор закрыл рот ладонью. Тодстер отставил чашку. — Я не могу, — прошептала Баунселия, и её чёрные глаза наполнились слезами. — Ты знаешь. Если это произойдёт снова — случится самое ужасное. Я не знаю, что именно. Но я боюсь. Дададу достал кольцо с фиолетовым камнем. — Тогда не соглашайся. Просто надень. Она стояла. Ветер из открытого окна шевелил подол её светло-фиолетового платья, в этом странном королевстве-отеле, которое она создала из доброты и одиночества, решалась её судьба. — Хорошо, я отказываю тебе, — прошептала она вдруг. И протянула руку. Дададу надел кольцо на её тонкий палец. Не поцеловал — знал, что не время. Встал. Посмотрел на неё сверху вниз. — Дети будут жить с нами. Я переезжаю в твой отель. К чёрту Серингиона, к чёрту империю. У меня есть ты. Она почти улыбнулась. Но не рассмеялась. Только тихо сказала: — Добро пожаловать в Королевство, Сэр Дададу. Тодстер и Джестер переглянулись. А потом Джестор не выдержал и громко, от души, захохотал — за себя, за них, за всю эту абсурдную, прекрасную жизнь, где фонари натягивают струны для флажолета, а две половинки сходятся снова, пусть и без смеха королевы. Баунселия только покачала головой и подумала: «Вот что самое ужасное случится. Я снова его люблю».

***

Швыряйте рис, пускайте в небо голубей

Дарите им комплект постельного белья

Налейте каждому компот, наклейте куклу на капот

У них тут новая семья

Ячейка общества, лишь паспорт

Выписан рецепт от одиночества

И у кого-то возле имени-отчества

Теперь фамилия его.