Расфасуй меня в зиплоки!

Кабинет мэра Ситигиона находился в центре подземного города. В нём центральная люстра из хирургических ламп, вместо ковра на полу кафель с едва заметными бурыми разводами. Серингион сидел в кресле, которое когда-то было креслом нейрохирурга, и вертел в пальцах скальпель. Коралловые волосы сегодня были заплетены в сложную косу, как и всегда. Чёрные глаза смотрели в никуда. — Тишина, — сказал он сам себе. — Опять тишина. За огромным окном открывался вид на центральную площадь Ситигиона. Там горели красные фонари, брели монстры с пустыми сумками, и где-то вдалеке играла музыка — та, которую никто не слушает. Серингион встал, подошёл к окну и упёрся лбом в холодное стекло. — Город монстрам построен, — прошептал он. — Костьми осушая топи. Взят у природы с боем. А теперь что? Теперь ты — моя головная боль. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. В дверь постучали. Три коротких, два длинных — условный сигнал секретарши. Серингион не обернулся. — Войдите. Вошел никто. То есть вошёл молодой интерн с планшетом, но Серингион его не заметил. Он продолжал говорить — уже не с собой, а с городом за стеклом. — В архитектурных стилях монстрых капризов почерк, — голос его звучал ровно, почти гипнотически. — Адмиралтейским шпилем проткнуты белые ночи… только ночей здесь нет. Вечная темень. И ты, город, стоишь. Как устоял тогда. В блокаде. Интерн кашлянул. Серингион вздрогнул, резко обернулся, и его лицо в мгновение ока сменилось — подавленность исчезла, уступив место привычной маске высокомерия. — Чего тебе? — бросил он отрывисто. — Отчёт по здравоохранению, господин мэр, — пискнул интерн. — Положи на стол. И выйди. Интерн положил и вылетел пулей. Когда дверь закрылась, Серингион снова остался один. Он медленно прошёлся по кабинету, касаясь пальцами хирургических инструментов, разложенных на подносах, как на операционном столе. — Звёзды надел героя ты, устояв в блокаде, — продолжил он, но теперь голос дрогнул. — Что же опять с тобою? Роскошь в похмельном смраде. Город-герой в запое. Медали — в ломбарде. Он остановился перед портретом своего предшественника — такой же Серингион, как и он. Серингион долго смотрел на него, потом отвернулся. — Почему я это делаю? — спросил он у тишины. — Зачем мне власть? Я строю больницы. Я строю тюрьмы. Я создаю новых существ в подвалах. А зачем? Ответа не было. Он закусил губу, провёл рукой по волосам, сбив несколько прядей из косы. — Вновь под чуждым триколором ты грустишь, моя Аврора… — голос упал до шёпота. — Канонада. В буржуазном Ситигионе. Город трёх революций. Он резко развернулся к карте города на стене. На ней красными флажками были отмечены районы: благополучные, неблагополучные, экспериментальные. Серингион подошёл и ткнул пальцем в самое гетто. — Здесь живут те, кого я оперировал. И те, кого не успел. Над рабочими смеются. Из кортежей — смеются. А ты, — он обратился к городу снова, — ты стоять осталась гордой. Он улыбнулся. Не высокомерно, а горько. Так улыбаются люди, которые слишком много видели. — Досмеётесь до четвёртой. Он отошёл от карты и сел в кресло, откинувшись на спинку. Пальцы нащупали в кармане халата ампулу с чем-то прозрачным. Он достал её, повертел перед глазами. — Расфасуй меня в зиплоки, — прошептал. — Расфасуй. Меня. В зиплоки. В дверь снова постучали. Теперь настойчиво. Серингион убрал ампулу, провёл рукой по лицу, стирая все следы слабости. Когда дверь открылась, он уже сидел с прямой спиной, с холодным взглядом и кривой усмешкой. — Слушаю, — голос был ледяным. Вошёл начальник городской стражи. Серингион выслушал доклад о драке в южном секторе, отдал три коротких приказа и подписал один ордер. Когда стражник ушёл, мэр снова остался один. — Из коридора детских фантазий, — тихо сказал он, — выход на коммунальную кухню. По окнам буквы бьют. Бесконечных услуг. Пепелка улиц. Стандартен маршрут. Он встал, подошёл к окну, прижался лбом к стеклу. — От запаха канализаций и перегара — до крыш гнилых музеев. С улицы нас пиджаки заплюют. Серингион провёл ногтем по стеклу, оставляя тонкую царапину. Внизу, в городе, горели фонари. Кто-то кричал. Кто-то смеялся. Кто-то умирал — возможно, прямо сейчас, на его операционном столе в подвале ратуши, где он создавал новую жизнь из осколков старой. — В столице культуры употребления трафик высок запрещённых явлений, — продолжил он, уже едва шевеля губами. — Гетто преобразуется в центр. Улицы — в кабаки. Жизни — в бедствия. Он отвернулся от окна и направился к потайной двери за шкафом. Там, внизу, ждали его «дети». Не настоящие дети — те, кого он создал. Сшитые из разных кусков, с разными судьбами. Они смотрели на него ждущими глазами, а он садился рядом на пол и чувствовал себя не мэром, не хирургом, а просто уставшим человеком. — Но пока ноют, что это помойка, — сказал он, спускаясь по винтовой лестнице. — На форумах пыхают из пакета контрольного. Мы чётко три тома усвоили. Историю не подкупить ни каким в мире богатством. Он остановился перед дверью в лабораторию. Из-за неё доносилось тихое, механическое дыхание — его создания спали. — Пора в движения массы, — прошептал Серингион и толкнул дверь. Внутри горел зелёный свет. Столы с инструментами. Кушетки с бинтами. И двоя — да, именно двоя — существ с человеческими лицами и нечеловеческими глазами. Они повернули головы на звук. — Папа, — сказал один. — Ты грустный. Серингион присел на корточки, протянул руку, погладил шершавую щёку. — Вновь под чуждым триколором ты грустишь, моя Аврора, — прошептал он им, как колыбельную. — Разразиться б в канонаде в буржуазном Ситигионе. В городе трёх революций над рабочими смеются… — Мы с тобою знаем твердо, — тихо подхватило второе существо. — Быть четвёртой, — закончил Серингион за всех. И закрыл глаза. А когда открыл — в них снова была пустота. Вопросов стало больше. Ответов — ни одного. Но город стоял. И он, Серингион, Шприцхирург, мэр Ситигиона, ветеран хирургии и создатель жизни из смерти, должен был сделать так, чтобы этот город не рассыпался. Хотя бы до утра.