У меня есть ты, у тебя есть я.

Рыжие волосы снова упали на лицо. Длинные, прямые, как щупальцы медузы, они свешивались с обеих сторон, заслоняя чёрные глаза. Стингер Флинн сидел на деревянном пирсе, в котором застряли тысячи мелких щепок, и смотрел на серую воду портового городка. Вместо песка под ногами была пыль и ржавые шурупы. Вместо волн — маслянистые разводы от проходящих барж. Он вздохнул. — Когда-нибудь, — сказал он пустоте, — я уеду на пляж. Белый песок. Пальмы. Чтобы никто не дёргал за локоть. На нём была пляжная рубашка — выцветшая, в крупную рыжую клетку, словно он специально надел цвет своих волос, чтобы слиться с собственным упрямством. Короткие шорты, сланцы на босу ногу. Все эти вещи были куплены три года назад для отпуска, который так и не случился. Стингер услышит всегда, Что он сам молчит. Это было правдой. Где-то вдалеке кричали чайки, переругивались грузчики, сигналил краболовный траулер. Но главный шум был внутри. Тот самый, о котором он никогда не говорил. Стингер молчал потому, что слова уже давно ничего не решали. Только добавляли вес к его ноше. Он соскучится — и он не заторчит. Он действительно скучал. Не по людям — по состоянию, когда можно выдохнуть. Но он не будет сидеть и жалеть себя. Не такой Флинн. Он мечтал о пляже, но вместо этого чинил сеть для местного рыбака, потому что у того болели руки. Стингер получит свое, и он получит что хочет. Не сегодня, но когда-нибудь он обязательно почувствует солёные брызги на лице, и никто не скажет ему: «Опять ты со своим пляжем». Он спасёт себя, если вдруг будет тонуть. Стингер знал это наверняка. Когда тебе 28 и ты выглядишь на сорок из-за тёмных кругов под глазами, когда ты тащишь на себе чужую лень и свой невысказанный гнев, ты учишься плавать раньше, чем ходить. Если он упадёт в эту грязную гавань, он выплывет. Медленно, тяжело, но выплывет. Не уснёт, если вдруг ему не уснуть. В этом не было ничего героического. Просто бессонница стала его постоянной спутницей. Он лежал на узкой кровати, волосы разметались по подушке, чёрные глаза смотрели в потолок, и он слушал, как в соседней комнате возится этот вечный двигатель по имени Банбан. Стингер резко тогда поднял голову. Краем глаза он уловил движение — Банбан снова копался в его рюкзаке. Рыжие волосы мгновенно закрыли обзор, и Стингер с ненавистью откинул их назад. Вот сейчас начнётся. Перепалка. Горячая, как пепел. — Руки убрал, — сказал он ровно, но в голосе уже закипал металл. — Я просто смотрел, — Банбан даже не обернулся. — Ты всегда просто смотришь, а потом что-то пропадает. — Вечно ты занудствуешь, Флинн. Отдохнул бы. На пляж съездил. Это была запрещённая территория. От воспоминаний Стингер резко встал, пирс качнулся. Волосы снова упали — он их не заплетал. Не потому, что не умел. А потому, что некому помочь. В детстве мать заплетала, потом никого не было. А самому не хотелось. Пусть лезут в глаза. Это его наказание за то, что он никого не подпустил. И тут Стингер замер. «Никого нет лучше тебя, Мой прекрасный, дорогой я.» Эти слова всплыли из самого глубокого слоя усталости. Он усмехнулся. Прекрасный? Дорогой? Он посмотрел на свои руки — грубые, с занозами. На рыжие спутанные пряди. Но внутри, где-то под всем этим грузом, жил тот самый «я», который не предавал. «У меня есть ты, у тебя есть я.» Стингер почувствовал, как горло сжалось. Восемь лет он носился с этим дурацким желанием — пляж, отдых, чтобы никто не трогал. Но дело было не в пляже. Дело было в праве хотеть. В праве быть одному, но не одиноким. Он с собою, даже если он убежит. Даже если он сядет на первый попавшийся поезд и уедет к чёрту на рога — его рыжие волосы будут с ним. Его чёрные глаза будут смотреть на мир с тем же спокойствием перед бурей. Даже если сможет и не сможет. Он не сможет заплести себе косу. Но он сможет построить плот. Или просто уйти пешком. Он с собою, когда он даже один на один. Стингер провёл ладонью по лицу. Потом медленно, с трудом, как старик, нагнулся к щели в пирсе, достал оттуда маленькую ракушку — никто не знал, как она там оказалась. Он сжал её в кулаке. Поскользнётся — и он себя поддержит. Он уже много раз поскальзывался. На обещаниях, на людях, на собственных словах. И каждый раз поддерживал сам себя, потому что рядом не было никого, кто бы не попросил взамен. Провинится — и он себя накажет. Наказание — это его вечный вид. Не заплетённые волосы. Не купленная пляжная одежда, которая уже выцвела. Наказание — это знать, что он мог бы быть счастливее, но выбрал безопасное одиночество. Поругается — и он извинится, помирится. С кем? С собой, конечно. Волосы упали в третий раз. Стингер не убрал их. И в последний раз, уже уходя с пирса, он добавил, глядя на своё отражение в тёмной воде: — Кто его никогда не обзовёт? Не обманет его и не наврёт? Кто его уведёт из темноты? Он поднял воротник рыжей рубашки. — Только я сам. А потом улыбнулся — первый раз за две недели. Мечта о пляже стала чуточку ближе. Не потому, что случилось чудо. А потому, что Стингер Флинн наконец понял: он не один. С ним всегда есть тот, кто вытащит его из любой темноты. И этот кто-то смотрит на него чёрными глазами из-под рыжей чёлки.