Это был не он

Разрывает сердце, как контракт

Ему нужен адвокат!

Если это любовь, почему он враг

Джестер убегает, Набналина давит газ до предела

Снова возбуждает дело

Своим раздетым телом

***

Воздух в квартире Набналины всегда был плотным. Не спертым, нет — в комнате царила стерильная чистота, пахло холодным жасмином и пылью от старых книг, которые она никогда не читала, а держала для антуража. Свет от торшера с темно-зеленым абажуром выхватывал из полумрака лишь центр круглого стола, застеленного черной бархатной скатертью. В этом свете карты, разбросанные по столу, казались не просто куском ламинированной бумаги, а окнами в другую вселенную. Джестер, чьи двухцветные кудри в этом освещении казались еще более нелепыми — ядовито-фиолетовый хаос и изумрудное безумие, — смотрел на свой расклад с выражением щенячьей обиды. Он снова проиграл. В пух и прах. — Ну как?! — его голос, обычно звонкий, сейчас звучал сдавленно. Он попытался сострить, чтобы сгладить горечь поражения: — У меня такое чувство, что эти карты лично с тобой в сговоре. У них, наверное, профсоюз против шутов. Набналина не улыбнулась. Она сидела напротив, прямая, как натянутая струна, в своем строгом черном платье с глухим воротником, контрастирующим с двумя задорными пучками волос, перехваченными лентами цвета бутылочного стекла. Её чёрные глаза, лишенные блеска, напоминали два омута, затянутых ряской. Она аккуратно сложила свои карты в идеальную стопку, даже не глядя на них. — Ты проиграл, — сказала она тихо. Её голос был вязким, как сироп, в котором утопают мухи. — Значит, желание. Джестер нервно хохотнул, откидываясь на спинку стула. Он был одет в мешковатую фиолетовую толстовку с зелеными лампасами, которая делала его похожим на сбежавшего из цирка клоуна, забывшего нанести грим. Он потер переносицу, на которой выступила легкая испарина. — Валяй, загадывай. Хочешь, чтобы я прошелся голым по коридору? Или позвонил в дверь соседки-старушки и сказал, что я из налоговой? — Нет, — оборвала она его поток дешевого балагана. — Сыграем еще. — Еще?! — Джестер даже подпрыгнул на месте. — Ты издеваешься? Моя удача сегодня белка заставляющая меня бухать. Играй сама с собой. Ты же любишь одиночество. Он хотел встать, схватить куртку и уйти к себе, где его ждала Киттизавр — единственное живое существо, которое не кривилось от его шуток. Ему нужно было побыть одному, переварить очередное унижение. Снова проиграл. Даже в карты. Даже ей. — Сядь, — в ее голосе появился тот самый металлический оттенок, который Джестер знал по их переписке. Тот тон, когда она просила денег, а когда он заикался, что у него только на корм кошке, скидывала фото. Фото, где черное платье валялось на полу, а ленты в волосах были распущены. — Ты не отыграл желание. Джестер замер. Его руки сейчас предательски дрожали. — Ладно, — выдохнул он, снова плюхаясь на стул. — Чего ты хочешь? Денег? Я тебе вчера последнее перевел, у меня даже на доставку пиццы нет... Она медленно провела кончиками пальцев по бархату скатерти, разглаживая несуществующую складку. В этой тишине было слышно, как за окном моросит дождь, стуча по жестяному подоконнику. — Я хочу, чтобы ты признался мне, — произнесла она, поднимая взгляд. В комнате стало холоднее на пару градусов. Джестер почувствовал, как липкий страх поднимается откуда-то из желудка к горлу. Нет, он, конечно, знал, о чем она говорит. Переписка. Долгие ночные сообщения, где она была его единственным слушателем, а он — её послушным исполнителем прихотей. Он думал, что это просто странная дружба. Он думал, что ей просто скучно. Он не был готов к тому, что это вылезет в реальность. — Признался? В чем? Что я безнадежен? — попытался он отшутиться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Что у меня две половинки волос разного цвета, потому что в парикмахерской перепутали краску? Это не секрет. — Ты знаешь в чем, — она не двигалась. Она была похожа на змею, которая уже заглотила добычу и теперь просто ждет, пока та перестанет дергаться. — Признайся. Это простое желание. Ты проиграл. Джестер вскочил. Стул с грохотом отъехал назад и ударился о книжный шкаф. — Простое?! Ты ненормальная! — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Я... Я не готов. Я не могу вот так, по щелчку. Пранки делаются не так! Он увидел в ее глазах что-то опасное. Это был не гнев. Это было предвкушение. Удовольствие от его паники. Он вдруг понял, что все эти вечера за картами, все переводы денег и молчаливые посиделки были лишь наживкой. И он проглотил её вместе с крючком. Не помня себя, Джестер рванулся к выходу. Схватив куртку и сбив по пути вешалку, он вылетел в сырой подъезд. Дверь за ним захлопнулась с глухим стуком, отрезая его от этого жасминового склепа.

***

Следующие дни превратились в пытку. Он забаррикадировался в своей захламленной квартире, задернул все шторы, чтобы даже уличные фонари не видели его позора. Киттизавр, ходила кругами и громко мяукала, требуя еды и внимания, но Джестер лишь гладил ее, глядя в потолок. Телефон вибрировал без остановки. Сначала просто сообщения: «Ты должен», «Признайся», «Ты проиграл в карты». Потом пошли угрозы: «Я расскажу всем, что произошло 11 августа», «Я расскажу, что на самом деле шутки тебе придумывает нейросеть». А потом... потом пошли фотографии. Джестер закрывал глаза ладонью, но видел их. Он видел, как черные волосы рассыпались по ее плечам, как зеленая лента скользила по ключице. На снимках она была горячей, живой, дышащей — полная противоположность той ледяной кукле, что сидела напротив него за карточным столом. У него разрывалось сердце. Он чувствовал себя голым перед ней, даже находясь за семью замками. Она знала его слабость: он хотел быть нужным. И она давала ему эту иллюзию, а теперь методично разрывала на части. «Я скину это всем нашим общим знакомым», — гласило последнее сообщение. — «Приходи сегодня. Отдай долг словами». И он пришел. Как приговоренный к казни.

***

Набналина стояла у окна, когда он вошел. Дождь закончился, и в черном мокром асфальте двора отражались редкие огни. На ней было другое платье — темно-зеленое, шелковое, оно струилось по ее фигуре, делая ее похожей на ожившее растение из ядовитого сада. — Ты до сих пор не отдал мне долг, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты трус, Джестер. Смеешься над другими, а сам боишься даже собственного голоса. Он стоял посреди комнаты, сжимая в руках мокрую от дождя куртку. Его волосы, обычно такие яркие и нелепые, сейчас потемнели от влаги и прилипли к вискам, делая его лицо старше и уязвимее. Он чувствовал себя именно так, как она хотела — нагим. Не физически, нет. Он чувствовал, что она видит насквозь его жалкие шутки, его пранки, его попытки доказать миру, что он чего-то стоит. Перед ней он был просто потерянным парнем с дурацкой прической и кошкой по имени Киттизавр. — Прекрати это, — прохрипел он. — Я отдам деньги. Заработаю и отдам. Прекрати слать мне... это всё. Это уже не смешно, Набналина. Она резко повернулась. На ее лице играла улыбка, от которой у Джестера по спине побежали мурашки размером с горох. — Деньги? Мне не нужны твои гроши. Мне нужно твое унижение. Твое признание. Скажи. Это. Вслух. Ссора началась мгновенно. Джестер кричал, что она чудовище, что она использует людей, как батарейки, высасывая из них жизнь. Он говорил, что за тихой водой и правда прячутся черти, и что она — самый страшный из них. Набналина парировала холодно и расчетливо, вспоминая каждую его жалкую шутку, каждый его провал, каждый раз, когда над ним смеялись за спиной, пока он пытался смешить. — Ты никто! — бросила она ему в лицо. — Ты клоун, который даже упасть смешно не может. Ты проиграл жизнь, а не только карты. И тогда Джестер сломался. Тонкая нить, на которой держалось его самообладание, лопнула с тихим, почти неслышным звоном. Все его попытки отшутиться, убежать, спрятаться за маской шута рухнули. Он шагнул к ней. Быстро, рвано, словно его толкнули в спину. Его руки сейчас вцепились в ее плечи с грубостью отчаяния. Она вздрогнула, но не отстранилась. Её черные глаза расширились — в них мелькнуло что-то похожее на испуганное любопытство. — Да! — выдохнул он ей прямо в губы. — Да, я люблю тебя, черт бы тебя побрал! Я люблю тебя, и ненавижу себя за это! И поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Это был акт капитуляции, последний выстрел в упор. Его мокрые губы впились в её сухие, сжатые. Пахло дождем, его страхом и её холодным жасмином. На мгновение ему показалось, что он чувствует ответное движение. Что ее губы расслабляются, что ее тело, напряженное как струна, подается ему навстречу. Это была секунда, за которую он успел представить глупую, идиотскую картинку: они вдвоем, он смешит ее, а она... Но потом ее ладони уперлись ему в грудь и толкнули. Сильно. Джестер отшатнулся, чуть не споткнувшись о край ковра. Он тяжело дышал, глядя на нее затуманенным взглядом. Его фиолетово-зеленые волосы торчали в разные стороны, делая его похожим на попугая, попавшего под ливень. Набналина вытерла губы тыльной стороной ладони. Её лицо не выражало ни отвращения, ни страсти. Только холодное удовлетворение. Она медленно, не сводя с него глаз, взяла со стола телефон. — Что ты делаешь? — голос Джестера дрогнул. — Звоню в полицию, — спокойно ответила она, набирая номер. Её пальцы порхали по экрану с ужасающей деловитостью. — Ты вломился ко мне и приставал. Мир для Джестера рухнул во второй раз за вечер. Первый раз — когда признался. Второй — когда осознал масштаб ловушки. — Стой! Стой, подожди! — он бросился к ней, пытаясь перехватить телефон. — Ты не можешь! Это не то! Ты сама просила! В короткой борьбе он выбил телефон у нее из рук. Аппарат упал на ковер, экран погас, но из динамика уже донеслись короткие гудки, а затем приглушенный голос диспетчера: «Служба спасения, назовите адрес...» Набналина не стала поднимать трубку. Она выпрямилась и посмотрела на него с выражением, от которого кровь застыла в жилах Джестера. Это было не злорадство. Это была скука вершителя судеб. — Ты — мой финал, Джестер, — произнесла она, и каждое слово падало тяжело, как могильная плита. — Все эти люди вокруг, они скучные, предсказуемые. А ты... ты яркий. Ты шумный. Ты должен был закончить мою скучную историю красиво. Мы бы сидели в этом свете лампы, пили чай, ты бы признался, я бы растаяла... Финал мелодрамы. Но ты испортил его. Ты убежал. Ты заставил меня охотиться. И теперь финал будет другим. — Ты сумасшедшая... — прошептал Джестер, пятясь к двери. — Ты всё придумала. Это не я! Это не я, слышишь? Мне пора. У меня... у меня кошка не кормлена. Он снова хотел бежать. Ноги сами несли его к выходу. Но тут тишину улицы разрезал вой сирены. Сначала далекий, едва различимый, он быстро нарастал, заполняя собой пространство между домами. Вой раздавался из открытого окна, куда врывался влажный ночной воздух. Джестер замер у порога. Он понял, что это конец. Соседи слышали крики. Она нажала кнопку быстрого вызова еще до того, как он выбил телефон. Бежать было некуда. Его загнали в угол. Набналина засмеялась. Впервые за всё время их странного знакомства Джестер услышал её смех. Это был не веселый девичий смех, а низкое, гортанное воркование, от которого мурашки бежали табунами. — Дурак, — сказала она ласково, почти нежно. — Беги, дурак. Но он не побежал. Вместо этого Джестер, чувствуя, как к горлу подступает комок тошноты и странного, извращенного триумфа, вернулся. Он подошел к ней вплотную. Сирены выли уже где-то за углом, отражаясь эхом от стен старого двора-колодца. Свет от торшера с зеленым абажуром дрожал. Он схватил ее за плечи, на этот раз грубее, без тени нежности. Она перестала смеяться, встретив его взгляд. В ее черных глазах плясали огоньки приближающихся красно-синих вспышек, льющихся с улицы сквозь незашторенное окно. Он поцеловал её снова. Этот поцелуй был долгим, горьким и отчаянным. Он вложил в него все часы одиночества, все обиды от тех, кто не смеялся над его шутками, всю ненависть к ее фотографиям и всю благодарность за то, что она хотя бы замечала его существование. Он чувствовал вкус ее помады и что-то соленое — то ли дождь с его собственных щек, то ли ее внезапные, непрошенные слезы. Сирены затихли. Хлопнула дверца внизу. Топот тяжелых ботинок по лестнице. Джестер оторвался от ее губ, тяжело дыша. Их лица были в сантиметре друг от друга. — Я ненавижу тебя, — сказал он, и его голос не дрожал. Это была последняя правда, которая у него осталась. — Всем сердцем ненавижу. Он поднял руку и большим пальцем, очень аккуратно, почти церемонно, стер с ее припухших губ следы своего поцелуя. Словно стирал последнюю улику, последнее доказательство того, что между ними что-то было, кроме долга и ненависти. В дверь забарабанили. Грубый мужской голос приказал открыть. Джестер посмотрел в последний раз в черные омуты ее глаз. Она молчала. Она смотрела на него, и на дне этих омутов больше не было чертей. Там была пустота. Он оттолкнул ее, развернулся и рванул к распахнутому окну. Путь к двери был отрезан. Окно выходило на пожарную лестницу. Не самый героический путь отступления, но это было в его стиле — сбежать через черный ход, оставляя позади себя только шум и разбитые надежды. Стук в дверь перешел в грохот ударов. Джестер перемахнул через подоконник, его фиолетово-зеленая макушка исчезла в темноте дождливой ночи. Он бежал по мокрому железу, а за спиной у него оставалась тихая комната с запахом жасмина и девушка, которая играла людьми, как картами, и всегда оставалась в выигрыше. Даже когда проигрывала.

***

Её мысли в перчатках

Его пульс в темноте

Это был не он

Он ушёл до сирен