Дома

Дома,

дома,

дома,

***

Вечер за окном был не просто вечером — это была прелюдия к ночи, той самой, которая топила город в розовом тумане. Не в нежно-розовом, а в густом, почти осязаемом, словно неон и фонари выжимали из темноты весь свет, окрашивая его в цвет малинового сиропа. Опила стояла у окна своей квартиры на двенадцатом этаже, и стекло отражало её фигуру: розово-фиолетовые волосы, туго заплетенные в высокий хвост, струились по спине, как знамя её дизайнерского «я». На ней было платье, которое она сама сшила неделю назад — секси-сарафан в тон её волосам, из мягкого, струящегося вискозы, с принтом: крошечные отпечатки детских ладошек, разбегающиеся по подолу, словно стайка розовых медуз. Платье сидело идеально, подчеркивая тонкую талию и плечи, открытые ровно настолько, чтобы казаться уязвимыми, но не доступными. Она должна была выйти. Город манил. Он целовал её на рандоме — то порывом ветра из приоткрытой форточки, то далёким басом музыки из бара на первом этаже, то голосами смеющихся компаний, которые тянулись к клубам. В месте под названием «Джин» сегодня была вечеринка. Опила знала об этом, потому что её подруга-бармен скинула сторис: диджей обещал ставить старое доброе. Она даже накрасилась: чёрные глаза, которые под определённым светом становились темно-красными, сейчас блестели от туши и сияли алым отражением лампы. Но она осталась дома. Почему? Она и сама не могла объяснить. Взгляд упал на связку ключей, лежащих на журнальном столике среди эскизов детских комбинезонов и пустых чашек. Семь ключей. Опила машинально взяла их в руки, перебирая один за другим: от квартиры, от родительской, от мастерской, от студии, от почтового ящика, от велосипедного замка… и седьмой, маленький, от шкатулки, где лежали первые выпавшие молочные зубы её племянника. Она пересчитала их дважды. Потом трижды. Потому что, если ключи на месте, значит, все её «дети» в безопасности: и эскизы, и племянник, и соседский мальчик, за которым она иногда присматривала. Ритуал успокаивал. Затем она перезвонила маме. Мама жила в соседнем районе, одна, и Опила звонила ей каждый вечер в 22:30. 22:32. Мама взяла трубку сонным голосом, поворчала про «воспитательница из тебя никакая, ты же не выходишь из дома, когда надо отдыхать», но Опила слышала в этом ворчании ту самую материнскую ноту, которую сама проецировала на весь мир. «Спокойной ночи, мамуль. Я дома, не волнуйся. Всё хорошо». Она врала про «хорошо»? Нет. Но сердце почему-то ныло.

***

А в это время в баре «Джин» свет пульсировал в такт биту. Несколько десятков мужчин в модных рубашках терлись у стойки. И тот парень. Тот самый, о котором Опила старалась не думать. Тарта стоял у края танцпола, сжимая в руке стакан с соком — алкоголь делал его ещё мягче, а мягче ему уже некуда было. Голубо-зеленые волосы были чуть растрепаны, одна прядь упала на лоб, и он то и дело смахивал её, нервно улыбаясь. Чёрные глаза в темноте бара вспыхивали глубокой синью, когда на него попадал луч со сцены. На нём был свободный льняной костюм болотного оттенка с нашивками в виде облаков и дождинок — Тарта шил сам, но в отличие от Опилы, его вещи всегда выглядели чуть небрежно, словно прощали своему хозяину его вечную рассеянность. Воспитатель детского сада, двадцать семь лет, добрый до собственной боли. За час до этого один из детей на утреннике — шустрый мальчик Ваня — назвал его «тряпкой», а потом обнял за шею и прошептал: «Ты лучший, дядь Тарта. Просто ты слишком добрый». Тарта пытался быть строже. Честно пытался. Купил даже книжку «Как установить границы», но она так и лежала непрочитанной — он забыл её в группе, и дети раскрасили обложку фломастерами. Теперь она была красивее. Диджей объявил трек. И в ту же секунду из динамиков полилось: «There’s a light… A certain kind of light…» — «To Love Somebody» Bee Gees. Медленная, тягучая, почти гипнотическая волна прошла по залу. Тарта замер. Он вдруг остро, до рези в груди, представил Опилу. Её волосы, её хвост, её вечное: «Ты опять позволил им сесть себе на голову?» — с притворной строгостью, за которой пряталась нежность. Они были знакомы, через общих знакомых дизайнеров. Но каждый раз, когда он видел её чёрные глаза, которые становились красными на свету, он чувствовал себя пятилетним мальчиком, впервые увидевшим радугу. И в этот момент — словно диджей знал нечто вселенское — Опила, сидя дома в своём идеальном секси-сарафане, вдруг резко подняла голову. В маленькой Bluetooth-колонке на кухне заиграл тот же трек. Она не включала плейлист. Колонка сама переключилась по случайности, когда она брала чашку. «Тарта», — одними губами сказала Опила. Сердце застучало. Гулко, неправильно, как в шестнадцать лет. Она посмотрела на дверь. На ключи. На телефон. В баре «Джин» сейчас танцуют. Там несколько десятков мужчин. И тот парень. Тот самый, с голубо-зелеными волосами и взглядом, который лечит и калечит одновременно. Бармен в баре, подруга Опилы, будто прочитав её мысли, отправила ей голосовое: «Эй, ты где? Твой Тарта здесь. Один. Грустит в углу. Я дала ему рома, хотя он не пьёт. Выпей залпом, говорю. Выпил. Теперь красный как рак. Приходи». Опила нервно рассмеялась. Стрелы Купидона, чёрт бы их побрал, были наточены в тот самый вечер, когда она впервые увидела, как Тарта успокаивает чужого ребёнку — не своему племяннику, а просто малышу в парке, у которого мама отошла на минуту. Он делал это так бережно, так трепетно, что у Опилы внутри всё перевернулось. Материнский инстинкт закричал: «Вот он. Твой ребёнок. Защищай. Люби. До конца жизни». А потом включился скверный характер: «Но он же слишком мягкий! Его раздавят! Придётся его спасать от всех! А это неудобно!». И вот теперь — любовь? По-любому. Всем могла бы быть для него. И идеальной няней для его будущих детей, и дизайнером, который сошьёт им самые красивые комбинезоны, и той, кто прижмёт его к груди и скажет: «Не бойся, я за нас обеих буду злой». Она встала. Подошла к вешалке. Сняла пальто. Посмотрела на своё отражение в зеркале прихожей: розово-фиолетовый хвост, темно-красные глаза в полумраке, сарафан, от которого у любого мужчины свело бы челюсть. Секунда. Две. Потом она аккуратно повесила пальто обратно. Села на пуфик. Пересчитала ключи. Семь штук. Перезвонила маме — та не взяла, уже спала. Написала бармену: «Передай ему, что я дома. И что завтра в 9:00 приду в его садик. Посмотрю, как он работает. И если кто-то из детей посмеет его обидеть, я устрою ад». Бармен прочитала сообщение, подняла глаза на Тарту, который уже почти засыпал на стойке, уронив голову на сложенные руки, и улыбнулась. А Опила выключила свет. Её город тонул в ночи, как в розовом тумане. Он манил, целовал, обещал. Но она осталась дома. Не потому, что боялась. А потому что поняла: настоящая любовь не начинается с «рандомного поцелуя». Она начинается с того, что ты пересчитываешь ключи, перезваниваешь маме и остаёшься дома — чтобы завтра прийти к нему, когда он будет меньше всего этого ждать. И взять его под свою опеку. Навсегда.

***

Дома.

Дома.

Дома.