Невеста

Ба-бац!

Резкий, хлесткий звук удара ладони по кнопке. Старый механический будильник, ржавый трофей с блошиного рынка, подпрыгнул на тумбочке, но смолчал — его время еще не пришло. Четыре пятьдесят семь. За окном — густая синь рассвета, смешанная с грязной зеленью вывески круглосуточной забегаловки на первом этаже. Набналина распахнула глаза мгновенно, словно и не спала вовсе. В черных глазах — ни капли утренней мути, только холодный, острый блеск воды в глубоком колодце. Тишина комнаты давила на уши, пока...

Клац!

Зубы сжаты так сильно, что мышцы на скулах, обтянутых бледной кожей, проступили каменными желваками. Челюсть выдержала. Конечно, выдержала. Она тренировала эту выдержку годами — слушая приторные советы коллег, глупое хихиканье соседок и, главное, его кривляния. Стон старых пружин кровати, когда она села, выпрямив спину идеально ровно. Пальцы ног коснулись холодного, крашеного пола. Ванная комната. Царство флаконов. Набналина не включала верхний свет, предпочитая желтоватое свечение лампочки над зеркалом, которое делало ее и без того бледное лицо похожим на фарфоровую маску. Щетки, пасты, духи и бусы. Здесь был порядок, который граничил с паранойей. Зубная щетка с черной щетиной стояла строго параллельно тюбику мятной пасты. Духи, тяжелые, с нотой горького зеленого мха и жасмина, стояли на кружевной салфетке. Она наносила запах медленно, почти ритуально: за мочку левого уха, в ямочку на запястье. Не для него. Это броня. Химическая защита от мира, который считает ее «тихой доброй девочкой с бантиками». Бусы — черный оникс, тяжелые и ледяные — легли на ключицы поверх темно-зеленого шелкового халата. Больше, чем спасают. Эти ритуалы спасали ее не от микробов, а от всепроникающей серости бытия, от ощущения, что она тонет в болоте, где единственным ярким пятном является неоновый клоун по имени Джестер. Она глянула на свое отражение. Два пучка волос, стянутых зелеными лентами, лежали на затылке тяжелыми глянцевыми змеями. «Чистый омут, — прошептала она своему отражению одними губами. — А в омуте, как известно, черти водятся». Здорово! Великолепно. Думала ли она так о своей жизни? Нет. Но в эти предрассветные минуты, когда город еще спал, она чувствовала себя хищником, который проснулся раньше добычи. Это было великолепно. Она подошла к окну. Там, внизу, двор, заваленный мусорными баками и припаркованными мотоциклами. Но её взгляд был устремлен не на помойку, а на горизонт, где небоскребы уже начинали отражать первый луч солнца. Бьётся за жизнь, за завтра. Она билась. Только никто не знал, какими методами. И стук ее сердца, ровный, ускорялся лишь в одном случае. И даже иногда за Джестера. Иногда — потому что большую часть времени ей хотелось его удавить. Задушить его фиолетово-зеленой косой, пока он пытается приклеить ее телефон к потолку на двухсторонний скотч. Но сейчас, в пять утра, глядя на дверь в спальню, она подумала о нем без привычной желчи. В конце концов, это её монстр. Её личный шут. И сегодня тот самый день, когда это знание приобретет новую, удушающе сладкую форму. Как бы Набналине повезло быть его невестой. Эта мысль всплыла в голове как заголовок дешевого бульварного романа. «Повезло». Она хмыкнула — звук, похожий на треск ломающегося льда. Из-за неплотно прикрытой двери донеслось тяжелое сопение вперемешку с тихим мурчанием. Киттизавр лежала на голове спящего Джестера. В комнате пахло вчерашним попкорном, пылью и его гелем для волос — приторным, фруктовым. Набналина бесшумно скользнула внутрь. Джестер спал, раскинувшись звездой поперек кровати, одеяло сползло на пол, открывая взору худое тело в дурацких трусах с рисунком джойстиков. Одна половина его кудрявых волос — ядовито-фиолетовая, другая — изумрудная — превратилась за ночь в воронье гнездо. На губах застыла идиотская полуулыбка. Даже во сне он выглядел так, будто только что неудачно пошутил и ждет реакции зала. — Вставай, клоун, — тихо сказала она, но в голосе прорезались стальные нотки. — Завтра мы идём тратить все свои, все мои деньги вместе. Завтра уже наступило. Он не проснулся. Он дернулся, издал звук и перевернулся на живот, зарывшись лицом в подушку. Через полчаса они сидели на кухне. Утро красило небо в тревожный оранжевый цвет. Воздух с завтрака плавит. Батареи жарили нещадно, несмотря на календарное лето. В открытую форточку врывался запах бензина и горелых тостов из соседней квартиры. Набналина, уже одетая в строгое черное платье с глухим воротом, аккуратно подносила ко рту ложечку обезжиренного йогурта. Её движения были скупы и точны. Джестер, в майке, пытался сделать то же самое, но у него это выходило как всегда — излишне театрально. Он загреб ложкой огромный комок йогурта, поднес к лицу, состроил глазки Киттизавру, сидящей на столе, и смачно шлепнул белую массу себе прямо на нос. — Блин! — провозгласил он, облизываясь, как довольный ретривер. — Набс, ну посмотри, я твой сладкий десерт! Вместо ответа она поджала губы и швырнула в него бумажной салфеткой. Салфетка, кувыркаясь в плавящемся от духоты воздухе, прилипла к йогурту на его носу. — Ты идиот, — констатировала она. — И я лучше стану диабетиком, чем ты будешь моим десертом! — Я думал, богомолам, это нравится, нет? Но знаешь твои деньги я трачу красиво, — парировал он, сдирая салфетку вместе с частью завтрака. В его черных глазах заплясали бесенята. Сегодня был день шопинга. День, когда она, тихая и незаметная Набналина, спускала накопления, которые ей присылал безымянный «друг по переписке», на своего шута. Для всех вокруг — она жертва, а он альфонс. На самом деле... это была их самая честная игра. Будильник сработает в пять. Это было условное время. Время окончания их перемирия. Они не говорили об этом вслух, но оба знали. Как только они купят последнюю запланированную вещь в торговом центре, Джестер исчезает. Но сначала был торговый центр. Огромный, стеклянный, пахнущий новой кожей и попкорном с карамелью. Набналина шла сквозь толпу, как призрак — никто не задевал ее плечом, никто не смотрел в глаза. Зато на Джестера пялились все. Он шел вразвалочку, его фиолетово-зеленые волосы сияли под галогеновыми лампами бутиков, он напевал себе под нос какую-то похабную песенку и постоянно норовил схватить ее за руку. В магазине дизайнерской обуви он встал на колени прямо посреди зала, держа в руках лакированные туфли на огромной платформе ценой в половину ее зарплаты. — Примерь, умоляю! Ты будешь в них как готическая принцесса, которая отравила всю королевскую семью! — Убери руки, — прошипела она, но ногу подала. Не с первого раза открываются тайны, а с тысячного рубля. Именно так. Когда он застегивал ремешок на ее щиколотке, его пальцы дрогнули. Он сделал это не как шут, забавляющийся с куклой, а как любовник. Впервые за утро искренне. Она посмотрела на его макушку сверху вниз. Вот она, разгадка их отношений. Не в криках и взаимных оскорблениях, которыми они осыпали друг друга вчера вечером («Ты бездарное ничтожество!» — «А ты ледяная стерва!»). А в этом секундном жесте, когда его пальцы, обычно сующие всем жвачку в волосы, вдруг становятся нежными. Но он тут же все испортил. Поймал ее взгляд, расплылся в дурацкой улыбке и высунул язык. — Ненавижу, — одними губами сказала Набналина. — Знаю, — весело прошептал он в ответ. — Поэтому и люблю. Домой они вернулись под вечер. Пакеты с тряпьем для него и туфлями для нее грудой лежали в прихожей. Солнце, садясь за крыши, окрасило комнату в цвет разбавленного вина. Набналина стояла у окна, все в том же платье. Джестер подошел сзади, обнял за талию. Он хотел поцеловать ее в шею, но его дыхание пахло съеденной на фудкорте чесночной лепешкой. Она дернула плечом. — Перестань. Ты делаешь это не искренне. — Я не умею иначе, Набс. Я же шут, — в его голосе на секунду исчезла привычная клоунада, обнажив пустоту, похожую на бездну в ее собственных глазах. — Я только и умею, что прикидываться. Она резко развернулась, схватила его за воротник футболки. Шелк ее платья зашуршал, зеленые ленты в волосах взметнулись. — Тогда ври лучше. Чтобы я поверила. Это была их обычная ссора-прелюдия. Яростная, полная укусов и шипения. «Я тебя ненавижу», — выдохнула она ему в губы. «Я тебя больше», — ответил он, и поцелуй, начавшийся как агрессия, вдруг стал сладким и жадным. Киттизавр, наблюдавшая за ними с комода, фыркнула и отвернулась к стене. Позже, когда они лежали в постели, в комнате было темно и тихо. Будильник сработает в пять. Но до пяти еще была целая ночь. Набналина лежала на спине, глядя в потолок. Джестер лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Его рука лежала на ее животе, но пальцы были расслаблены, не гладили. Это раздражало. Именно сейчас, когда внутри все дрожало от только что пережитой близости, ей хотелось, чтобы он погладил её. Просто молча. Без шуток. Она потянулась к его руке, накрыла своей ладонью. Но тут же убрала. В этом доме нежность была слабостью. Слабостью, которую они позволяли себе только в моменты самых жестоких ссор. Как бы Набналине повезло быть его невестой. Вот бы кто-нибудь из тех, кто считает ее тихой мышью, увидел эти мысли в её черной голове. Они бы ужаснулись. Потому что она думала не о белом платье и кольце. Она думала о том, как это удобно — официально владеть единственным человеком, который способен вывести её из ледяного оцепенения. Повесить на него ярлык «муж» и терзать его законно, каждую минуту, каждым вздохом. Она закрыла глаза. Завтра будет новый день. И она снова позволит ему взять деньги, которые ей присылает тот, другой, невидимый собеседник. И они пойдут тратить их. На абсурдные фиолетовые пиджаки и дорогую пахлаву. В пять утра будильник зазвонит. Она проснется от звука Ба-бац! — это Джестер врежется в дверной косяк, пытаясь бесшумно исчезнуть в предрассветном сумраке, оставив после себя только запах дешевого геля для волос. Набналина сожмет зубы. Клац! Они выдержат. И к вечеру он вернется. Потому что больше ему идти некуда. Всем плевать на шута, который шутит не смешно. Всем, кроме неё. И она будет ждать его, сидя в темноте, перебирая тяжелые черные бусы, и мысленно придумывая новую, еще более изощренную ссору, чтобы в конце концов снова упасть в эту проклятую кровать. В этом чистом, тихом омуте, кишащем чертями, они были созданы друг для друга.