Моторола

В отеле-королевство всегда пахло ванилью и старым деревом. Сама хозяйка, женщина лет тридцати с длинными фиолетовыми волосами, сегодня выглядела уставшей. Она сидела в холле на потертом диване из кашемира, который помнил лучшие времена, и рассеянно перебирала бусы, украшавшие её бледно-сиреневое платье. Вокруг действительно горело и плавилось. Нет, в прямом смысле пожара не было. Но за окнами разрывались сигналы нового времени: какие-то зумеры в странных штанах кричали про «брейнротов», в «Королевстве» третий день жил постоялец, который требовал убрать из номеров розетки («радиация, понимаете»), а на ресепшене разрывалась моторола — заляпанный экран, потрескивающий динамик. Баунселия пыталась угодить всем, и от этого её собственная душа шла пятнами, как старая ткань. — Я, наверное, уже старая, — тихо сказала она, глядя в никуда. — Ничего не успеваю. Всё бесит. Рядом с ней, развалившись в кресле, сидел Нойз. Сегодня на нём была удобная чёрная футболка с жёлтыми вставками, коричневые волосы чуть спадали на пирсинг в брови. Его глаза с голубоватым отливом смотрели спокойно. — Слушай сюда, — сказал он, подавшись вперёд. Голос у него был ровный, как бит перед первым куплетом. — Когда вокруг тебя что-то горит и плавится — никому не надо больше ничего говорить. Поняла? Никаких «простите, я сейчас», никаких «давайте я подстроюсь». Баунселия моргнула. Чёрные глаза расширились. — Но как же… — А так. Если что-то бесит — от этого надо избавляться. Пускай проходят мимо, озираясь, эти дураки. Не трать на них свои минуты, им просто завидно. Закроем их протесты — к чёрту, вопреки всему. Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, почти ласково: — Давай нарушим все дозволенные правила. Ты не старая. Ты — винтажная. Запомни. Баунселия растерянно улыбнулась, и эта улыбка была похожа на первый лучик сквозь грозу. — Ты представляешь, — сказала она доверительно. — Мне становится лучше, когда кто-то радуется, по доброму. А они смеются... Смеются по злобному, вроде как... — Кто? — Нойз скрестил руки на груди. — Зумеры? Их мир странный, это факт. Но ты выглядишь так клёво. Запомни это раз и навсегда. И правда: прямо сейчас, в этом мягком свете лампы, с блестящими бусами на старом кашемире, с моторолой в сумке, где экран был заплёван, она возила в той сумке леденцы для гостей, и они иногда таяли, Баунселия была прекрасна. Нойз почувствовал, как внутри что-то ёкнуло. Он думал о себе, что он позёр, что всё это — просто слова. Но когда она улыбнулась ему по-настоящему, его пульс участился так, что пришлось отвести глаза к потолку. Веки будто закатились куда-то к небу. — Я научу тебя, — сказал Нойз, беря её за руку. — Как уходить от разговоров про навязанную моду. Например, начинаешь говорить про погоду. Про изнурительно холодную. Даже летом. — Но сейчас июнь, — возразила королева. — Тем лучше. Они испугаются и уйдут. Он проговорил с ней почти час. О том, как отвлекать плохое настроение. О том, что никто не имеет права тыкать в её стиль. Он так заслонял её собой от этого странного зумерского мира, что даже Джестер и Тодстер, вышедшие за мороженым, переглянулись и решили не мешать. А Баунселия сидела, слушала и чувствовала, как внутри расправляются крылья. Лето — сто пудово — начинало пахнуть не горелой изоляцией, а свежестью. И когда Нойз замолчал, она встала, поправила платье и сказала просто: — Спасибо. Я, пожалуй, выгоню того постояльца с розетками. Нойз усмехнулся. Пирсинг на брови блеснул. — Вот это моя королева.