Камнем по голове

По горам пробирался

И улыбался

Но камень сорвался

В пропасть с горных вершин

***

Праздник в Ситигионе случался редко. Настолько редко, что жители подземного города, привыкшие к вечному сумраку, запаху канализации и редким выключениям красных фонарей, не сразу поняли, что происходит. А происходило нечто необычное: на центральной площади, у подножия старой водонапорной башни, которую местные в шутку называли «Адмиралтейским шпилем», установили сцену. Играла музыка — живая, с трубами и скрипками, что само по себе было чудом в городе, где большинство жителей с трудом помнили свои имена. Музыка звучала. Громко, на грани фальши, но задорно. Толпа ликовала. Монстры с мутными глазами покачивались в такт, обычные люди пили дешёвое пиво из пластиковых стаканов, а дети, те, что ещё оставались в Ситигионе, бегали между ног взрослых с бумажными флажками. И вот в этой ликующей толпе возник он. Никто не заметил, откуда он вышел. Сначала его просто не было — а потом он стал. Словно трещина на гладком стекле, которая появляется из ниоткуда и растёт. Монстр шёл как будто бы один. Толпа его не замечала — не потому, что скрывался, а потому, что люди подсознательно отводили взгляд. Зелёные волосы у корней уже отросшие до блондинистого — красить перестали три недели назад, когда сгорел склад с химией, ну или просто денег не было, чуть зеленоватая кожа, чёрные глаза без блеска. На нём был грязный плащ — когда-то чёрный, теперь скорее мышиный — и чёрный цилиндр, но цилиндр этот был так измят, что напоминал гармошку, на которую сел слон. И как-то странно на него смотрели местные собаки. Три дворняги с мокрой шерстью, которые обычно спали у мусорных баков, одновременно подняли головы. Уши прижались, хвосты поджались. Они не залаяли. Они просто смотрели — долго, не мигая — на приближающуюся фигуру. Монстр не обратил на них внимания. Он шёл, опустив голову, разглядывая трещины на асфальте. В правой руке он сжимал маску. Рыжую. Обезьянью. Он нёс её к празднику, потому что сегодня должен был быть спектакль. Маленький, уличный, никем не заказанный. Он готовил его три дня: чистил маску, подшивал прорехи на плаще, нашёл цилиндр в груде мусора и почти отбил его у одного зомби с амбициями. Он очень спешил. В город на праздник. В чёрном цилиндре, в наряде старинном. Старинный — потому что другой одежды у него не было. Он пробирался по горам — не настоящим горам, конечно, а грудам строительного мусора, которые в Ситигионе называли Северным хребтом. И улыбался. Да, он улыбался. Потому что сегодня всё должно было получиться. Люди испугаются, вздрогнут, потом засмеются нервно — и бросят ему несколько монет. А он купит краску. Новую. Зелёную. Но камень сорвался в пропасть с горных вершин. Он не заметил опасности. Он шёл, переступая через ржавые балки и битое стекло, когда под ногой хрустнула пластиковая панель — и сверху, с карниза брошенного здания, сорвался кусок бетона. Небольшой. С кулак. Но он упал прямо на макушку, прямо на цилиндр, смяв его окончательно. Монстр охнул. Потерял равновесие, выронил маску, упал на колено. В ушах зазвенело. — Проклятие, — прошипел он, поднимаясь. — Проклятие. Маска лежала в луже. Рыжая обезьяна улыбалась перекошенной пастью. Цилиндр превратился в бесформенный блин. А голова гудела так, будто внутри поселился злой барабанщик. Но он шёл дальше. Потому что праздник ждал. Потому что он всегда шёл дальше, даже когда ничего не получалось. И вот он вошёл в толпу. И сразу понял, что спектакля не будет. Цилиндр был смят в гармошку, плащ — грязный, а на затылке наливалась шишка размером с грецкий орех. Он выглядел не как загадочный пугатель прохожих, а как побитый клоун, которого выгнали из цирка за профнепригодность. Он шёл, себе под ноги глядел, а в кулаке сжимал маску, которая теперь казалась не страшной, а жалкой. И вдруг — кто-то крикнул. — Привет! Монстр поднял голову. Перед ним стояла девушка. Лет двадцати, с ярко-желтыми волосами настоящими, не крашеными, в белом платье, которое выглядело неуместно в Ситигионе как снег в аду. Она улыбалась. Широко. По-настоящему. — Повеселился б ты немножко в такой весёлый светлый день, — сказала она. — Как можно быть таким несчастным? Она не знала. Она просто видела парня с раздавленной шляпой и грязным плащом, который шлёпал по лужам, и ей стало жаль. Или любопытно. Или она была одним из тех редких людей, которые лезут ко всем подряд. Но для Монстра её слова стали ножом. Он остановился. Толпа вокруг гудела, музыка играла, кто-то смеялся, кто-то пил, а он стоял посреди всего этого и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёмное. Усталость. Горечь. Злость, которую он копил месяцами, пока красил волосы в ненавистный зелёный, пока спал в подворотнях, пока его никто не замечал — а теперь заметили, но только чтобы пожалеть. И он поднял взгляд. — Я всех замучить был бы рад, — сказал он злобным голосом, в котором не было ни капли театральности. Только правда. Кривая, болезненная, настоящая. — И оттого я так невесел. Девушка моргнула. Улыбка сползла с её лица. Она сделала шаг назад. Монстр сжал маску сильнее. Пальцы побелели. Рыжая обезьяна смотрела на него своей застывшей ухмылкой. — Я в маске рыжей обезьяны на праздник к вам попасть мечтал, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Когда б не камень окаянный, что мне на голову упал. Он замолчал. Девушка с жёлтыми волосами стояла, не зная, что сказать. Вокруг по-прежнему играла музыка, и никто, абсолютно никто не обратил внимания на разговор двоих на краю толпы. Монстр разжал пальцы. Маска упала в лужу. Он развернулся и пошёл прочь, не глядя на праздник, не глядя на людей, не глядя на собак, которые снова смотрели на него. В чёрном цилиндре, превратившемся в тряпку. В грязном плаще. С шишкой на затылке и зелёными волосами, у корней которых пробивался блондинистый — его настоящий цвет, которого он сам уже почти не помнил. Он уходил по горам обратно. По грудам мусора. Без улыбки. Камень сорвался в пропасть с горных вершин. И ничего уже нельзя было исправить. А праздник продолжался. Музыка звучала. Толпа ликовала. Никто не заметил, что ушёл один из них.

***

По горам пробирался

И улыбался

Но камень сорвался

В пропасть с горных вершин