Мокну под дождём

Каждую минуту мысли о ней

И этим измотан, словно в западне.

Думает всё гладко, а Фламбо не может иначе.

Ну ничего, дождь слезы спрячет.

***

Серое небо низко нависало над городом, когда Фламбо выходил из своей квартиры. Он проверил подарок в руках — аккуратно завернутую в жёлтую бумагу с синим бантом коробку. Внутри лежал старый, но бережно отреставрированный сборник математических головоломок, который он случайно нашёл в магазине. Продавщица сказала, что книге лет пятьдесят, но все задачи в ней — настоящие жемчужины. Фламбо тогда обрадовался так, будто сам решил пару задач из этого сборника, хотя на самом деле он не понял в них ни строчки. Но личико у него было такое милое, что продавщица даже сделала скидку. Он надеялся, что Банбалина оценит. Она любила точность, сложность, вызов. А Фламбо любил её. Любил так, что иногда ему казалось: его глупое сердце вот-вот разорвёт клетку грудной клетки и выпрыгнет, дрожа и истекая. Он не предупредил о визите. Хотел сделать сюрприз: войти, улыбнуться своей самой обезоруживающей улыбкой, вручить подарок и увидеть, как её чёрные глаза с розовыми тенями на мгновение смягчатся. Может быть, она даже похвалит его. Скажет «Спасибо, Фламбо» не раздражённым тоном учительницы, получившей очередную бездарную домашнюю работу, а чуть теплее. Он поднялся по лестнице к её двери, поправил свои синие вьющиеся волосы, которые намокли от мелкой мороси, и постучал. Дверь оказалась не заперта. Вообще не заперта. Это было странно — Банбалина не забывала закрываться никогда. Только не она. — Банбалина? — позвал он, приоткрывая дверь. — Я к тебе… я хотел… Он замер. Гостиная была залита мягким светом настольной лампы. На диване сидела Банбалина — её белые волосы сегодня распустились из привычного пучка, розовый бантик лежал на журнальном столике, а сама она смеялась. Смеялась так, как Фламбо не слышал никогда. Искренне, громко, откинув голову назад. Рядом с ней сидел Джамбо Джош. Зеленоволосый гигант в серой майке, которая едва сдерживала его мышцы, улыбался во весь рот. Он держал в своих огромных ладонях какой-то спортивный журнал и показывал что-то пальцем на развороте. Банбалина кивала, поправляя рубашку, и что-то живо комментировала. Фламбо не сразу понял, что именно его так ударило под дых. Не то, что Джамбо здесь. Не то, что они смеются. А то, как она смотрит на этого качка. Как будто он не просто большой и сильный, а… умный. Важный. «Но он тупой, — пронеслось в голове Фламбо. — Он тупее меня. В тысячу раз тупее. Я хотя бы головоломку купил. Он что купил? Протеиновый коктейль? Гантели?» Фламбо знал, что он не гений. Он тугодум. Ему нужно время, чтобы дать ответ. Но он старался. Ради неё он пытался понять хотя бы основы математики за девятый класс. А Джамбо? Джамбо, наверное, думает, что дробь — это когда штангу уронили. Однако Банбалина смотрела не на Фламбо. Она вообще его не заметила. И тогда он почувствовал это — обиду. Не ревность даже. Обиду. Холодную, липкую, как клей, который он однажды пролил на парту, а она выгнала его из класса за неряшливость. Он молча положил подарок на тумбочку у входа. Коробка издала тихий шорох. Банбалина не обернулась. Джамбо тоже. Они продолжили о чём-то говорить — кажется, о правильной технике приседаний. Фламбо выбежал. Его синие кеды гулко застучали по лестнице. На втором пролёте он споткнулся, едва не свернув шею, но удержался за перила. Дыхание сбилось. В горле встал ком. Он не плакал — ещё нет. Плакать на лестнице, где соседка снизу вечно слушает радио, а сосед сверху разводит кактусы, было стыдно. На улице его встретил дождь. Не тот мелкий и нудный, что был утром, а настоящий ливень. Тяжёлые капли били по лицу, по волосам, стекали за шиворот жёлтой кофты, которую он надел специально, чтобы составить ансамбль с подарком. Люди вокруг раскрывали зонты — синие, красные, чёрные в белый горошек. Кто-то пробежал мимо, пряча голову под газетой. Кто-то ругнулся, наступив в лужу. Фламбо зонта не имел. Он вообще никогда не брал зонт — вечно забывал, а когда вспоминал, то идти за ним было уже лень. Сейчас он подумал, что зонт был бы лишним. Холодная вода на щеках маскировала то, что он не хотел показывать миру. Он пошёл вдоль улицы. Фонари зажглись раньше времени из-за туч. Асфальт блестел, как зеркало, отражая размытые пятна света. Фламбо смотрел под ноги, но всё равно видел своё отражение в лужах — растрёпанного, с размазанной жёлтой помадой на губах, с синими волосами, слипшимися в сосульки. «Она знает, что она мне нравится, — думал он. — Знает же. Я говорил. Не прямыми словами, но… дарил цветы. Провожал до дома. Один раз даже стихи написал. Ужасные стихи, я знаю, но я старался. Она их прочитала и засмеялась. А я тогда подумал, что это был добрый смех. А теперь не знаю». Он представил, что происходит там, в её гостиной. Сейчас, когда он ушёл. Джамбо наверняка сказал что-то вроде «А, это тот пацан с синими кудряшками? Симпатичный, но дохлый». А Банбалина кивнёт или отмахнётся. Или, что ещё хуже, скажет: «Он просто ученик, ничего серьёзного». Они будут болтать дальше. О фитнесе. О математике? А может, о том, какой Джамбо сильный и заботливый. Какой подарок он ей сделает на следующий праздник. Штангу с бантиком? Или годовой абонемент в свой зал. И она обрадуется, потому что Банбалина любит порядок и дисциплину, а Джамбо — это дисциплина. Кулаками. Мышцами. Тупостью, которая почему-то кажется ей надёжной. Фламбо присел на скамейку. Мокрую, холодную, с облупившейся зелёной краской. Она стояла у небольшого сквера, где росли чахлые клёны, чьи листья уже давно смыло дождём. Он положил руки на колени и уставился на свои кеды. С них стекала вода. Из глаз тоже. «А что если они уже не просто сидят? — вдруг подумал он с ужасом. — Что если… нет. Не может быть. Она серьёзная. Она учительница. Но она же взрослая женщина, а он взрослый мужчина, и они одни…» Он сжал виски. Голова болела. От дождя, от мыслей, от несправедливости. Он ведь нравится ей? Ну хоть чуть-чуть? Когда он улыбается, она иногда прячет глаза. Когда он поправляет волосы, она замирает на секунду. Или ему это только кажется? Очередная капля скатилась по щеке. Или это была слеза. Фламбо уже не различал. — Здесь не слишком сухо, — сказал чей-то голос рядом. Фламбо вздрогнул и повернул голову. На скамейке, на самом краю, сидела Банбалина. Она была без зонта. Её белые волосы намокли, розовые тени расплылись вокруг глаз, делая взгляд ещё более пронзительным. Рубашка прилипла к плечам. В руке она держала его подарок — жёлтая бумага размокла, синий бант превратился в мокрую тряпочку. Она не смотрела на него. Смотрела вперёд, на дорогу, где машины шуршали шинами по лужам. — Ты забыл, — сказала она ровно. — Я выбежала за тобой, но ты бегаешь быстрее, чем думаешь. Фламбо молчал. Он боялся открыть рот, потому что оттуда мог вырваться всхлип или что-то ещё более унизительное. Дождь не стихал. Где-то вдалеке громыхнуло. — Это был Джош, — продолжила Банбалина всё тем же голосом, в котором Фламбо привык слышать раздражение, но сейчас в нём почему-то звучала усталость. — Он тренер. Мой тренер. Я хожу к нему в клуб три раза в неделю, потому что в моём возрасте уже нельзя запускать спину. Он проходил мимо и зашёл спросить насчёт пропуска. Оплата за следующий месяц. Вот и всё. Фламбо сглотнул. Горло саднило. — Я ничего не думал, — выдохнул он. — Просто… дождь. Я решил отдохнуть под дождём. Это приятно. Освежает. Банбалина резко повернулась к нему. Её мокрые волосы хлестнули по воздуху. Розовые тени размазались так, что делали её похожей на обиженного ребёнка, а не на раздражённую учительницу. — Не ври мне, — сказала она тихо, но твёрдо. — И себе не ври. Ты видел нас и убежал. Я видела твоё лицо. Я не дура, Фламбо. Он не выдержал. Губы задрожали. Жёлтая помада давно смылась, и теперь его рот был просто бледным и несчастным. — Ты всегда холодна со мной, — прошептал он. — Ты знаешь, что я к тебе чувствую. А ты… ты даже не… ты никогда… — Что никогда? — перебила она. — Не улыбалась тебе? Не смотрела в твою сторону? Фламбо, я твоя учительница. Или была. Уже не совсем, но… чёрт возьми, я не могу быть твоей девушкой прямо в классе у доски. — А теперь? — спросил он, поднимая на неё мокрые чёрные глаза, которые блестели так же сильно, как фонари в лужах. Банбалина замолчала. Дождь шумел. Люди проходили мимо, ускоряя шаг, но никто не смотрел на них — на парня с синими волосами и девушку с размазанной косметикой, сидящих под ливнем на ржавой скамейке. Она вздохнула. Шумно, не как учительница, а как обычная уставшая женщина. — Ты такой глупый, — сказала она без злости. — Тугодум несчастный. Ты не знаешь самого главного. — Чего? — прошептал Фламбо. И тогда она наклонилась к нему. Её губы коснулись его губ. Холодные от дождя, неуверенные на мгновение, но потом ставшие твёрже. Банбалина поцеловала его. Не как учительница. А как та, кто бежала под дождём следом за дураком. Фламбо не отстранился. Его глаза закрылись сами собой. Руки, мокрые и дрожащие, поднялись, чтобы коснуться её плеч, но он не решился — вдруг это сон, вдруг она исчезнет, как исчезают отражения в лужах, если шагнуть слишком резко. Но она не исчезла. Когда они отстранились, Банбалина вытерла губы тыльной стороной ладони и усмехнулась. Фламбо улыбнулся. И почувствовал, что дождь уже не кажется таким холодным. А подарок — мокрая, размякшая коробка — лежал у неё на коленях, и она не выпускала его из рук.

***

Думает о фразах, как о ружье.

Банбалина ведь и не знает, как больно ему.

Слышать не хочет, как им хорошо вдвоём.

Уж лучше будет мокнуть.