Быть праведной женой

Он красив, умён, богат и очень любит себя

Я верю также сильно сможет полюбить и меня

Я буду верной и покорной, будто ласковый пёс

Не задавать лишних вопросов и в дела совать нос

***

Свадебная церемония проходила в старом загородном особняке Дададу, который больше походил на холодный музей, чем на дом. Свет лился сквозь высокие витражные окна, окрашивая мраморный пол в фиолетовые и черные тона — цвета её и его глаз. Баунселия стояла напротив него, чувствуя, как тяжесть кружевного платья давит на плечи. Она смотрела на его безупречный профиль, на черные очки, скрывающие его душу, и молилась, чтобы он не увидел её страха. Священник, нанятый за большие деньги, чтобы не задавать лишних вопросов, монотонно бубнил текст. Но именно сейчас слова обрели вес. — Клянешься ли ты любить его в богатстве и бедности, особенно в бедности? — голос эхом отражался от сводов. Баунселия сглотнула. Она знала, что никакой бедности не будет, но слово «особенно» было вставлено по настоянию Дададу. Ему нравилось напоминать ей, кто здесь добытчик. — Прощать, если он разделит ложе с другими женщинами? — продолжал священник. Она вздрогнула, но заставила себя улыбнуться. Она видела, как напряглись его пальцы в фиолетовых перчатках. Он ждал её ответа. — И терпеливо принимать его праведный гнев? — Клянусь, — прошептала она, глядя в пол, — пока смерть не разлучит нас. Дададу довольно кивнул. Он не слышал в её голосе дрожи, он слышал лишь согласие. Он видел в ней идеальный аксессуар — красивый, покорный и благодарный.

***

Прошло пять лет.

Жизнь Баунселии превратилась в рутину, описанную ею самой в горьких строках, которые она записывала по ночам в старую тетрадь, пряча её под матрасом. Она сидела за огромным дубовым столом в гостиной, разбирая счета. Он говорил, что это её долг — «отчитываться по чекам», словно она была бухгалтером, а не женой. На столе лежала стопка квитанций, рядом стояла чашка остывшего какао. Рядом с документами она заметила чек из ювелирного салона на внушительную сумму, датированный вчерашним днём. «Интересно, для кого? — горько усмехнулась она, но тут же одернула себя. — Не задавать лишних вопросов». В комнату с грохотом ворвались дети. Два мальчугана с чёрными вихрами и фиолетовыми глазами (точно отец) носились по паркету. — Мама! Мама! Мы играем в «Сэра Дададу»! Я — главный! — кричал старший, размахивая игрушечным мечом. — А я принёс тебе счёт за электричество! Плати! — вторил младший, бросая ей в лицо смятую бумажку. — Дети, тише, прошу вас, — мягко, но устало попросила она. — Ваш отец на работе, он не любит шума. Но они не слушались. Они никогда её не слушались. Слишком похожи на отца — самовлюбленные и дерзкие. Она обняла их, пытаясь прижать к себе, чтобы они успокоились, но они вырвались и убежали, оставив её в тишине. Баунселия подошла к зеркалу. На её бледной коже, на предплечье, проступал лиловый синяк. Она помнила вчерашний вечер. Дададу вернулся поздно, от него пахло чужими духами. Она робко спросила, где он был. Его «праведный гнев» обрушился на неё мгновенно. Он схватил её за руку, сжав так сильно, что хрустнули кости, и прошипел: «Ты просто дура, Баунселия. У тебя не хватает ума понять, что я работаю. Это ради тебя. Ради детей. А ты смеешь подозревать?» Она опустила рукав. «В синяках на своей коже виновата сама, — повторила она про себя его слова. И ведь она верила в это. — Конечно, он абсолютно тут прав. Как я могу поспорить с парнем, из чьего я ребра?». Она чувствовала себя не женой, а собственностью. Его вещью. И она боялась. Боялась, что если он уйдет, она останется ни с чем. Что, кроме мужа, она никому не нужна.

***

Было три часа ночи. Особняк погрузился в темноту. Дададу спал на кровати из красного дерева, его черные очки по привычке лежали на тумбочке. Фиолетовые глаза были закрыты. Он выглядел мирно, почти по-человечески. Баунселия не спала. Она вглядывалась в темноту, прислушиваясь к звукам. И тут снизу, с первого этажа, донесся звон — кто-то уронил посуду. Затем скрип половицы. У неё перехватило дыхание, но внутри разлилось странное спокойствие. Она подошла к кровати, потрясла мужа за плечо. Её голос дрожал от нервного возбуждения, но не от страха, а от предвкушения. — Милый-милый, просыпайся. В нашем доме кто-то бродит. Дададу застонал, не открывая глаз. — Посмотри подвал, пожалуйста. Хоть устал ты на работе. Ну мне правда очень страшно. Это вор или убийца? — она говорила быстро, тараторя, показывая в сторону двери. — Слышишь, как звенит посуда и гуляет половица? Он резко открыл глаза, натянул очки и встал. Он был зол. Он был смертельно уставшим и раздражённым, что его разбудила какая-то ерунда. — Ты меня слышишь? — рявкнул он, нависая над ней. — Я с работы тащу этот дом, а ты будишь меня из-за крысы? Ты такая же никчёмная, как и твоя мать! Он оттолкнул её с дороги и вышел в коридор. Схватившись за перила, тяжело ступая по деревянной лестнице, он начал спускаться вниз, к подвалу. Баунселия стояла наверху. Она смотрела на его спину, на идеально выглаженный пиджак, на фиолетовый галстук, который она сама ему подарила на первую годовщину. В её голове пронеслась вся её жизнь. «Быть порядочной женой. Не затмевать его эго. Быть порядочной женой. Закрыв глаза на измены… Мне уже так надоело». Она сделала шаг за ним. Её мягкие домашние туфельки бесшумно ступали по ковру. — Ты там слышишь? — крикнул он, хоть она была сзади. — Никого нет! И тут он поскользнулся. Нет, он не поскользнулся. Он почувствовал сильный, резкий толчок в спину, меж лопаток. Его ноги потеряли опору, руки судорожно взметнулись в воздух, пытаясь ухватиться за перила, но было поздно. Баунселия стояла на верхней ступеньке, вытянув вперед руки. Её лицо было абсолютно спокойным, почти безучастным. Она смотрела, как её муж, Сэр Дададу, владелец огромного состояния, любовник многих женщин и тиран для одной, кубарем летит вниз. Его голова с глухим стуком ударилась о каменный пол подвала. Чёрные очки отлетели в сторону, разбившись вдребезги. Он захрипел, пытаясь вздохнуть. Его грудь поднималась и опускалась, сквозь разбитые губы сочилась кровь. Баунселия медленно, словно во сне, спустилась по лестнице. Она подошла к нему, наклонилась, и её длинные фиолетовые волосы упали на его лицо. — Ах! Боже, милый. Извини, но я специально тебя с лестницы столкнула, — прошептала она ласково, как будто признавалась в любви. — Будто что-то напугало. Его глаза, лишённые очков, смотрели на неё с ужасом и неверием. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался лишь булькающий хрип. — Что? Хрипишь? Подать водички? — она улыбнулась. Достала из кармана маленький пузырёк, который приготовила заранее. — Кстати, в ней 2 грамма яда. Она приподняла его голову, заставила разжать зубы и аккуратно влила мутную жидкость. Его тело дернулось, глаза закатились, и он затих. Он был мёртв.

***

Баунселия села прямо на холодный пол подвала, обняв колени. Свет из коридора падал на лицо Дададу, делая его серым и обыденным. Без чёрных очков он был просто мужчиной. Смертным. Она посмотрела на свои руки — они дрожали. Но внутри не было ни капли раскаяния. Только пустота и странная легкость. — На кого ж меня покинул? — прошептала она, обращаясь к его безжизненному телу. — Ты же клялся мне навечно. Обещал всегда быть рядом. А в итоге жизнь конечна. Она встала, поправила своё светло-фиолетовое платье, стряхнула невидимую пыль. Наверху, в детской, плакал младший сын. Теперь он был похож на отца не только внешне, но и сиротством. Баунселия вздохнула и начала подниматься по лестнице, перешагивая через осколки очков. Она была свободна. И даже в этой тьме и холоде подвала она чувствовала себя впервые за долгие годы живой. Она исполнила свою клятву: она любила его в бедности, терпела его гнев и измены. Она любила его до самой смерти. Которая их разлучила.

***

На кого ж меня покинул?

Ты же клялся мне навечно

Обещал всегда быть рядом

А в итоге жизнь конечна