Темнота — чернота

Рассвет в городе, которого нет на картах, наступает не с птицами, а с тихим, мокрым вздохом. Где-то на окраине, в доме без номера, на кровати без скрипа просыпается Золфиус. Ему двадцать девять, но если б вы увидели его сейчас — скрюченную фигуру в сером мешке бывшей футболки, спутанные серые волосы до плеч и детскую беззащитность в изгибе шеи, — вы б дали ему семнадцать, от силы восемнадцать. Он не выглядит молодым из-за ухода. Он выглядит молодым, потому что время забывает к нему прикасаться. Он садится на край кровати. Пол холодный, бетонный. Ни половичка, ни следа чьей-либо заботы. Золфиус трет лицо ладонями — костяшки тонкие, бледные, как у восковой куклы. Чёрные глаза открываются. В них нет сонной теплоты. Они уже пусты, как колодец без дна. В ванной нет света. Ему он и не нужен. Золфиус достает из-под раковины глиняную плошку. Там — смола. Настоящая, сосновая, тягучая, цвета янтаря, который слишком долго пролежал в земле. Он набирает её горстью — липко, тепло, пальцы слипаются — и умывается. Смола застывает на скулах, на лбу, на веках тонкой коркой. Кожа перестаёт дышать. Но Золфиусу и не нужно, чтобы она дышала. Ему нужно, чтобы она не отражала свет. Затем — земля. Сухой ком из цветочного горшка, где никогда ничего не росло. Он растирает её в ладонях, превращая в пыль, и втирает в щёки, в шею, в ключицы. Земля цепляется за смолу, делая лицо похожим на старую фреску, осыпающуюся с храмовой стены. Последний штрих — зола. Он выгребает её из печки, где прошлой зимой сжёг свои старые записи. Мелкая, серая, пахнущая горелыми буквами. Золфиус припудривается золой, как пудели — тальком. Теперь он матовый. Теперь он не блестит. Теперь в него нельзя вцепиться взглядом. Перед мутным осколком зеркала он замирает. На лице — ни единой эмоции. Ни отвращения, ни боли, ни удовлетворения. Процесс. Всего лишь процесс. Он берёт бритву — опасную, старую, с костяной ручкой — и проводит по голове. Не глядя. Рыжие, седые, русые — любые, кто посмел вырасти за ночь, падают на пол мелким сором. Золфиус ненавидит цвет. Цвет — это примета. Примета — это взгляд. Взгляд — это проклятие. «No los necesito», — шепчет он одними губами. Голоса у него почти нет. Только шёпот, похожий на шуршание сухой листвы по асфальту. Он одевается. Тёмные брюки — старые, выцветшие до цвета «пыль на стекле». Они не чёрные и не серые, они — отсутствие определённости. На коленях мешковато, внизу широкие. В таких удобно сидеть на корточках в углу, когда кто-то плачет и рассказывает тебе про измену, смерть или пустоту в груди. Золфиус слушает всех. Он не кивает, не вздыхает, не даёт советов. Он просто есть. И этого хватает. Чёрные туфли — но они не блестят. Они матовые, стоптанные, как снег в феврале: когда-то белый и чистый, а теперь серое месиво у обочины. Но он называет их чёрными, потому что другого слова не подобрать. Шнурки завязаны на два узла — чтобы не распустились, пока он будет стоять под дверью чужой квартиры, пока ему будут выливать в грудь часы бесполезных признаний. Причёска — никакая. Потому что волосы просто падают на плечи, не зная расчёски. Профиль — никакой. Нос обычный, подбородок обычный, губы тонкие, сжатые в линию. Если попросить свидетеля описать его через час после встречи, свидетель скажет: «Был кто-то серый. Или нет. Кажется, высокий? Не помню». Эмоциональность — ноль. Не потому, что он бездушен. А потому, что эмоции — это цвет. Радость — жёлтая. Горе — синее. Гнев — красный. А Золфиус не хочет, чтобы его видели. Он хочет быть стеной, на которую падает тень. Углом комнаты. Пустым стулом.

***

Он выходит из дома. Небо серое, воздух сырой. Золфиус идёт по тротуару, сутулясь так, будто несёт на спине невидимый мешок с чужими тайнами. Люди проходят мимо, не замечая. Иногда — задевают плечом. Но не извиняются. Потому что извиняются перед теми, кого видят. А Золфиуса не видят. В кармане — мятый листок. Он вытаскивает его, хотя знает текст наизусть. Пальцы, ещё липкие от смолы, разглаживают бумагу. Он читает шёпотом, двигаясь по пустому переулку: — Oscuridad, oscuridad, oscuridad ... Escóndeme del mal de ojo. Escóndeme del mal de ojo. Escóndeme del mal de ojo Эти слова — не молитва. Это формула. Заклинание, выточенное годами одиночества и чужой боли. Он произносит их ровно три раза. Ни больше, ни меньше. И каждый раз последнее «ojo» падает в пустоту, как камень в колодец. Теперь его никто не проклянёт. Потому что он больше не человек. Золфиус делает шаг — и его фигура теряет чёткость. Ещё шаг — плечи расплываются. Ещё — и он становится пятном. Кляксой. Тёмной, влажной, не имеющей формы. Клякса не живёт. У неё нет пульса, нет дыхания, нет страха. Но она и не умирает. Она просто есть. Она может втечь в любую щель, улечься на дно сумки, растянуться по стене подвала. Вследствие чего его не проклянешь. На неживое порчу не нашлёшь. Попробуй-ка прошепчи порчу на камень. На тень. На лужицу серого масла на асфальте. Кляксу даже к чёрту не пошлёшь — потому что чёрт не примет заказ на то, чего и так уже почти нет. В таком виде — расплывчатой тенью на серой стене — Золфиус добирается до скамейки в конце аллеи. Там уже сидит женщина в синем пальто. Она плачет. Она его не видит. Но чувствует, что рядом кто-то есть. Кто-то, кто не уйдёт. Кто-то, кто не спросит: «А ты сама в этом виновата?» Клякса тихо течёт по земле, подползает к её ногам и замирает. Женщина вздыхает — первый спокойный вздох за три дня — и начинает говорить. Говорит, говорит, говорит. О муже, о деньгах, о том, как перестала спать. Клякса не отвечает. Она слушает. Потому что клякса — лучший психолог. У неё нет лица, на которое можно обидеться. Нет голоса, который мог бы осудить. Нет эмоций, которые могли бы утомить. Когда женщина замолкает и, вытерев слёзы, уходит, Клякса остаётся на скамейке ещё на минуту. Потом медленно собирается в форму. Проступают плечи, руки, сутулая спина. Открываются чёрные глаза. Золфиус проводит ладонью по лицу — стирает невидимую грязь — и идёт домой. Завтра утром он снова проснётся. Умоется смолой. Намажется землёй. Припудрится золой. Потому что быть кляксой — единственный способ оставаться рядом, когда весь мир учит тебя проклинать.