Билетик в кино

Двухтысячный год встречал Фламбо запахом маминых блинчиков и звуками старого телевизора в соседней комнате, где крутили утренний выпуск новостей. Он стоял перед зеркалом в прихожей, уже в третий раз поправляя воротник своей синей рубашки. Его синие вьющиеся волосы, мягкие и непослушные, упрямо лезли в глаза, и он то и дело смахивал их пальцами. Веки сегодня были особенно ярко подведены жёлтым — так он чувствовал себя увереннее, словно эта маленькая деталь делала его светлее изнутри. Он ждал встречи с Набнабом целую неделю. Они планировали просто гулять по городу, зайти в парк, купить мороженое — обычные, простые вещи, от которых Фламбо внутри всё трепетало. Его сердце билось быстрее при одной мысли о том, что он снова увидит эти синие волосы, эти чёрные глаза, в которых иногда, когда Набнаб улыбался, появлялись искорки, доступные лишь избранным. — Сынок! — раздался голос мамы из кухни. Она вошла в прихожую, вытирая руки о фартук. На её лице сияла загадочная улыбка. — У меня для тебя сюрприз. Тётя Лена из соседнего отдела дала мне два билета. Говорит, на какой-то новый фильм. Завтра уже не будет, а сегодня последний сеанс. Ты ведь хотел куда-то с Набнабом? Фламбо обернулся так резко, что чуть не запутался в собственных ногах. В груди что-то взорвалось радостью. Он и так будет с Набнабом, а тут ещё целых полтора часа сидеть рядом в темноте, в тепле, делить попкорн, случайно касаться плечами… Это было больше, чем он мог желать. — Мам, ты серьёзно?! — выпалил он, хватая протянутые прямоугольные бумажки. — Ой, спасибо! Спасибо-спасибо! Он чмокнул маму в щёку и уже через секунду вылетел за дверь, чуть не забыв ключи. Летний ветер ударил в лицо, растрепал его вьющиеся пряди, но он лишь улыбнулся шире. Солнце светило ярко, двор был залит золотом, и даже старые облупленные панели казались сегодня красивыми. Пробегая мимо турников, он заметил компанию пацанов с разноцветными волосами — кто-то красный, кто-то синий, а один вообще с фиолетово-зелёной башкой. Они сидели на скамейке и громко ржали над чем-то своим. Фламбо на секунду задержал взгляд, но потом махнул рукой: мало ли странных людей в этом мире. Главное — он идёт к Набнабу. Он свернул за угол, подходя к знакомому подъезду, где жил его друг, и вдруг остановился. Глаза расширились. На серой, обшарпанной стене, прямо у входа, огромными зелёными буквами было выведено: «НАБНАЛИНА». Буквы были кривыми, наспех намалёванными, но от этого ещё более наглыми. Фламбо нахмурился. Он знал сестру Набнаба — ту самую Набналину, тихую и загадочную, о которой ходили странные слухи. Но чтобы кто-то посмел написать её имя на стене… Это было уже слишком. Он подошёл ближе, рассматривая мазки, пытаясь понять, какая это краска и когда её нанесли, — явно не сегодня, края уже начали подсыхать. — О чём задумался? — раздался голос прямо над ухом. Фламбо подскочил на месте, издав короткий, почти писклявый вскрик. Он резко обернулся и увидел Набнаба, который стоял в двух сантиметрах от него с едва заметной улыбкой на лице. Синие волосы Набнаба были чуть влажными — видимо, только что из душа, а его чёрные глаза поблёскивали озорством, которое было редкостью для этого замкнутого парня. — Набнаб! Чёрт! Ты меня до инфаркта доведёшь! — выдохнул Фламбо, прижимая руку к груди, где сердце колотилось как бешеное. Но уже через секунду он рассмеялся. — Ты специально подкрался? — Ага, — Набнаб улыбнулся чуть шире. Его редко можно было застать в таком игривом настроении. — Ты так смотрел на стену, будто это «Мона Лиза». Я не удержался. Он перевёл взгляд на надпись, и улыбка с его лица сползла. Брови сошлись на переносице, а глаза потемнели. — Это ты написал? — спросил он тихо, с металлическими нотками в голосе. — Что? Нет! — Фламбо замотал головой так энергично, что его вьющиеся пряди заплясали. — Я такое вообще… Я даже не знаю, кто это мог сделать. Я просто шёл и увидел. Сам в шоке, честно. Набнаб молчал, разглядывая надпись. Его челюсть была сжата. — Кто-то посмел написать имя моей сестры, — процедил он сквозь зубы. — Если я узнаю, кто это сделал, я набью ему морду. Хорошо так набью. Фламбо невесело улыбнулся. Он знал, что Набнаб, несмотря на свою тишину и замкнутость, был тем ещё бойцом, если дело касалось семьи. Он положил руку на плечо друга — легонько, почти несмело. — Набнаб, слушай… У меня кое-что есть. Мама дала два билета в кино. На какой-то фильм, она сказала, что сегодня последний сеанс, так что… — он полез в карман и протянул бумажки. — Может, сходим? Всё равно мы хотели гулять, а там будет круто… Набнаб взял билеты, и его глаза скользнули по названию. И тут, Фламбо никогда не видел ничего подобного, лицо Набнаба преобразилось. Оно озарилось светом, глаза расширились, рот приоткрылся, и он даже перестал дышать на пару секунд. — Это не какой-то фильм, — выдохнул Набнаб, и голос его дрожал от волнения. — Это… это же премьера! Фламбо, это фильм с Банбаном! Он там в главной роли! Ты понимаешь?! Фламбо замер. Он знал это имя. Банбан — тот самый актёр с красными волосами, который снимался в драммах и мелодрамах, кумир миллионов, лицо с обложек журналов и главный герой всех девичьих грёз. И, как знал Фламбо, — главная грёза самого Набнаба. — И там, — продолжал Набнаб, не замечая, как померк взгляд его друга, — самый уникальный сюжет! Я читал про это в одном журнале. Главный герой, которого играет Банбан, будет разговаривать со зрителем. Прямо смотреть в камеру и влюбляться в тебя, в того, кто смотрит. Как в той популярной книге! Это же гениально! Он говорил и говорил, и его слова лились потоком, как будто плотину прорвало. Фламбо слушал, кивая, и внутри него что-то тихо и болезненно сжималось. Он знал, что Набнаб фанатеет по Банбану. Он знал, что этот актёр — идеал для его друга, та самая звезда, на которую тот равняется и о которой мечтает. Но видеть это воочию — этот восторг, этот блеск в глазах, которого не было даже когда они встречались — было невыносимо больно. — Пойдём скорее! — Набнаб схватил Фламбо за рукав и потащил его в сторону кинотеатра, даже не оглянувшись на надпись. — Мы опоздаем! Они шли через город, и Набнаб не умолкал ни на секунду. Он рассказывал о каждом фильме с Банбаном, о том, как тот играет, какие у него жесты, как он смотрит в кадр. Фламбо шёл рядом, смотрел на его синие волосы, которые колыхались на ветру, на его профиль, освещённый закатным солнцем, и его собственное сердце разбивалось на мелкие осколки. «Как же мне сказать тебе? — думал Фламбо. — Как сказать, что я люблю тебя? Что я готов смотреть на тебя вечность, даже когда ты смотришь на другого?» Он не перебивал. Он лишь изредка вставлял «угу» и «да, конечно», потому что его голос мог сорваться.

***

Кинотеатр был старым, который, наверняка, помнил советские времена. В зале было темно и прохладно — спасительный контраст с жарой на улице. Они нашли свои места почти в центре, и Фламбо сел слева, а Набнаб справа. Между ними стоял подлокотник, но Фламбо всё равно чувствовал тепло, исходящее от тела друга. Они купили огромное ведро попкорна и две газировки. Набнаб тут же зарылся рукой в попкорн, но его взгляд уже был прикован к экрану, где шла реклама. Когда свет погас и начался фильм, Фламбо почувствовал, как сердце его забилось чаще. Только не от фильма. На экране появился Банбан. Красные волосы, спадающие до плеч, чёрные глаза, которые, казалось, пронзали душу, белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Он улыбнулся — и Набнаб рядом с Фламбо громко выдохнул, словно только что нырнул в ледяную воду. Фильм действительно был необычным. Главный герой периодически поворачивался к зрителю, говорил с ним прямо в кадр: «Ты меня слышишь? Ты видишь, что я чувствую?». И каждый раз, когда это случалось, Набнаб замирал, переставал жевать попкорн, его рука застывала в воздухе, а глаза становились огромными, как у ребёнка, увидевшего чудо. Фламбо смотрел на него. Смотрел, как свет от экрана играет на его лице, как его чёрные глаза отражают движения Банбана, как его губы чуть приоткрыты в благоговейном молчании. «Ты даже не смотришь на меня, — подумал Фламбо, и в горле застрял ком. — Ты смотришь на него. На того, кто даже не знает, что ты существуешь. А я здесь, рядом. Я дышу тобой. Я каждую секунду хочу коснуться твоей руки». На экране началась драматичная сцена — главный герой признавался в любви зрителю, его голос звучал проникновенно, и в зале кто-то всхлипнул. Набнаб сидел не шевелясь, даже не моргая. А Фламбо сидел и смотрел на профиль Набнаба. Он видел, как дрожат его ресницы, как он слегка облизывает губы, когда Банбан делает особенно красивый жест. Он видел каждую эмоцию, каждое движение. Он замечал, как Набнаб непроизвольно подаётся вперёд, когда на экране крупный план лица актёра. Попкорн остывал, но Фламбо было всё равно. Он не съел ни одной горсти. Он просто держал ведро, как будто оно было щитом, защищающим от этой боли. Когда фильм закончился и зажглись тусклые лампы, Набнаб первым вскочил с места. Его глаза сияли. — Фламбо! — выпалил он, хватая друга за плечи. — Ты видел?! Ты это видел?! Как он говорил с нами! Как он смотрел! Боже, это лучший день в моей жизни! Спасибо тебе! Спасибо огромное! Он тряс Фламбо, и тот слабо улыбнулся. — Да… здорово, — выдавил он. — Он правда… хорош. — Хорош? Да он гениален! — Набнаб отпустил его и начал выходить из зала, всё ещё говоря без остановки. — Ты заметил, как он сделал паузу перед тем, как сказать фразу? Это же высший пилотаж! И тот момент, когда он посмотрел прямо в камеру, я аж дыхание затаил! А ты? Тебе как? Тебе понравилось? Фламбо шёл за ним по коридору. Голос Набнаба эхом разносился по пустому холлу. — Ну… — начал Фламбо, но Набнаб перебил его, захлёбываясь восторгом: — А эта сцена с письмом! Боже, как он читал! Это было так реалистично, так проникновенно! Он проживал каждое слово! Я прямо чувствовал всё, что он чувствует! Ты представляешь, как он репетировал? Он же вживался в роль на сто процентов! Фламбо остановился. Он понял, что не может ответить ни на один вопрос. Потому что он не видел этих сцен. Он не видел, как Банбан читал письмо. Он не заметил, как тот сделал паузу. Он не запомнил ни одной детали. Он видел только Набнаба. Его застывшее лицо, его руки, сжимающие подлокотник, его губы, шепчущие что-то вслед за героем. Набнаб обернулся, заметив, что Фламбо отстал: — Ты чего? Идём! — Иду, — ответил Фламбо, и его голос дрогнул. — Просто… задумался. Они вышли на улицу, и вечерний воздух ударил в лицо. Над городом зажигались огни, а вдалеке слышалась музыка — там, у старого клуба, опять гуляли до утра. — Фламбо, — Набнаб вдруг посмотрел на него серьезнее. — Тебе правда не понравилось? Ты какой-то молчаливый. Фламбо поднял на него глаза, и в них стояла такая тоска, что Набнаб опешил. — Понравилось, — тихо сказал Фламбо. — Очень. Набнаб, я… я могу сказать тебе что-то? Набнаб нахмурился: — Конечно, говори. Фламбо открыл рот. В груди всё сжалось в тугой узел. Он смотрел в эти чёрные глаза, в эти синие пряди, которые освещал уличный фонарь, и хотел сказать: «Я люблю тебя. Только тебя. Я смотрел на тебя весь фильм. Я всегда смотрю только на тебя». Но слова застряли в горле. — Я… я хотел сказать, что рад, что мы пошли, — выдохнул он вместо этого. — Ты так счастлив. Это главное. Набнаб улыбнулся — той тёплой улыбкой, которая была только для Фламбо, и хлопнул его по плечу: — Ты лучший друг, знаешь? Пойдём, я угощаю тебя лимонадом. Он пошёл вперёд, а Фламбо остался стоять на секунду, глядя ему в спину. И в его груди тихо, как шелест бумаги, разбилась ещё одна маленькая надежда. «Как же тебе сказать, — прошептал он одними губами, глядя на удаляющуюся синюю макушку. — Как же мне тебе сказать…» А где-то за гаражами, в темноте, мелькнул фиолетово-зелёный силуэт и раздался его звонкий смех, но Фламбо даже не обернулся. Он смотрел только на Набнаба, который светился от счастья — счастья, подаренного другим человеком, тем, у кого были красные волосы и чёрные глаза, и которого никогда, никогда не будет рядом.