Глава 1

      Пробуждение после "смерти" всегда было внезапным и болезненным. Джону казалось, будто его грубо вырвали из объятий небытия, основательно поколотили и с размаху втолкнули обратно в тело. Голова раскалывалась на части, кровь грохотала в ушах и бешено пульсировала в висках, а чувство дежавю неотступно давило на разум. Интересно, были ли ощущения от первого воскрешения Мелисандры другими? Возможно, память просто стёрла те моменты...                    Каждый раз, когда кампания против Белых Ходоков затягивалась, превращаясь в нескончаемый кошмар из ледяного холода и кромешной тьмы, Сноу погружался в глубокую депрессию. Мысли о том, чтобы просто сдаться и больше никогда не возвращаться, становились всё соблазнительнее. Однако стоило ему очнуться в относительно тёплой комнате Чёрного Замка, почувствовать знакомую шершавость лежанки под голой задницей и увидеть преданного Призрака – как тьма в душе начинала рассеиваться, а будущее казалось уже не таким безнадёжным.       Сколько раз он уже умирал? От стрелы, копья, меча Белого Ходока или гниющих рук их слуг – Сноу давно сбился со счёта. Кажется, количество этих "перерождений" перевалило за дюжину, но кто их считал? Логика подсказывала, что повторяя одни и те же действия в каждом цикле, глупо надеяться на другой результат. И всё же, каков был выбор? Продолжать борьбу – сначала с Болтонами, затем с Королём Ночи, пытаться собрать и защитить семью, надеясь, что в этот раз случайная стрела или копьё какого-нибудь новобранца не отправят его на очередной круг ада.       Первое возрождение особенно ярко запечатлелось в памяти. Тогда, полный уверенности в собственной неуязвимости, он рвался проучить Рамси Болтона. Вместо этого получил дюжину стрел в грудь и остался лежать рядом с телом брата между двух армий. Урок получился жестоким, но недостаточно.       Во второй попытке он действовал осторожнее: собрал отряд на самых быстрых лошадях и помчался спасать Рикона сразу после его освобождения. На этот раз удалось укрыть брата, но ценой значительных потерь – вражеские лучники косили его людей, а болтоновская кавалерия пыталась окружить. Когда армия под командованием сира Давоса наконец подоспела, Сноу уже получил три стрелы в тело, Рикон сломал ногу, упав с лошади, и они оказались в самой гуще сражения. Кто именно доставил ему последний удар в тот день – сейчас уже не важно.       Когда Джон впервые осознал, что победа над Рамси потребует жертвы Рикона, он напился накануне битвы. А всем известно: бухой генерал – горе для солдат. Но, к удивлению самого Джона, в тот раз это сыграло ему на руку. Будучи не в состоянии возглавить армию, он невольно выиграл достаточно времени, чтобы Санса достала из под юбок армию Долины и самого Петира Бейлиша. Именно они и одержали победу над Болтонами. Однако зачатки репутации Джона как лидера Севера были безвозвратно уничтожены.       На Большом совете в Винтерфелле лорды и леди смотрели на него как на предателя и чуть ли не братоубийцу. Его связи с одичалыми вызывали такое негодование, что многие готовы были распотрошить его живьём и развесить его внутренности на ветвях Сердце-Древа. Лишь заступничество Сансы спасло его от неминуемой расправы. Но интриги за власть на Севере оказались куда интереснее для лордов, чем угроза Белых Ходоков. Когда Стена пала, никто не был готов встретить эту ужасающую реальность. Всё закончилось слишком быстро.       «Лежал бы так весь день», — подумал Джон, игнорируя затекшие ноги и пробирающий холод, который начинал проникать под кожу. Лежать голым в самом северном замке Вестероса — не самая блестящая идея, но сейчас Сноу казалось, что он находится в тёплом Винтерфелле, где можно безмятежно валяться в постели, откладывая завтрак и утреннюю тренировку.       «Стоит только встать, и всё начнётся снова: Давос явится с видом крайней озабоченности, Мелисандра будет выспрашивать, что он видел за гранью, и не передал ли ей Владыка Света какое-нибудь новое послание через его скромную персону». На самом деле, Джон просто устал. Если подсчитать все свои «перерождения», которые давно уже не поддаются учёту, то получается, что он бесконечно сражается, погибает, воскресает, снова сражается, замерзает насмерть, сгорает заживо и снова сражается. И так уже десять лет.              «Если я всё равно умру, а потом воскресну, может, потратить эту жизнь на отдых? Уехать в Дорн или Простор, а может, даже в Эссос. Или пробраться в Королевскую Гавань, проникнуть в Красный Замок и перерезать всех Ланнистеров, до кого смогу добраться». Такие мысли посещали его уже не раз, но Джон прекрасно понимал, что ничего этого делать не станет, по крайней мере, в ближайшие несколько жизней. Малодушно сбежать, бросив Сансу на милость болтоновского чудовища? Оставить Брана — который теперь и не Бран вовсе — разгребать проблему Белых Ходоков в одиночку? Не повидаться с Арьей? Да и путешествовать с такой жуткой мордой Призрака, надеясь остаться незамеченным, — это смешно. А без верного волка он и с места не сдвинется.       Тем временем головная боль почти стихла, сердце больше не рвалось из груди, а чувство собственного безумия отступило куда-то на задворки сознания. Это значило, что пора вставать и попытаться не оказаться снова в этой комнате, на этой лежанке.       Джон всё ещё не открывал глаз, но образ помещения в котором он лежал намертво въелся в его разум. Оно было простым до безобразия: серые каменные стены, покрытые тонкой паутиной трещин, словно кожа столетнего мейстера Эйемона. Углы комнаты терялись в полумраке, где тени собирались в причудливые формы, будто шептались о чём-то своём, древнем и недобром. Воздух был сырым, с лёгким привкусом плесени и хвои, принесённым снаружи. В углу стоял грубый деревянный стол, на котором лежала кружка, забытая кем-то давным-давно — её содержимое давно высохло, оставив лишь коричневатый налёт на дне. За окном, закрытым плохо пригнанными ставнями, слышался завывание ветра, который, казалось, пытался пробраться внутрь, чтобы разделить с Джоном его одиночество.       За дверью периодически раздавались шаги — размеренные, но настойчивые. Наверное, это Давос. Он ходит туда-сюда, терпеливо поджидая, когда же Сноу наконец очнётся. В его шагах слышалась уверенность, словно он не сомневался, что Джон обязательно вернётся к жизни. И эта неизменная вера старого морехода почему-то вызывала у Джона одновременно благодарность и лёгкое раздражение.       «Ещё сто ударов сердца, и встаю», — мелькнула предательская мысль. «Нет, встаю немедленно. Отдохну когда-нибудь потом. Может быть, досплю после казни предателей».